Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Шевченко Р. Молдавское национальное движение XIX в. — каким оно было? Заметки на полях новой книги В.Я. Гросула

Эта тема была и остается слабо разработанной учеными-историками советского и постсоветского периода в Молдове. В первом случае потому, что во времена СССР руководство страны не хотело обострять отношения с союзной по СЭВ и ОВД Румынией, для которой изучение данного комплекса вопросов было крайне неприятно, ставя под сомнение официальную версию формирования румынского государства. Во втором случае потому, что она подогревает территориальные претензии Венгрии, Болгарии и Украины к Румынии и стимулирует антирумынские настроения в Молдове. Хотя некоторые работы по ней стали появляться в самой Румынии.

Тем не менее такие работы, хотя и очень редко, но всё же появлялись. Последней по времени следует считать вышедшую в 2014 г. в Кишинёве работу известного российского историка молдавского происхождения Владислава Гросула, сына первого Президента АН Молдовы Якима Гросула «Молдавское движение до и после образования Румынии (1821–1866)». Это исследование включает в себя предисловие автора, три главы, по 4 параграфа в каждой, и послесловие. Первоначально В. Гросул, по собственному признанию, намеревался остановиться только на периоде от восстания Тудора Владимиреску (1821 г.) до падения А. И. Кузы (1866 г.), но затем пришел к необходимости дополнить его предысторией: о том, как зарождалось молдавское самосознание, о его происхождении, последующей эволюции, особенностях. «Нет ни одного специалиста по истории Молдавии и Румынии, который бы не интересовался вопросом происхождения молдаван. И я относился к их числу, десятилетиями наблюдая за дискуссиями по этой сложнейшей проблеме, сложнейшей не только с научной точки зрения. Вот и я решил изложить свои взгляды и по этой проблеме», — пишет автор монографии (с. 4–5).

Первая глава, «К истории молдавского самосознания» повествует о проблемах этногенеза молдаван; отдельный параграф посвящен этногенезу румынского народа. Автор приводит некоторые венгерские и румынские источники, повествующие о происхождении слов «молдаване» и «Молдова», указывая, что существуют различные версии их возникновения: «тюркская», «иллирийская», автохтонная и др. В. Гросул также обращает внимание на то, что термин «Молдова» присутствует и в языках некоторых стран вне нынешней территории Румынии, например в пределах современной Чехии. В. Гросул признает, что ранее являлся сторонником теории континуитета, однако в дальнейшем стал придерживаться «иллирийской» концепции, положительно оценивая работу молдавского журналиста Е. Паскаря, опубликовавшего недавно работу «Неизвестная Молдавия», в которой содержатся подтверждения этой концепции. В. Гросул приходит к выводу, что «первоначально появились молдаване, а лишь затем название рек Молдова и Молдава, а далее и Молдавское государство и провинция Молдауа в Чехии. Наименование страны изначально было Молдава, а не Молдова. Так страна называлась на латинском, славянском, итальянском, польском, французском, немецком и других языках, на которых сохранились первые ее упоминания» (с. 18–19).

В параграфе «Молдавский народ» В. Гросул приводит немало свидетельств средневековых авторов и внутренних источников Молдавского княжества, в которых применяется термин «молдаване» в качестве самоназвания основной части населения края. Одновременно он приводит примеры использования в валашских и российских (до 1812 г.), а также в бессарабских (после 1812 г.) источниках этого этнонима, подчеркивая, что речь идет именно о молдаванах, а не о румынах, и что об этом знали на Западе как до, так и после 1812 г. Молдавское самосознание, констатирует В. Гросул, сохранялось в Западной Молдове и после ее объединения с Валахией, и даже в Добрудже, которая до 1878 г. контролировалась Османской империей. Приводятся подтверждения существования как «молдавофильской» группировки среди бессарабских дворян, так и «румынофильской» части местной интеллигенции после 1878 г. В параграфе «Молдавский язык» В. Гросул кратко анализирует историографию этой предельно запутанной и крайне политизированной проблемы (еще более запутанной, чем даже термины «молдаване» и «молдавский»). Аргументами автору служат цитаты из летописцев прошлого (Г. Уреке, М. Костина, И. Некулче, а также Д. Кантемира, А. Хотиняну и др.). Но помимо этих, хорошо известных историкам данных, В. Гросул ссылается на реже используемые в исторической литературе работы итальянского лингвиста С. Амелио, румынского классика XX в. М. Садовяну и ряда других авторов. Он доказывает наличие молдавских грамматик и приводит примеры упоминания о «молдавском языке» в документах Буковины и Западной Молдовы после 1812 г. Исследователь подчеркивает: «Еще больше термин “молдавский язык” был распространен в Бессарабии и левобережном Заднестровье» (с. 43). При этом, указывает В. Гросул, романский характер языка молдаван не ставится под сомнение ни дореволюционными, ни советскими филологами.

В отдельном параграфе «Румынский народ и румынский язык» автор монографии приводит историю возникновения этого термина начиная еще со времен захвата Дакии Римской империей в 106 г. н. э., указывая, что язык молдаван назывался в разное время и «румынским, как и молдо-валашским, волошским, молдо-румынским и т. д.» (с. 47), но сам термин «румынский язык» «достоверно прослеживается на Западе от Молдавского княжества с XVI в.» (с. 50), а в самой Молдове только в XVII в. Автор выводит развитие термина «румынский язык» из противостояния православной и католической церквей в Молдове, а переход Молдовы из-под подчинения Охриду под руководство Константинополя в XVII в. считает определяющим в процессе ослабления славянского влияния и «проникновения церковных книг, отпечатанных на румынском языке» (с. 52). Несколько страниц посвящено в рецензируемой монографии тому, как, в адрес кого и при каких обстоятельствах применялся на Руси термин «румын» (как правило, пишет В. Гросул, в отношении валахов).

Вторая глава, названная «На путях к объединению», посвящена периоду 1821–1859 гг. В параграфе «Начало возрождения» автор рассказывает о непоследовательных и противоречивых реформах в Западной Молдове, проводившихся проавстрийской, прорусской и протурецкой группировками среди молдавских бояр в 1821–1829/1831 гг., от восстания Т. Владимиреску до введения «Органического регламента», имевших целью окончательную ликвидацию последствий фанариотского режима и установление режима национального правления. Внимание читателя обращается на тяжелое экономическое положение княжества и слабые возможности господарей что-то изменить в этой ситуации.

Параграф «Идеи объединения» обобщает события периода 1831–1848 гг. В нем рассказывается об экономической политике российских властей в Западной Молдове и Валахии, противоречиях молдавских и валашских бояр, описывается также политическая ситуация в Молдове и влияние на нее иностранных держав и молдавской эмиграции и студенчества, концентрировавшихся в основном в Париже, а также о влиянии представителей Арделянской (Трансильванской) школы на культурно-языковое развитие Молдовы. Это происходило потому, пишет В. Гросул, что «в Молдавии еще не существовало тогда единого литературного языка с установившимися нормами и правилами, каждый писал по-своему, нередко вводя слова и целые обороты, непонятные читателям», и «по-прежнему оставалась открытой проблема литературного языка» (с. 83). И несмотря на то что ряд молдавских представителей — К. Конаки, Г. Асаки и др., считали, что литературный язык молдаван должен пополняться из народного языка, в 1830–1840-е гг. стали всё шире распространяться тенденции, на которые ориентировались сторонники трансильванской школы, настаивавшей на термине «румынский язык» как объединяющий жителей всего Карпатско-Днестровского междуречья.

Параграф «Испытания 1848 года» В. Гросул значительно расширяет, не сводя только к событиям революции 1848–1849 гг. в Дунайских княжествах, и доводит хронологически до подписания Парижского мира 1856 г. Рассказав о предпосылках и ходе этой революции в Молдове, первоначальном успехе господаря М. Стурдзы в борьбе с оппозицией и вынужденной ввиду всеобщего недовольства его отставке в июне 1849 г., В. Гросул подчеркивает важную роль преемника М. Стурдзы, Г. Гики в укреплении унионистских тенденций в Молдове. Он отмечает, что хотя Г. Гика был родственником М. Стурдзы, образование и воспитание получил на Западе (в Вене и Париже), привлек к реформированию Молдовы «пашоптистов», т. е. деятелей революции 1848–1849 гг., среди которых было много сторонников объединения княжеств. Делал это Г. Гика даже несмотря на то что Австрия и Турция, чьи войска пребывали с 1854 г. совместно в Молдове, относились враждебно к унионистским идеям, и австрийцы «усилили цензуру и давление на унионистов», а «император Франц-Иосиф открыто говорил об опасности объединения для сохранения Трансильвании и Баната» (с. 101).

Целых 30 страниц (с. 101–131, около 1/6 всей книги) В. Гросул посвящает одному, но важному параграфу «Борьба вокруг создания единого государства», в который включает период 1856–1859 гг. (от Парижского трактата 18/30 марта 1856 г. до двойного избрания А. Кузы на престолы Молдовы и Мунтении (5 и 24 января 1859 г.)). Описываются столкновения унионистов и антиунионистов, обе группировки при этом старались апеллировать и к внешним силам, в том числе иностранной прессе: антиунионисты, среди которых было много видных деятелей культуры княжества, — Г. Асаки, К. Негруцци, историк М. Дрэгич и др. — к Турции, унионисты во главе с М. Когэлничану и В. Александри — к Англии и Франции. Обе группировки вели ожесточенную полемику и в газетах самой Молдовы. Поначалу казалось, что одерживают победу сторонники антиунионистов. Им удалось провести на пост временного правителя (каймакама) своего представителя Т. Балша, который стал постепенно отстранять с руководящих постов сторонников объединения княжеств. Однако вскоре борьба двух течений выплеснулась и на места: следом за сторонниками унии, собиравшими подписи под воззваниями в свою пользу, в те же селения приходили ее противники, с прямо противоположными текстами и обращениями. 17 февраля / 1 марта 1857 г. Т. Балш скончался, его сменил куда менее подготовленный в делах управления Н. Вогориди. Хотя при нем позиции антиунионистов в госструктурах продолжали укрепляться, но одновременно унионисты набирали вес в молдавском обществе, и это стало сказываться и на правительственных газетах. При поддержке четырех держав (Франции, России, Пруссии и Сардинии) унионисты сумели добиться отмены итогов выборов в Чрезвычайное собрание, в котором победили противники объединения, что заставило Н. Вогориди изменить свою позицию и существенно сблизиться с лагерем унионистов. В результате новые выборы в Диван принесли успех унионистам, которые теперь провели еще до конца 1857 г. решения о необходимости объединения княжеств. Парижская конференция 1858 г. пошла еще дальше, закрепив в своих решениях, хотя и с существенными оговорками, создание Объединенных княжеств Молдавии и Валахии. В октябре 1858 г. Н. Вогориди был смещен Турцией и заменен тремя новыми каймакамами, В. Стурдзой, А. Пану, Ш. Катарджиу. Первые двое были убежденными унионистами, третий держался умеренной позиции и был вскоре заменен тоже унионистом И. Кантакузино. Они выпустили обращения к населению Молдовы, уже именуя их румынами, и приступили к активному выдвижению своих сторонников на все этажи власти. Благодаря их усилиям большинство в Избирательном собрании, избиравшем господаря, оказалось у унионистов. Хотя и с некоторой задержкой ввиду борьбы разных группировок за своих кандидатов, победу одержал внезапно внесенный в список перед выборами А. И. Куза.

В главе третьей «После создания Румынии» первый параграф «Ликвидация молдавской государственности» повествует о деятельности А. Кузы в 1859–1862 гг., от избрания и до создания первого правительства Объединенных княжеств. Уделяется немало внимания проблеме принадлежности А. Кузы к масонству и избранию его в качестве господаря при поддержке вольных каменщиков. Стоит отметить, что хотя прямых данных о его принадлежности к масонству нет, румынские справочные ресурсы (например http://www.mlnar.ro/masoni-celebri) действительно однозначно указывают на А. Кузу как на одного из членов масонского братства. В дальнейшем автор анализирует меры, предпринятые А. Кузой для подлинной унификации двух княжеств и слияния их в одно государство под главенством жителей Валахии. Это новое политическое образование, пока еще «для внутреннего пользования», получило название «Румыния».

Отдельный параграф «Языковые проблемы» посвящен процессу постепенного вытеснения славянской, кириллической азбуки из официального обращения. И если поначалу речь пытались вести о параллельном применении славянского и латинского алфавитов, то позднее окончательно взяли верх сторонники латинской графики, закрепившие свой успех приказом министра внутренних дел А. Гики в январе 1862 г.

В параграфе «Церковный вопрос» рассматривается судьба Молдавской православной церкви после объединения. Поскольку именно церковь оставалась бастионом молдавских национально-культурных и языковых традиций, то А. Куза (всячески помогавший при этом католической церкви), нанес по ней в Молдове сокрушительный удар, осуществив секуляризацию национальных монастырей и конфисковав их имущество, часть церковного клира при этом бежала за Прут, в «Бессарабию». Этому не помешали даже протесты Константинопольского патриарха и осуждение законов Кузы, направленных против церкви, Константинопольским синодом как антиканонических. Это привело к расколу и разладу как среди клира, так и среди простых верующих.

Значительное место в работе занимает параграф «События 1866 года». Рассказав о растущем недовольстве политикой А. Кузы в обществе и среди знати, В. Гросул показывает обстоятельства его свержения и борьбы различных группировок за своих кандидатов на освободившийся господарский трон. В этом контексте он переходит к освещению настроений среди молдавских бояр и населения. В. Гросул выделяет здесь, ссылаясь на тогдашнего консула России в Яссах И. Лекса, три основные группы. Первая выступала за полное отделение от валахов и создание отдельной каймакамии; вторая боролась за сохранение унии, но с господарем-румыном, как и ранее; третья, хотя и ожидала решений от международной конференции, но тоже считала, что жители княжеств сами должны выбрать себе господаря. Наиболее активными оказались сторонники первой группы, которые принялись распространять антиунионистские листовки. С другой стороны, Временное правительство послало на места своих эмиссаров, которые пропагандировали унию, но население при этом раскололось, стали собираться митинги как за, так и против объединения, и напряжение в обществе начало быстро расти. Всё это привело к антиунионистской демонстрации в Яссах 3/15 апреля 1866 г., подавленной властями с многочисленными человеческими жертвами. Следствием этого, указывает В. Гросул, стал выросший поток переездов из запрутской Молдовы в «Бессарабию» (в 1859 г. выехало в Россию из Молдовы 1493 молдаванина, въехало — 853, в 1868 — соответственно 9369 и 118) и растущее недовольство молдаван.

В послесловии В. Гросул отмечает, что «и после событий 1866 г. <…> молдавское движение не прекратилось, нередко меняя свои формы» (с. 193) и молдавское культурное возрождение дополнилось политическим в виде Молдавской республики — сначала МДР, затем МАССР, МССР и, наконец, современной Республики Молдова.

Отмечая несомненно большую важность и серьезность поднимаемых в книге проблем, которые намеренно затушевываются или политизируются рядом исследователей, колоссальный труд по обобщению разных точек зрения, предпринятый в рамках относительно небольшой научной работы, значительный научный вклад, внесенный В. Гросулом в этой работе в изучение одной из самых сложных, противоречивых и запутанных проблем новой истории Румынии, нельзя не сказать также о недостатках данного исследования. На наш взгляд, они заключаются в следующем.

Комментируя действительно ценную работу журналиста Е. Паскаря (В. Гросул ошибочно именует его историком), в которой на суд общественности представлено немало новых летописных и книжных свидетельств, В. Гросул, как мы уже отметили, признает себя сторонником миграционистской, иллирийской теории происхождения романизованного населения к северу от Дуная. Оно, по мнению автора рецензируемой работы, мигрировало далее в Марамуреш, а оттуда перебралось на территорию Молдавского княжества, которое тогда находилось в процессе своего возникновения (с. 17), в том числе, получается, и на территорию современной Республики Молдова. Однако о том, кто жил на территории современной Республики Молдова к тому времени, В. Гросул не пишет практически ничего, хотя отмечает, что после ухода в 270-х гг. римской армии и администрации из Дакии «какая-то часть романизованного населения здесь оставалась» (с. 12) (напомним, что территория Молдовы кроме южной, запрутской, кстати, части не входила в Дакию и потому римской армии и администрации тут просто не было, а о современной РМ и говорить не приходится). Поэтому остается открытым вопрос, какое отношение имеет римская администрация Дакии, о которой рассказывает В. Гросул, к Молдове, где жили различные племена, в том числе свободные даки. Во-вторых, говоря о «романизованных иллирийцах», которые переселялись из-за Дуная в Марамуреш, В. Гросул в то же время признает, что «исключить наличие в Карпатах более раннего романизованного населения мы не можем» (с. 17). То есть и без иллирийцев в Карпатах могло жить романизованное население. К тому же заключению нас подталкивают и выводы, например, авторов работы «История Республики Молдова с древнейших времен до наших дней» (Кишинёв, 2002, соавторы — В. Царанов, К. Стратиевский и др.). Они пишут, говоря о VI–VII вв. н. э., что «славяне селились в Днестровско-Карпатских землях, Карпатах, Подунавье и на Балканах часто рядом или среди романизованного населения, сложившегося в период римского господства (выделено нами. — Р. Ш.)» (с. 30 указанной работы).

Говоря о положении языка молдаван в Молдавском княжестве, В. Гросул пишет, ссылаясь на авторов «Курса исторической грамматики молдавского языка», изданного в Кишиневе в 1964 г., что к середине XIV в. глотоним «молдавский язык» уже существовал (В. Гросул, с. 31). Однако, как известно, языком господарской канцелярии долгое время после создания Молдавского княжества был славянский. По неясным причинам В. Гросул не упоминает, пусть и вкратце, в силу каких причин он получил такой статус, как, почему и когда именно происходит вытеснение славянского языка и замена его в качестве официального языка господарской канцелярии молдавским. Хотя это было бы очень нелишним для данной части работы.

В монографии уделяется немало места обоснованию тезиса о том, что термин «молдавский язык» был официальным в «Бессарабии» после 1812 г., когда краем управляла царская администрация. Однако не станем забывать, что вплоть до 1828 г. у Бессарабской области был собственный, автономный статус и наличие у языка большинства населения области статуса официального — дело поэтому вполне естественное. А с появлением Румынии не только для местных жителей, но и для царской администрации появились весомые аргументы отстаивать именно термин «молдавский язык» — вопреки распространявшемуся из-за Прута термину «румынский язык». И таким образом, в действиях царских властей появился уже не только мотив уважения к местным обычаям, но и мотив гораздо более серьезный — теперь уже настаивать на термине «молдавский язык» стало политической необходимостью, чтобы противостоять иностранному влиянию. Кроме того, автор не учитывает особенностей унионистской пропаганды, которую сам неоднократно критикует на страницах работы. В ее видении защита царской администрацией термина «молдавский язык» есть нечто естественное для России, осуществлявшееся с целью умышленного отделения молдаван от румын. Поэтому унионисты как раз не слишком уделяют внимание ссылкам на источники царского периода. Куда более основательными и серьезными для них выглядят аргументы, основанные на документах более раннего периода, до 1812 г. Особенно если речь идет об иностранных источниках. А как раз этому аспекту В. Гросул уделяет несправедливо мало места.

Достаточно детально освещая позицию антиунионистского движения и называя значительный список известных деятелей литературы и искусства Молдовы, которые поддерживали его, автор указывает, что «борьба шла между двумя направлениями… между двумя партиями, одну из которых можно назвать промолдавской, а другую прорумынской» (с. 103). Однако В. Гросул не дает столь же подробного разбора аргументов унионистской концепции, и намного реже указывает конкретные персоналии унионистского лагеря. Характеризуя, в частности, унионистское движение 1848–1859 гг., В. Гросул показывает, что при Г. Гике оно поддерживалось «сверху» самим господарем, назначавшим его сторонников на ответственные посты. Затем, однако, как пишет В. Гросул «при Балше и Вогориди многие антиунионисты перетекли в различные властные структуры, унионисты же укрепились в обществе» (с. 115). Однако почему им удалось укрепиться в обществе, какие пропагандистские лозунги и доводы они при этом использовали — этот аспект освещен автором недостаточно и расплывчато, хотя ответ на этот вопрос имеет принципиальный характер. Потому что получается, что или унионисты имели в обществе и до правления их сторонника Г. Гики серьезные и влиятельные позиции, либо у них при преемниках Г. Гики вдруг появились какие-то очень убедительные аргументы, которые существенно повлияли не только на бояр, но и на часть населения. Эта проблема подлежит, на наш взгляд, более основательному рассмотрению.

Касаясь роли России в событиях 1866 г., В. Гросул пишет, что она «сыграла значительную роль в объединении Молдавии и Валахии еще со времен принятия Органических регламентов» (с. 167). Однако в чем именно выражалась эта «значительная роль» России после 1831 г., в 1840–1850-е гг., до 1859–1862 гг., какими причинами она обусловливалась, автор практически не разъясняет, а лишь упоминает, что «Франция, Россия, Пруссия и Сардиния стояли за объединение княжеств» (с. 120), а также что без России выборы Дивана 1857 г., давшие победу антиунионистам, не были бы отменены (с. 178). При ознакомлении с содержанием работы скорее можно предположить, что унионисты рассчитывали на помощь Франции, но никак не России.

Подробно рассматривая предпосылки действий антиунионистских сил в Молдове весной 1866 г. и их кульминацию — демонстрацию 3 апреля 1866 г. в Яссах, автор цитирует немало румынских исследователей, которые считают, что эти события были инспирированы Россией и даже приводит слова А. Горчакова «Мы желаем сепарации, поскольку она соответствует нашим интересам, и мы думаем, что она также благоприятна и княжествам. Но мы пойдем по фальшивому пути, если превратимся в пропагандистов» (с. 178). Эти слова, казалось бы, в немалой степени подтверждают такое мнение румынских ученых. Но тогда возникает закономерный вопрос. Если Россия сыграла значительную роль в объединении Дунайских княжеств, и делала это, получается, десятилетиями (1831–1859 гг.), а потом спустя всего несколько лет стала выступать за «сепарацию», т. е. уже разделение, то необходимо хотя бы относительно подробно пояснить, почему произошел такой радикальный поворот, какую эволюцию претерпели взгляды России на проблему объединения, чем эти перемены объясняли государственные мужи России того времени, включая прежде всего министра иностранных дел А. Горчакова. Но этот вопрос на страницах монографии не рассматривается.

Вместе с тем, придавая большое значение затронутой в работе весьма актуальной проблематике, мы считаем, что она будет способствовать лучшему пониманию вопросов, связанных с развитием национального самосознания у жителей Дунайских княжеств в середине XIX в. и позволит более глубоко оценить поистине революционный переворот, произошедший в течение всего нескольких десятилетий в умах и сердцах немалой части населения Молдовы и Валахии.

В заключение настоящей рецензии мы хотели бы подчеркнуть, что намерение В. Гросула восстановить по документам историю молдавского национального движения в Румынии после 1866 г. представляет колоссальный интерес для исследователей, так как эта тема почти не исследовалась в трудах ученых-историков. Поэтому публикации по этому вопросу станут новым словом для специалистов по истории нового времени, в частности историков-балканистов.

128