Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Потехина И.П. Relatio relationis causa : повседневная жизнь средневековья глазами философа Леонида Петрушенко

Рец.: Петрушенко Л. А. Повседневная жизнь средневековой Европы. М.: Молодая гвардия, 2012. 367[1] с.: ил. (Живая история: Повседневная жизнь человечества)

 Культура западноевропейского средневековья — как в целом, так и в отдельных ее аспектах — уже не раз становилась предметом пристального внимания со стороны историков, при этом не только зарубежных, но и отечественных. Не раз в научной литературе под разными углами и с разных сторон исследовались вопросы средневековой ментальности, религиозных и эстетических воззрений, повседневной жизни, политико-правовых отношений — словом, всего того, что составляет этот неповторимый и бесконечно привлекательный для историка-медиевиста (да и не только для него) мир средневековья. Наверное, именно поэтому, обнаруживая на полке книжного магазина новую книгу под весьма амбициозным названием «Повседневная жизнь средневековой Европы», мы подсознательно ожидаем от нее какого-то научного откровения, новых взглядов, трактовок, неординарных умозаключений и выводов, сопоставимых с достижениями предшествующей медиевистической историографии. Примерно таковы были и мои ожидания от книги, вышедшей из-под пера философа, специалиста по вопросам естествознания Леонида Петрушенко — автора, в кругу историков неизвестного, но тем не менее «пробившегося» со своим трудом в знаменитую научно-популярную серию «Живая история: Повседневная жизнь человечества» московского издательства «Молодая гвардия» [Петрушенко, 2012]. Однако ожидания и реальность совпадают не всегда…

Первые тревожные мысли относительно характера книги начали возникать уже при прочтении небольшого предисловия, составитель которого, В. Эрлихман, приоткрывает завесу тайны над личностью автора [Эрлихман, 2012: 6–9]. От В. Эрлихмана мы узнаем, что Леонид Аврамиевич Петрушенко (далее Л. П.) — ныне покойный профессор кафедры философии Государственной академии управления им. С. Орджоникидзе, в молодости оставивший ради философских штудий техническую специальность, человек, увлеченный философией науки и техники Нового времени [Петрушенко, 1999] и в качестве особого хобби собиравший материал по истории средних веков. При этом, стремясь объяснить мотивы, побудившие издательство к публикации рукописи Л. П., автор предисловия обещает нам сразу много — и оригинальный подход к освещению средневековой эпохи (базирующийся, правда, отчасти на «устаревших, восходящих еще к XIX веку представлениях» [Эрлихман, 2012: 9]), и доступный («а иногда даже вдохновенно-поэтический» [Эрлихман, 2012: 8]) язык, и понятное для современных читательских масс изложение забытых или игнорируемых, «полуопальных» в советские годы (когда и происходило написание книги) историографических трудов. Подобные формулировки не на шутку интригуют — в особенности в соседстве с утверждением о том, что при решении всех интересующих вопросов автора (Л. П.) «неизбежно подвела бы нехватка исторических знаний», и потому, сознавая это, он «построил “доказательную” часть работы на цитатах из произведений классиков медиевистики» [Эрлихман, 2012: 8]. «Воодушевленная» такими привходящими замечаниями, я поспешила обратиться непосредственно к тексту книги.

Сразу отмечу, что композиция работы Л. П. достаточно проста. В ней мы имеем дело с введением, в весьма эмоциональной манере объясняющим смысл исследования средневековья [Петрушенко, 2012: 10–25], и четырьмя главами, посвященными соответственно средневековому человеку и его мироощущению («Человек» [Петрушенко, 2012: 26–148]), власти и ее пониманию в рамках средневекового феодального общества («Власть» [Петрушенко, 2012: 149–175]), католической церкви — блюстительнице феодальных устоев («Церковь» [Петрушенко, 2012: 176–261]) и, наконец, школе («Школа» [Петрушенко, 2012: 262–353]), интерпретируемой вообще (т. е. почти без различия школ и университетов) как очаг подавляемой, но всё равно, назло всем развивающейся научной мысли. Заключение в книге, что интересно, отсутствует как таковое, и потому понять, сделал ли автор какие-либо выводы на основании рассмотренного материала, практически невозможно.

Обращаясь к введению — важнейшей, «установочной», части любой научной работы, — читатель почти с ходу сталкивается с некоторой временной неопределенностью предмета и объекта планируемого исследования. Хронологические рамки средневековья в представлении Л. П. размыты и неясны, и единственное, что хоть как-то задает временные параметры этой эпохи, — это четкое, категорическое и безапелляционное противопоставление ее и предшествующей ей античности (эпохи «солнечно-голубой, замкнутой на себя, холодно-скульптурной» [Петрушенко, 2012: 13–14] и, судя по таким эпитетам, знакомой автору только по картинкам из «Мифов Древней Греции»; см. также [Петрушенко, 2012: 12, 68–69]). Главной отличительной чертой средних веков в этом противопоставлении (чертой, благодаря которой «мы — евроазиаты — чувствуем себя “как дома” не в античности, а в варварском средневековье» [Петрушенко, 2012: 13]) в тексте провозглашается двойственность. Однако дать определение понятию «средние века» на основе этой базовой характеристики автор не может и, как кажется, даже не пытается. Ему достаточно констатации того, что в истории человечества имеет место такая удивительная эпоха тотального раздвоения и вечных контрастов [Петрушенко, 2012: 14–17]. При этом обещанный в предисловии «вдохновенно-поэтический язык» нисколько не помогает ни самому Л. П., ни тем более читателю, а скорее наоборот. Оказываясь на поверку не вдохновенным и не поэтическим, а по-философски витиеватым и (выражусь со всей возможной лояльностью) причудливым, он непомерно отягощает книгу и превращает текст в поток ходульных выражений и сомнительного качества литературных оборотов. Чего стоит одна только «не скованная плотинами нега прекрасных речных тел Сены и Дуная, Роны и Рейна, покоящихся в объятиях мужественных гигантов — горных хребтов» [Петрушенко, 2012: 14].

Сложности преследуют Л. П. и в случае с дефиницией понятия «культура», которое он, по его же словам, пытается построить на основе собственно средневекового понимания этого явления (если таковое вообще как-то понималось и теоретически осмысливалось в указанный период), одновременно соотнеся его с упомянутой выше двойственностью эпохи. Результатом становится выявление в средневековом мире не одной, а двух культур: «сокровенной» (демократической, по выражению автора) и «явной», государственно-официальной, коллективистской по своей природе и исходящей от церкви и властных структур. Обе эти культуры, по мысли Л. П., сосуществуют, взаимодействуют и противостоят друг другу на всем протяжении средних веков. При этом если первая «генетически связана с индивидуализмом и его последующим капиталистическим выражением в экономике, то вторая столь же тесно генетически связана с социализмом, в том числе и с таким, какой представляет собой <…> тот культ государства и национального единства <…>, который так ярко выразился в сталинизме и фашизме» [Петрушенко, 2012: 24]. Последнее замечание если и не разоблачает напрямую замыслы автора, то по крайней мере заставляет крепко задуматься и усомниться, интересны ли для него сами по себе средние века или же весь дальнейший текст сулит нам только более или менее завуалированную сублимацию его квази-диссидентского недовольства советской действительностью? Впрочем, переходя к содержательным частям труда, мы уже вскоре обнаруживаем, что построение вольных исторических аналогий — это отнюдь не самая большая проблема данной книги.

Главной особенностью монографии Л. П. (и одновременно особенностью его «авторского метода, о котором нас предупреждал В. Эрлихман), бросающейся в глаза уже с первых страниц первой ее главы является ее полная и откровенная компилятивность и цитатность. Не будет преувеличением сказать, что вся книга целиком состоит из цитат, причем цитаты эти оказываются подчас весьма обширными — до целой страницы, а то и до полутора (см. напр. [Петрушенко, 2012: 208–209, 214–215]). Некоторые рассуждения и сюжеты из прочитанных работ Л. П., правда, излагает и своими словами, однако в этих случаях справочно-библиографический аппарат не дает нам возможности установить, откуда почерпнута та или иная мысль, взят тот или иной факт (например [Петрушенко, 2012: 270, 271]). В некоторых частях книги цитаты из разных работ (а иногда и из одной и той же) следуют друг за другом единым потоком, лишь изредка перемежаясь незначительными авторскими связками (так сказать, «подводками»). При этом компоновка этого цитатного материала никак не соотносится ни с происхождением и временем написания «препарируемого» историографического труда, ни с идеологическими установками его создателя (об источниковой базе и различиях в методологии исследования речи не ведется вовсе). По сути дела, Л. П. не различает (разве что поименно) советских авторов и досоветских, отечественных и зарубежных, профессиональных историков и мастеров популярного жанра. К. Маркс без каких-либо оговорок может соседствовать в тексте с П. М. Бицилли, А. Я. Гуревич и М. М. Бахтин — с авторами догматизированных советских учебников Е. А. Косминским и О. Л. Вайнштейном, писатель В. Скотт — с историком Н. И. Кареевым. Старая и очень старая научная литература (середины — второй половины XIX в.), выводы и даже терминология которой уже давно скорректированы и пересмотрены, без разбора смешивается и используется наравне с литературой середины XX в. (наглядный тому пример: параграф «От Возрождения к Реформации» [Петрушенко, 2012: 138–145]). В результате складывается впечатление, что историография истории средних веков вообще видится Л. П. некоей единой и неделимой глыбой, статичной и недифференцируемой — посему цитаты из нее можно выхватывать и «подшивать» друг другу свободно и просто, лишь бы подходили по смыслу и содержанию.

Впрочем, к счастью для нашего автора, круг привлекаемых им сочинений сравнительно невелик. Это дает ему возможность не углубляться в некоторые особо сложные историографические вопросы — связанные, например, со становлением культуры Возрождения — и, следовательно, не запутаться в них, представляя на суд читателя простую (более соответствующую его идее двойственной средневековой культуры) схематичную картинку из советских учебников, а не какие-нибудь сложные концептуальные построения, например Г. Фойгта и Я. Буркхардта [Петрушенко, 2012: 138].

Книги, выступившие «донорами органов» для сочинения Л. П., в самом деле, можно пересчитать по пальцам. Главным источником информации для него стали «Категории средневековой культуры» А. Я. Гуревича [Гуревич, 1972], на основе которых написана вся первая часть книги («Человек») и некоторые фрагменты третьей и четвертой частей («Церковь» и «Школа»). Из 517 ссылок, имеющихся в справочно-библиографическом аппарате Л. П., 120 — ссылки на «Категории» (сюда включаются и ссылки на книги, цитируемые А. Я. Гуревичем, но Л. П. напрямую, очевидно, незнакомые). Второй по цитируемости (55 ссылок) можно назвать работу «Очерки по истории народной школы в Западной Европе» дореволюционного автора Н. В. Сперанского [Сперанский, 1896], благодаря которой стало возможным составление раздела о средневековой образовании. 53 ссылок удостоился немецкий историк Г. Эйкен, цитаты из книги которого [Эйкен, 1907] вкупе с цитатами из «Основ средневековой религиозности» Л. П. Карсавина [Карсавин, 1915], «Средневековых реформаторов» А. Гаусрата [Гаусрат, 1900], «Ведьмы» Ж. Мишле [Мишле, 1912] и некоторых других книг легли в основу раздела о церкви. Около 40 цитат было взято из книги «Элементы средневековой культуры» П. М. Бицилли [Бицилли, 1919]. В «арсенале» Л. П., кроме того, оказались сочинения Г. Белова [Белов, 1912], В. И. Герье [Герье, 1891], А. К. Дживелегова [Дживелегов, 1907], С. В. Ешевского [Ешевский, 1870], В. Зомбарта [Зомбарт, 1924], К. А. Иванова [Иванов, 1900; 1907], Ф. Кардини [Кардини, 1987], Ж. Ж. Руа [Руа, 1898] и др.

Не вдаваясь в рассуждения по поводу явной «случайности» некоторых из этих работ (чего стоит хотя бы привлечение детских книжек К. А. Иванова), отмечу одну характерную черту авторской библиографии. В перечне использованной литературы, помещенном в конце книги, читатель не найдет ни одной работы, опубликованной после 1987 г. [Петрушенко, 2012: 365–366]. Это означает, что в период с 1987 до 2004 г. (года смерти автора) рассматриваемый текст ни разу не подвергался ни корректировке, ни какому-либо дополнению, хотя активизация медиевистических исследований в нашей стране на рубеже советского и постсоветского периодов вполне позволяла видоизменить и расширить — даже на основе того же цитатного принципа — некоторые его разделы (в частности неоправданно маленький и куцый раздел о власти). Можно ли на основании этого наблюдения сделать вывод о том, что к своей работе Л. П. относился так же, как и ко всей историографии средних веков — как к чему-то конечному и незыблемому? Или же в его планы с самого начала не входило широкое обнародование собственного труда?

Однако вернемся от этих вопросов к непосредственному содержанию книги Л. П. Перечисляя сочинения, легшие в основу одного или сразу нескольких ее разделов, я не оговорила одного важного обстоятельства, характеризующего главную тенденцию в отборе автором цитатного материала. Основным наполнением большинства приводимых цитат являются разнообразные отвлеченные, теоретические рассуждения — описание средневекового мировосприятия в целом, парадоксов мышления средневековых людей вообще — но никак не конкретные аспекты их жизни и деятельности (даже интеллектуальной, созерцательной), которым, собственно говоря, и подобает само название «повседневность». Единственная конкретика (о сложностях с которой опять же предупреждал В. Эрлихман) — это конкретика, почерпнутая из тех же историографических сочинений и вклинивающаяся в текст в исключительно иллюстративных целях, когда автору необходимо наглядно подтвердить или расцветить тот или иной, особенно дорогой его сердцу теоретический постулат. Так, например, в подтверждение тезиса об искусственности христианской религиозной и социальной доктрины, лицемерии и фальши официальной католической церкви приводится длинные перечень (взятый, очевидно, у Г. Эйкена (?)) матримониальных союзов, заключенных между малолетними супругами [Петрушенко, 2012: 201–202] (так якобы проявлялась лживость церкви в отношении брака и брачных отношений). Той же цели служит и тщательно воспроизведенное описание конкретных случаев отречения от мира и добровольных страданий, пропагандируемых церковью [Петрушенко, 2012: 192–193], по мнению автора, навязывавшей средневековому человеку усредненное массовое мировосприятие. А о двойственности городской культуры, вырастающей из средневекового деревенского быта, но несущей в себе ростки будущего капиталистического мира, по мысли Л. П., должны свидетельствовать выбранные из книг Г. Белова [Белов, 1912] и С. Ешевского [Ешевский, 1870] зарисовки из жизни городских нечистот с одной стороны и зажиточного бюргерства — с другой. Однако почти во всех этих случаях узость привлеченной автором историографии и необходимость (в силу скудости собственных исторических знаний) следовать за цитируемыми работами играют с Л.П. весьма неприятную шутку. Приводимые им (да и то с чужих слов) примеры фрагментарны и локальны, а стремление обобщить основанные на них выводы для всей средневековой Европы велико. В результате умозаключения, почерпнутые, к примеру, у А. Я. Гуревича и основанные на анализе скандинавских реалий, проецируются на другие европейские страны, опыт развития немецких городов, в красках описанный Г. Беловым, произвольно экстраполируется на остальной средневековый мир, практически как одно целое рассматриваются с опорой на дореволюционного автора Н. С. Суворова [Суворов, 1898] все европейские университеты…

Со сложностями фактологического плана тесным образом связаны уже отмеченные мной ранее (применительно к введению книги) проблемы с дефиницией некоторых понятий, относящихся к изучению средневековья. Так, к примеру, будучи знакомым не только с традиционной марксистской трактовкой феодализма, но и с его определением, данным школой Анналов, — а значит, и с тем, что и с какого момента можно обозначать подобным термином в рамках средневековой действительности, — Л. П. ничтоже сумняшеся обнаруживает развитый феодальный строй (и даже «феодальную вольницу») в Шотландии IX–XII вв. и в Норвегии того же периода [Петрушенко, 2012: 156]. Не вполне четко ощущает он и различие между городской культурой, куртуазной рыцарской культурой и культурой Возрождения. При прочтении соответствующих параграфов (например «Возрождение: экономика и личность» [Петрушенко, 2012: 125–138]) вообще складывается впечатление, что для него любые «носители культуры, любящие выпить и поболтать» (выражение позаимствовано им у Л. П. Карсавина [Карсавин, 1915: 21]) уже сами по себе глашатаи гуманизма (независимо от того, где и когда имели место эпизоды выпивки и болтовни). Наконец, недостатком конкретно-исторических знаний, очевидно, можно объяснить и целый ряд разбросанных по тексту книги мелких фактических, грамматических и иных ошибок — начиная от превращения христианства в государственную религию Рима в 313 г. [Петрушенко, 2012: 177] и провозглашения тамплиеров нищенствующим (sic!) орденом [Петрушенко, 2012: 200] и заканчивая «кантонистами» (комментирующими Св. Писание) [Петрушенко, 2012: 257] и абсолютно невообразимым определением глагольной формы «sum» [Петрушенко, 2012: 288] (ошибок в латинских, греческих, итальянских словах в книге вообще великое множество [Петрушенко, 2012: 26, 28, 64, 86, 130, 131, 286, 306, 307, 338, 340, 342 и пр.]).

Второй существенной проблемой, с которой читатель может столкнуться в монографии Л. П., следует признать ее неоднозначное идеологическое наполнение. С пренебрежением отзываясь во введении о марксистской периодизации истории, о примитивности и схематизме в восприятии марксистами исторического процесса, автор вместе с тем не предпринимает ничего, чтобы порвать со схемой (этой «односторонней и мертвой абстракцией» [Петрушенко, 2012: 13–14]) и сформулировать новый, свободный от догматизма, взгляд на средневековье и его культуру. Более того, многочисленные замечания и оговорки, рассеянные по тексту книги (да и само использование вне какой-либо критики идеологизированных научных трудов советского времени), недвусмысленно свидетельствуют о самой что ни на есть марксоидности его собственных философско-исторических воззрений. То и дело на страницы «Повседневной жизни…» прорываются термины и понятия, привычные для марксистской философии истории. Здесь и общественно-экономические формации (эквивалент «всякого общества в широком смысле слова» [Петрушенко, 2012: 53]), и противостоящие друг другу классы [Петрушенко, 2012: 56, 85], и навязчивый подсознательный поиск некой социальной, культурной или любой иной революции, которую можно было бы «ввернуть», скажем, между средневековьем и Возрождением в Италии, где, по мнению автора, в процессе культурного развития наблюдался «резкий разрыв с прошлым» [Петрушенко, 2012: 143]. С особенной яростью (в духе официальной советской историографии) обрушивается Л. П. на католическую церковь — защитницу феодальных порядков и идеологических норм, с помощью своей искусственной доктрины стремящуюся, по его мнению, обезличить людей средневековья, изгнать из них всё индивидуалистическое и земное и подчинить их. В свою очередь, ведовство и ереси закономерным образом представлены в его книге как некая стихийная и не вполне осознанная оппозиция церковному догматизму, в известном смысле роднящая колдунов и еретиков с гуманистами (sic!) [Петрушенко, 2012: 245, 250]. Насколько искусственны при этом могли быть еретические учения или ведовские практики, Л. П. не задумывается, для него любое сопротивление церкви — это уже хорошо, любой еретик или колдун симпатичнее папы римского.

Впрочем, нам остается только догадываться, чем на самом деле объяснялись подобные агрессивные выпады в адрес одной из главных «системообразующих» сил средневекового мира. Позволю себе предположить, что философско-исторические (и политические) взгляды Л. П. носили характер весьма эклектичный. Не умея отказаться от стереотипов, укоренившихся в его сознании за годы освоения (а затем преподавания) вузовских курсов истмата и диамата, он в то же время постепенно осознавал неестественность современного ему советского партийно-государственного и общественного устройства. В этом смысле отношение к католической церковной иерархии (а заодно и к феодальному государству) становилось для него своеобразной проекцией его отношения к советской партийной верхушке (наверняка представлявшейся ему в виде такой же лицемерной геронтократии, как и церковь) [Петрушенко, 2012: 280, 281, 284]. В свою очередь, в еретических движениях и прочих видах народного протеста можно было бы запросто увидеть отражение собственного подспудного диссидентства… Такое истолкование авторских взглядов кажется вполне правдоподобным, особенно если учесть неоднократно встречающиеся в тексте вольные или невольные (?) параллели и аналогии между реалиями средневековыми и советскими (наиболее показательно здесь сравнение сталинской репрессивной системы и инквизиции [Петрушенко, 2012: 256]). Да и сама двойственность, позиционируемая автором как главная характеристика средневекового мира, в конечном итоге, в завершающих разделах книги всё чаще описывается в выражениях, более подходящих для аллегорического портрета советской эпохи, нежели для средневековья. Для примера здесь достаточно взглянуть хотя бы на один авторский абзац:

«Во второй половине средневековья мы присутствуем при том, как всё более углубляется и расширяется пропасть между официальными жизнью и поведением, богословской мудростью, реальным смыслом и интересами, с одной стороны, а с другой — жизнью и поведением неофициальными, реальными, мудростью житейски-бытовой, смыслом здравым и жизненно необходимым. Официальная личина, сакральная маска, навязанная системой и идеологией средневековья, постепенно сползает с физиономии этого общества, обнажая его всё более и более узнаваемые нами сегодня, реальные, жизненные интересы и структуры, образующие истинное лицо этого общества. И это лицо, хотя бы за то что оно выделяется на общем фоне, — всё более и более осуждается медленно отживающим средневековым обществом» [Петрушенко, 2012: 297] (см. также [Петрушенко, 2012: 298–299]).

Всё это вновь и вновь заставляет читателя задаваться весьма неприятными (в контексте рецензирования) вопросами. Какова на самом деле была цель написания рассматриваемой книги? И кто в действительности ее автор: не умеющий абстрагироваться от своих симпатий и антипатий, наивно, но честно интересующийся средневековьем «самодеятельный» историк или же публицист, избравший средние века всего лишь в качестве «полигона» для разоблачения недостатков совсем другой эпохи?

Последним, но отнюдь не менее значимым и важным поводом для критики Л. П. и его творения можно назвать его специфическое восприятие времени и фактической хронологии. Сразу отмечу, что памятуя об изначальной технической специализации автора («получил специальность “радиомеханик авиационный”» в Пермском авиационно-техническом училище [Эрлихман, 2012: 7]), я в принципе была готова к тому, чтобы встретить в его работе разнообразные хронологические парадоксы и некоторое (незначительное, как я надеялась) количество того, что принято именовать анахронизмами. Ведь не секрет, что в глазах большинства технарей (в особенности молодых — студентов и выпускников технических вузов) всякое выражение, записанное цифрами, подчиняется в первую очередь математическим правилам, а то, что от перемены мест слагаемых может пострадать датировка событий, для них не очень существенно. Однако столкнуться с подобным пониманием времени и истории в сочинении уже зрелого, умудренного опытом человека, профессора, доктора наук, в течение многих лет после своего технарского студенчества читавшего гуманитарные курсы, было более чем удивительно.

С первых же параграфов книги читателя буквально наповал сражает невероятное количество временных кульбитов и скачков, которые авторская мысль совершает на пути от столетия к столетию (подчас минуя 3–4 столетия промежуточных), от эпохи к эпохе и даже от цивилизации к цивилизации (см. напр. [Петрушенко, 2012: 63, 187, 326]). На страницах «Повседневной жизни…» господствует невообразимое нагромождение и смешение — даже в рамках компактных тематических фрагментов текста — разновременных реалий, понятий, исторических фактов. В конечном счете по мере прочтения разделов монографии возникает ощущение, что к средневековой эпохе Л. П. относится примерно так же, как и к медиевистической историографии, — как к некой статичной, более-менее однородной «глыбе», единому временному массиву, обладающему почти неизменными характеристиками, в рамках которого можно произвольно перемещаться, сопоставляя и связывая между собой абсолютно любые события и явления. Именно такое отношение позволяет ему проиллюстрировать рассказ о становлении городской культуры и торжестве ее идеалов над церковными догмами (sic!) в XIII в. с помощью цитаты из Рабле [Петрушенко, 2012: 131]. И именно оно побуждает его рассматривать эволюцию и особенности религиозного сознания позднего средневековья (под которым, по его мнению, понимается тот же XIII в.) на примере биографии… Бернара Клервоского [Петрушенко, 2012: 221–222]. И подобных анахронизмов в книге можно найти немало. Некоторые из них выглядят настолько обескураживающе, что читателю остается только гадать, стал ли он жертвой авторских хронологических вольностей или неумело построенного нарратива («Еще Лютер жалуется на то, что в его время считалось позором, если ученый человек женился <…> А в XIV веке женитьбе одного венского профессора современники не могли подыскать другого объяснения, кроме сумасшествия» [Петрушенко, 2012: 265]; см. также [Петрушенко, 2012: 263, 274 и пр.]).

Заметные проблемы создает автору и уже отмеченная ранее неопределенность самих хронологических рамок средневековья, которое то «расплывается», захватывая XVII в. (а иногда и XVIII в.) [Петрушенко, 2012: 275], то снова сжимается, когда автор внезапно обнаруживает «отживающее средневековое общество» в XIII столетии [Петрушенко, 2012: 297–298]. Внутренние границы отдельных этапов средневековой эпохи также не определены. И хотя в тексте время от времени и встречаются выражения «раннее средневековье», «позднее средневековье», то, что за ними скрывается — равно как и специфика каждого отдельного этапа, — по-видимому, остается непонятным даже для самого Л. П. (иногда он вовсе делит средневековье на «половины»).

Между тем наличие какой бы то ни было, пусть даже размытой, хронологической привязки для событий, зафиксированных в книге Л. П., уже является большой удачей. Ведь некоторые явления средневековой культуры на ее страницах возникают вовсе вне какого-либо хронологического контекста и как будто бы без причины. Приведу лишь несколько примеров:

«Для средневековья очень характерны автобиографии в форме исповеди» [Петрушенко, 2012: 77].

«Одной из характернейших черт средневекового общества было гостеприимство» [Петрушенко, 2012: 99].

«В средние века в индивидуализации личности и ее сознания большую роль играла такая категория человеческого отношения, как “простота” (simplicitas). Особенно тяготел к ней францисканский орден — может быть потому, что эта простота была присуща его основателю, святому Франциску» [Петрушенко, 2012: 133].

«В средние века розга была популярнейшим, широчайше распространенным воспитательным средством» [Петрушенко, 2012: 279].

«Итак, средневековая школа давала своим питомцам в течение многих сотен лет под громким названием “семи свободных наук” всего лишь умение говорить и писать по-латыни, немножко права и прикладной логики, немного арифметики и календарной астрономии, фантастическую географию и очень много пения» [Петрушенко, 2012: 296].

Всё это в совокупности говорит о явной неисторичности авторского мышления. Ценность каждого конкретного факта, необходимость встраивания его в определенный исторический ряд остаются для него пустым звуком. Методологические принципы исторической науки ему неведомы… Тем не менее, несмотря на все высказанные замечания — а они наверняка должны были возникнуть и у редакции на стадии подготовки книги к печати — сочинение Л. П. оказалось опубликовано как раз в исторической серии, к тому же уже известной изданием целого ряда профессиональных исторических трудов [Пастуро, 2001; Эрс, 2007 и др.]. Именно об этом обстоятельстве мне и хотелось бы сказать несколько слов в завершение данной рецензии.

Практически с самого начала чтения монографии Л. П. становится очевидно, что перед нами отнюдь не научный и, к сожалению, даже не научно-популярный труд. Рассматриваемую книгу можно сравнить скорее с рефератом — обширным, дотошно исполненным, корректно оформленным, но всё же рефератом, о котором, должно быть, втайне мечтает любой студент, осваивающий историю и культуру средневековой Европы, например в рамках вузовского курса культурологии. При этом тот факт, что текст, как уже отмечалось выше, не претерпел никаких изменений в 1990-х — начале 2000-х, да и вообще «залежался» в рукописном виде, недвусмысленно говорит о том, что автор осознавал эту заведомую вторичность собственной работы. Причины, побудившие его собирать материал по истории средних веков, вполне понятны (всякое позитивное хобби достойно реализации). Отчасти ясны и мотивы наследников автора, спустя годы решивших увековечить имя и труд своего покойного родственника. Непонятными остаются только резоны издательства, принявшего рукопись «Повседневной жизни…» к публикации, да вдобавок еще и в такой зарекомендовавшей себя серии. Понимали ли редакторы «Молодой гвардии», что именно они собираются представить широкой публике? — Вероятно, да (подтверждением тому отчасти может служить «извиняющееся» предисловие В. Эрлихмана). Сознавали ли они последствия этого своего шага? — Скорее всего, нет. Между тем, публикация подобного текста отнюдь не способствует популяризации медиевистических штудий (как об этом сказано всё в том же предисловии), а напротив, может безнадежно дискредитировать хороший издательский проект и достойную в целом книжную серию. И уж вдвойне обидно становится от того, что читатель, неискушенный в вопросах исторической науки (и медиевистики в частности), прочитав в аннотации, что Л. П. — «историк и философ», если и не воспримет его книгу как эталон исследовательской работы, то запросто может поверить, что историю пишут именно так…

References

Belov G. fon. Gorodskoj stroj i gorodskaja zhizn' srednevekovoj Germanii / Per. s nem. M.: Izd-vo M. i S. Sabashnikovyh, 1912.

Bicilli P. M. Jelementy srednevekovoj kul'tury. Odessa: Gnosis, 1919.

Dzhivelegov A. K. Srednevekovye goroda v Zapadnoj Evrope. SPb.: Brokgauz–Efron, 1902.

Eshevskij S. V. Zhenshhina v srednie veka v Zapadnoj Evrope // Eshevskij S. V. Sochinenija. Ch. 1–3. M.: K. Soldatenkov, 1870. Ch. 3.

Gausrat A. Srednevekovye reformatory / Per. s nem. SPb.: L. F. Panteleev, 1900. T. 1–2.

Ger'e V. I. Srednevekovoe mirosozercanie // Vestnik Evropy. 1891. № 1–4.

Gurevich A. Ja. Kategorii srednevekovoj kul'tury. M.: Iskusstvo, 1972.

Ivanov K. A. Srednevekovyj gorod i ego obitateli. 2-e izd. SPb.: Tipo-lit. M. P. Frolovoj, 1900.

Ivanov K. A. Srednevekovyj zamok i ego obitateli. 3-e izd., dop. SPb.: Tipo-lit. M.P. Frolovoj, 1907.

Jejken G. Istorija i sistema srednevekovogo mirosozercanija / Per. s nem. SPb.: Tip. M.I. Akinfieva, 1907.

Jerlihman V. Puteshestvie v srednevekov'e // Petrushenko L. A. Povsednevnaja zhizn' srednevekovoj Evropy. M.: Molodaja gvardija, 2012. S. 6–9.

Jers Zh. Povsednevnaja zhizn' papskogo dvora vremen Bordzhia i Medichi. 1420–1520 / Per. s franc. M.: Molodaja gvardija, 2007. (Zhivaja istorija: Povsednevnaja zhizn' chelovechestva).

Kardini F. Istoki srednevekovogo rycarstva / Sokr. per. s ital. M.: Progress, 1987.

Karsavin L. P. Osnovy srednevekovoj religioznosti v XII–XIII vekah, preimushhestvenno v Italii. Pg.: Tip. «Nauchnoe delo», 1915.

Mishle Zh. Ved'ma / Per. s fr. M.: Sovremennye problemy, 1912.

Pasturo M. Povsednevnaja zhizn' Francii i Anglii vo vremena rycarej Kruglogo stola / Per. s franc. M.: Molodaja gvardija, 2001. (Zhivaja istorija: Povsednevnaja zhizn' chelovechestva).

Petrushenko L. A. Lejbnic: Ego zhizn' i sud'ba. M.: Jekon. gaz.; Jekonomist, 1999.

Petrushenko L. A. Povsednevnaja zhizn' srednevekovoj Evropy. M.: Molodaja gvardija, 2012. (Zhivaja istorija: Povsednevnaja zhizn' chelovechestva).

Rua Zh. Zh. Istorija rycarstva / Per. s fr. SPb.: I.I. Ivanov, 1898.

Speranskij N. V. Ocherki po istorii narodnoj shkoly v Zapadnoj Evrope. Vozniknovenie narodnoj shkoly. Stroj zapadnoevropejskogo obrazovanija v srednie veka. M.: Tov-vo tipografii A.I. Mamontova, 1896.

Suvorov N. S. Srednevekovye universitety. M.: Tipo-lit. t-va I. N. Kushnerev i Ko, 1898.

Zombart V. Burzhua. Jetjudy po istorii duhovnogo razvitija sovremennogo jekonomicheskogo cheloveka / Per. s nem. M.: Gos izd., [1924].

 

Библиографический список

Белов Г. фон. Городской строй и городская жизнь средневековой Германии / Пер. с нем. М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1912.

Бицилли П. М. Элементы средневековой культуры. Одесса: Гносис, 1919.

Гаусрат А. Средневековые реформаторы / Пер. с нем. СПб.: Л. Ф. Пантелеев, 1900. Т. 1–2.

Герье В. И. Средневековое миросозерцание // Вестник Европы. 1891. № 1–4.

Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М.: Искусство, 1972.

Дживелегов А. К. Средневековые города в Западной Европе. СПб.: Брокгауз–Ефрон, 1902.

Ешевский С. В. Женщина в средние века в Западной Европе // Ешевский С. В. Сочинения. Ч. 1–3. М.: К. Солдатенков, 1870. Ч. 3.

Зомбарт В. Буржуа. Этюды по истории духовного развития современного экономического человека / Пер. с нем. М.: Гос изд., [1924].

Иванов К. А. Средневековый город и его обитатели. 2-е изд. СПб.: Типо-лит. М. П. Фроловой, 1900.

Иванов К. А. Средневековый замок и его обитатели. 3-е изд., доп. СПб.: Типо-лит. М.П. Фроловой, 1907.

Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства / Сокр. пер. с итал. М.: Прогресс, 1987.

Карсавин Л. П. Основы средневековой религиозности в XII–XIII веках, преимущественно в Италии. Пг.: Тип. «Научное дело», 1915.

Мишле Ж. Ведьма / Пер. с фр. М.: Современные проблемы, 1912.

Пастуро М. Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола / Пер. с франц. М.: Молодая гвардия, 2001. (Живая история: Повседневная жизнь человечества).

Петрушенко Л. А. Лейбниц: Его жизнь и судьба. М.: Экон. газ.; Экономист, 1999.

Петрушенко Л. А. Повседневная жизнь средневековой Европы. М.: Молодая гвардия, 2012. (Живая история: Повседневная жизнь человечества).

Руа Ж. Ж. История рыцарства / Пер. с фр. СПб.: И.И. Иванов, 1898.

Сперанский Н. В. Очерки по истории народной школы в Западной Европе. Возникновение народной школы. Строй западноевропейского образования в средние века. М.: Тов-во типографии А.И. Мамонтова, 1896.

Суворов Н. С. Средневековые университеты. М.: Типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и Ко, 1898.

Эйкен Г. История и система средневекового миросозерцания / Пер. с нем. СПб.: Тип. М.И. Акинфиева, 1907.

Эрлихман В. Путешествие в средневековье // Петрушенко Л. А. Повседневная жизнь средневековой Европы. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 6–9.

Эрс Ж. Повседневная жизнь папского двора времен Борджиа и Медичи. 1420–1520 / Пер. с франц. М.: Молодая гвардия, 2007. (Живая история: Повседневная жизнь человечества).

[*] Здесь: реферат ради реферата (лат.).

241