Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Писарев Е.Н. Французский квадрат. Солдаты поневоле из Эльзаса и Лотарингии в военном плену на Тамбовщине

В 1998 году под Тамбовом на местах массовых захоронений военнопленных, умерших в лагере № 188, был открыт мемориальный комплекс. Представители Франции обозначили место предполагаемых захоронений уроженцев Эльзаса и Лотарингии как «французский квадрат».

 

1.

                                                                                                                 

В конце 80-х годов в Тамбов приехал корреспондент немецкого журнала «Шпигель», который интересовался лагерем № 188 НКВД СССР для военнопленных и интернированных. Где именно располагался лагерь, он не знал, но слышал, что «где-то под Тамбовом». В те предзакатные для СССР времена власти публично не признавались в существовании лагеря, чем ставили себя в неловкое положение. На Западе на этот счёт имелась довольно точная информация. Там издавались книги о судьбе военнопленных лагеря № 188, публиковались воспоминания бывших заключённых, исторические исследования.

Несколько позже в Тамбов из Франции впервые приехал представитель ассоциации «Узники Тамбова» Жан Тюэ, чтобы на месте узнать подробности о судьбе своих соотечественников (уроженцев Эльзаса и Лотарингии), умерших в плену, посетить места, где и он отбывал плен. Побывать на станции Рада, к которой был «привязан» лагерь, ему не удалось, а о доступе к лагерным архивам говорить и вовсе не приходилось.

В 1990 году агентство Франс Пресс распространило совместное коммюнике ассоциации помощи французам, пропавшим без вести в СССР, и ассоциации «Узники Тамбова», в котором говорилось, что в 1943-1945 годах в общих могилах в лесу у станции Рада захоронено более 10 тысяч эльзасцев и лотарингцев, умерших в лагере № 188. На это сообщение откликнулась газета «Известия», сдержанно подтвердившая информацию французской стороны. Вскоре у автора этих строк появилась возможность познакомиться с документами лагеря № 188, которые хранились в Государственном архиве Тамбовской области (далее ГАТО), и опубликовать в местной газете «Послесловие» очерк «Рада, Потьма, тьма ГУЛАГа». (Газета «Послесловие» № 4, 1990 г.)

 

2.

В 30-е годы под Тамбовом неподалёку от станции Рада были развёрнуты летние военные лагеря для сборов резервистов, учений и формирования воинских соединений. В декабре 1941 года после разгрома немцев под Москвой в лагерь стали поступать бойцы РККА «в целях выявления среди бывших военнослужащих Красной Армии, находившихся в плену и в окружении противника, изменников родине, шпионов и диверсантов». С конца января до начала декабря 1942 года лагерный фильтр, по различным источникам, здесь прошли от 17 до 22 тысяч бойцов и командиров Красной Армии. Согласно современным исследованиям, основывающимся на архивных документах, большинство после проверки органами НКВД было направлено в распоряжение тамбовского горвоенкомата для прохождения дальнейшей службы в войсках. Известно, однако, что 5 647 военнослужащих были направлены на работы в Подмосковный угольный бассейн или в Камышинский и Тульский спецлагеря (ГАТО. Ф. Р-3444. Оп.1. Д. 3. Л. 28, 29).

 

Рада

К концу 1942 г. специализация лагеря изменилась, и в декабре сюда поступили первые военнопленные. А после Сталинградской битвы, когда в плен попали многие десятки тысяч солдат вермахта и союзных Германии армий, их поток возрос. В основном это были итальянцы и румыны - доля немцев, поступивших в лагерь, была невелика. Итальянцев пленили после успешного наступления под Воронежем, а большое количество румын объясняется тем, что в Сталинграде основной удар советские войска нанесли по румынским частям. Пленные поступали в лагерь обмороженными, больными, истощёнными, поэтому зима 1942-43 годов для многих стала последней. Особенно велика была смертность среди итальянцев - она доходила до 68 процентов. (ГАТО. Ф. Р-3444. Оп. 1. Д.7. Л. 136.)

 

Рада

По данным, которые приводит со ссылкой на архивные документы заведующий кафедрой российской и всеобщей истории Тамбовского государственного университета имени Г. Державина профессор Юрий Мизис, за весь 1943 год через Радинский лагерь прошло 24 780 человек, из которых умерло 9 385 человек («Война и люди: «мы» и «они» на изломе Второй мировой». Сборник научных статей. Тамбов, 2016 г. Стр. 125). Но вот «Доклад о состоянии лагеря № 188», в котором приведены данные о смертности среди военнопленных в 1943 году. Январь - умерло 1464 человека. Февраль - 2581. Март - 2770. Апрель - 1811 человек. Ближе к лету смертность пошла на убыль. Всего с января по ноябрь 1943 года в лагере умерло, как указано в документе, 14433 человека (ГАТО. Ф. Р-3444. Документы управления лагеря № 188 НКВД СССР).

 

Рада

Разнобой в численности погибших объясняет другой документ. 1 февраля 1943 года начальник управления НКВД по делам военнопленных и интернированных генерал-майор госбезопасности Сопроненко отдает распоряжение начальнику лагеря № 188 старшему лейтенанту госбезопасности Евдокимову: «В записках по поводу движения военнопленных впредь выражение “умерло” военнопленных заменяйте выражением “отгружено”» (ГАТО. Ф. Р-4148. Документы управления лагерей Тамбовской области, отдел по делам военнопленных и интернированных при УНКВД по Тамбовской области). И этот документ ставит под сомнение информацию, содержащуюся во всех последующих документах «о движении военнопленных».

Кроме этого, с января по апрель 1943 г. существовал Хоботовский лагерь № 56, территориально относившийся к г. Мичуринску, - сообщает в своём докладе сотрудник Государственного архива Тамбовской области Татьяна Кротова, - о котором в нашем архиве нет подробных сведений, известно только, что в нём умерло более 12200 военнопленных, и было решено ликвидировать его как непригодный для их содержания» («Социальная история Второй мировой войны». Материалы международной конференции. Тамбов, 2017. Стр. 303).

Значительное количество умерших вообще не попадало в лагерную статистику – они погибли на этапе. Железнодорожные составы с военнопленными шли до лагеря неделями. Вагоны не отапливались, пленных практически не кормили. Перед прибытием на Раду состав делал остановку на станции Цна, где трупы умерших в пути сгружали на платформу и закапывали неподалёку, на краю Петропавловского кладбища. Ни прибывшими в лагерь, ни «отгруженными» они в отчёты не попадали, поэтому количество не вернувшихся из плена и не совпадает с количеством умерших.

Рада

Рисунок военнопленного

Рисунок военнопленного

Рисунок военнопленного

Итальянец, командир транспортного взвода лейтенант Андреа Йемма попал в плен под Воронежем в январе 1943 года. «Уже в конце декабря мы поняли, что дела наши плохи, что надо готовиться к отступлению. Но русские нас опередили – они перешли в наступление раньше, чем мы предполагали. В моём распоряжении было несколько автомобилей с запасом горючего. Я предложил своим товарищам грузиться, подбадривал их словами, что бензина хватит аж до Испании…» (Здесь и далее цитируется по рукописи А. Йеммы из личного архива автора).

Андреа Йемма

Но сам Андреа отступить не успел – автоматной очередью его ранило в обе ноги. От смерти его спасла русская женщина, втащившая раненого с мороза в тёплую избу, а затем его забрали представители Красной Армии.

«Месяц мы провели на полу какого-то склада, а потом нас повезли в тыл. В нашем вагоне было человек 60 – обмороженных, раненых и здоровых. Каждое утро часовой открывал двери и мы сгружали покойников, а он их пересчитывал, чтобы знать, на сколько меньше сухарей нам полагается. Поездка длилась не меньше двух недель. В Тамбов мы прибыли только весной…».

Итальянскому лейтенанту повезло. В Тамбове он сразу же попал в госпиталь, который упоминается в служебной записке начальника управления НКВД по Тамбовской области А.О. Лещука. «Госпиталь размещён в кирпичном трёхэтажном здании типа казарм в бывшем Тамбовском пехотном училище, не имеет печного отопления, центральное водяное отопление не работает. Водопровод и канализация неисправные, вода имеется с большими перебоями и только на первом этаже, канализация совершенно не работает. В зимних условиях вода совершенно не поступает, и её приходится возить с реки. Большинство окон госпиталя не имеют стёкол и вторых рам». (Государственный архив социально-политической истории Тамбовской области, ГАСПИТО. Ф. 1045 Оп.1. Д. 3845. Л. 26).

Но Андреа Йемма выжил и в этих условиях, и вскоре его перевели в лагерь № 188. «Путь от станции Рада до лагеря для многих стал дорогой смерти, - вспоминает он. - Военнопленные были настолько ослаблены, что иные не могли передвигаться самостоятельно. Мы с ещё одним итальянцем буквально тащили на себе лейтенанта Коллеса. В какой-то момент он окончательно повис на нас. Я говорю ему, что нам тяжело, просил его, чтобы он как-то сам помогал себе передвигаться. Но лейтенант молчал, и тут мы поняли, что он умер. Конвоир деловито спихнул его тело на обочину дороги…».

В августе 1998 г. профессор, президент Европейского института юридической и экономической кооперации Андреа Йемма приехал в Тамбов, где мы с ним и познакомились. Он свободно говорил и писал по-русски, сам перевёл на русский свои воспоминания, и уже несколько лет жил в Москве, где консультировал российское правительство по вопросам нотариата. В архиве ему даже удалось познакомиться со своим учётным делом, на котором стоял гриф «Сов. секретно». Из дела узнал, что в Тамбове он попал в госпиталь № 2599, и попросил меня выяснить, где госпиталь располагался, и в тот же день отбыл в Москву.

Наведя справки, я без особого труда выяснил, что госпиталь и ныне располагается на территории известной мне воинской части, о чём и сообщил ему по телефону. «Сегодня же выезжаю в Тамбов, - сказал он, - встречай».

Ситуация складывалась деликатная. Попасть на территорию воинской части, минуя КПП, было невозможно, а на получение официального разрешения, во-первых, ушло бы время, а, во-вторых, иностранцу проще было отказать, чем разрешить. И тогда я рискнул. На КПП, предъявив дежурному офицеру удостоверение корреспондента «Российской газеты», где я тогда работал, сказал, что мой спутник, ветеран войны (о том, что он ветеран итальянской армии, разумеется, умолчал), хотел бы посмотреть на госпиталь, где врачи спасли ему жизнь. Дежурный недоверчиво посмотрел на элегантного невысокого господина – и разрешил.

Добротное кирпичное здание госпиталя за полвека не изменилось. Йемма сразу же узнал пристройку, где располагалась кухня, рассказал, как он с голодухи наелся там сырого картофеля, и как ему было плохо после этого. И расплакался…

В тот же день гостя из Италии ждал ещё один сюрприз – я познакомил его с Любовью Ивановной Лариной, которая пятнадцатилетней девчонкой работала в госпитале санитаркой, когда там лечился Йемма. Итальянского лейтенанта она, конечно же, не помнила, но они вместе вспомнили имена врачей, условия жизни в госпитале. А вечером Йемма пригласил нас в ресторан. Они вспоминали прошлое, пели дуэтом русские песни, которых Йемма знал множество. А потом Любовь Ивановна пела песню, незамысловатые слова которой я записал.

 

Мне столетьем казались минуты,

Шёл по-прежнему яростный бой,

Медсестра, дорогая Любаша,

Подползла, прошептала: «Живой…»

И взвалила на девичьи плечи,

И во фляге согрелась вода.

Жаркий бой и ранение в ногу

Не забыть ни за что никогда…

 

Записывал и пытался примерить к Йемме судьбу солдата из знаменитого стихотворения Михаила Светлова «Итальянец» про справедливую пулю. Пытался, но не получалось. И, слава богу, что пуля оказалась не роковой.

Андреа Йемма в центре. Сейчас запоют

 

3.

В конце 1943 г. в лагерь начали поступать первые французы – уроженцы Эльзаса и Лотарингии, а также люксембуржцы и бельгийцы. А в январе 1944 г. начальник лагеря № 188 получил от заместителя начальника Управления НКВД СССР комиссара госбезопасности Сопроненко распоряжение, в котором, в частности, говорилось: «Единственная национальность, которая сосредотачивается только в Вашем лагере, это французы, бельгийцы и люксембуржцы. По мере возможности в зимних условиях они из всех лагерей будут стягиваться в Ваш лагерь» (ГАТО. Ф. Р-3444. Документы управления лагеря № 188 НКВД СССР).

Для понимания того, как граждане союзного государства оказались в советских лагерях, есть смысл обратиться к истории Франции.

В 1815 г. в ходе подготовки Венского конгресса обсуждался вопрос и о возможном присоединении части Эльзаса и Лотарингии к Пруссии. Но этому категорически воспрепятствовал российский император Александр I, и спорные территории остались за Францией. И когда в 1870 г. Франция объявила войну Пруссии, эльзасцы и лотарингцы встали под ружьё вместе с остальными французами, но были разбиты менее чем за два месяца. По Франкфуртскому договору, подписанному в мае 1871 г., большая часть Эльзаса и Лотарингия отошли Пруссии. Несколько тысяч жителей аннексированных территорий перебрались вглубь Франции, а оставшиеся за несколько десятилетий сильно онемечились.

Из Первой мировой войны Европа вышла основательно потрепанной, а победа Франции и союзников имела горький привкус иприта и фосгена. Жители Эльзаса и Лотарингии встретили французские войска как освободителей, положивших конец кровопролитной войне. Но к поверженной Германии победители не были великодушны, и за унижение 1871 г. Франция, как известно, вынудила Германию подписать в 1918 г. ещё более унизительный Версальский договор. По этому случаю в Париже был воздвигнут монумент, надпись на котором гласила: «Здесь 11 ноября 1918 года была сломлена преступная гордыня германской империи, побеждённой свободными народами, которые она пыталась поработить».

После Первой мировой войны французы мечтали о мире, а Германия о реванше. И он случился в 1940 г. Оккупировав Францию, немцы сочли Эльзас и Лотарингию своим «французским трофеем», а монумент о «преступной гордыне» по приказу Гитлера взорвали.

В августе 1942 г. Гитлер из-за больших потерь на Восточном фронте и по настоянию гауляйтеров Бюркели и Вагнера объявил о призыве под знамёна вермахта более 130 тысяч эльзасцев и мозельцев и 10 тысяч молодых людей из Люксембурга. Большинство их них не испытывали желания служить рейху и называли себя «мальгрену» - солдатами поневоле. С января 1943 г. на Восточном фронте стали появляться первые «мальгрену». Летом 1943 г. Комитет национального освобождения Франции, который возглавлял генерал Шарль де Голль, обратился к своим соотечественникам с призывом переходить линию фронта и сдаваться в плен Красной Армии. На призыв генерала откликнулись тысячи эльзасцев и мозельцев, и в результате оказались в советских лагерях для военнопленных, главным образом, в лагере № 188. Рассчитан он был на 10 тысяч человек, но бывало, что в нем располагалось до 15 тысяч. Особенно мощным был приток в начале 1943 г. На этот период приходится и пик смертности среди военнопленных.

Французский историк, профессор Страсбургского университета Р. Бати высказал удивление по поводу высокой смертности среди бывших военнопленных лагеря № 188 из числа французов, бельгийцев и люксембуржцев. Ведь они надеялись на хороший приём советскими союзниками и официально были признаны дезертирами. Их потомкам также сложно понять, почему Советы не предложили им взяться за оружие против нацистской Германии. («Война и люди: «мы» и «они» на изломе Второй мировой». Сборник научных статей. Тамбов, 2016 г. С. 19. Перевод с французского очень несовершенен, поэтому далее приводим выдержки из текста Р. Бати в своей редакции. – Е. П.)

Профессор современной истории университета Лотарингии Жан-Ноэль Грандом в докладе на международной конференции (Люксембург, 7 мая 2015 г.), посвященной истории военнопленных, излагает свой взгляд на трагедию «мальгрену». «Учитывая тоталитарную природу сталинского режима, сложно было ожидать от народа, столько испытавшего во время войны, снисходительного отношения к людям, которые носили форму их врага. Страна находилась в разорённом, бедствующем положении… Конечно, это не оправдывает поведение русских, но позволяет нам лучше представить ситуацию. Нужно принимать во внимание и комплекс превосходства народа, который считает себя – и не без причин – основным победителем в той войне». («Война и люди: «мы» и «они» на изломе Второй мировой». Сборник научных статей. Тамбов, 2016 г. С. 29).

Зарубежным исследователям «загадочной русской души» следует также учитывать, что «тоталитарной природой» была пропитана вся страна, а правители смотрели на народ как на биомассу, предназначенную для выполнения определённых функций. После сокрушительного поражения Красной Армии в 1941 г. в первые месяцы войны идея мировой революции, которую СССР собирался принести в Европу на штыках, заметно потускнела. Не до жиру, быть бы живу. Но уже в конце 1943 г. в советских солдатах вновь ожило чувство превосходство перед остальным миром, которое поддерживалось пропагандой.

Неоднозначным было отношение и самих французов к жителям аннексированных восточных областей оккупированной страны, надевших, пусть не по своей воле, форму солдат вермахта. Особенно, когда стало известно об участии 14 эльзасцев в массовом уничтожении 642 мужчин, женщин и детей в Орадуре. В январе 1953 г. в Бордо состоялся судебный процесс над ветеранами дивизии СС Дас Райх, которые участвовали в массовом убийстве жителей Орадура. Предстали перед судом и эльзасцы, что легло несмываемым пятном на весь регион, так что жители Эльзаса-Мозеля ещё долго носили на себе пятно «ненадёжных граждан» Франции.

Вряд ли советское руководство вдавалось в эти национальные тонкости, но портить отношения с союзниками оно не хотело, поэтому пошло на уступки. 24 мая 1944 г. начальник Управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных генерал-майор И.А. Петров сообщил начальнику управления лагеря № 188 НКВД СССР И. И. Евдокимову: «По ходатайству французского Комитета национального освобождения Совет Народных Комиссаров Союза ССР принял решение о том, что находящиеся в СССР военнопленные французы передаются в распоряжение французских военных властей для направления в Северную Африку для включения в армию де Голля». (ГАТО. Ф. Р-3444. Оп. 1. Д. 23. Л. 9,9 об.) Этим же документом предписывалось «организовать тщательную и всестороннюю проверку военнопленных французов и всех, не соответствующих по своим политическим качествам передаче французским военным властям, направить в Темниковский лагерь № 58 (ст. Потьма Казанской жел. дор.) пассажирскими поездами в сопровождении сотрудников». Далее генерал-майор Петров предлагал провести среди военнопленных французов массовую политическую работу, объяснить им, что военнопленные французы должны «в предстоящих боях с немецко-фашистскими захватчиками геройски сражаться за освобождение своего отечества от фашистского ига». Так же предлагалось «наиболее выдающиеся интересные моменты из жизни военнопленных французов, работы с ними, подготовки к отправке и т.д. сфотографировать».

Лагерное начальство незамедлительно составило «План мероприятий к отправке военнопленных французов». В нем есть такой пункт: «Максимально улучшить бытовые условия всем военнопленным французам и в особенности первой партии военнопленных 1500 чел., подлежащих отправке». Видимо, в этот период и появился красочный альбом с отзывами французских военнопленных, где они излагали свои впечатления о лагере. Положительным отзывом отчасти заслуживалось право попасть в число тех, кого передавали французским властям.

Несколько лет назад автор этих строк обнаружил и фотографии, на которых запечатлены «наиболее выдающиеся интересные моменты».

Как-то заговорил со своим одноклассником Юрием Шейхоном о Радинском лагере. И вдруг он сообщает, что у него дома где-то валяются несколько фотографий, сделанных его дедом, фотокорреспондентом «Тамбовской правды» Николаем Мамаевым в лагере № 188. «Ищи, Юра, ищи», - сказал я дрогнувшим голосом. Через несколько дней звонит «Нашёл!» Двенадцать пожелтевших отпечатков с широкой плёнки размером 6Х6 см с «интересными моментами». Оригиналы передал в музей Тамбовского государственного университета имени Г.Р. Державина.

 

4.

Но что значит «не соответствующих по политическим качествам передаче французским военным властям»? В архивных документах то и дело натыкаешься на справки, планы, связанные с политико-воспитательной работой с военнопленными. Французский историк, сотрудник Института социальной истории Пьер Ригуло, автор книг «Французы в ГУЛАГе» и «Солдаты поневоле», считает, что оставшихся в лагерях готовили к разведывательной работе в пользу СССР. Возможно, кого-то действительно отбирали для этих целей. Но, на мой взгляд, в лагерях для военнопленных прежде всего ковали административные кадры для ещё не существовавшей тогда ГДР, для Венгрии, Румынии и других стран будущего «лагеря социализма». Делалась определенная ставка и на Францию, где позиции коммунистов были довольно сильны. Идеологическая обработка военнопленных велась постоянно. В лагерной библиотеке обязательно присутствовал «Краткий курс истории ВКП(б)», изданный в СССР на всех основных европейских языках. Но военнопленные видели, как убого живёт население страны победившего социализма, поэтому лагерная пропаганда на них едва ли действовала. Велась она, скорее всего, формально, для отчёта. В этом смысле любопытна справка об антифашистской и политической работе среди военнопленных и их политико-моральном состоянии.

 

Пьер Ригуло (справа) и автор

«По состоянию на 1 октября 1944 г. антифашистов было - 4522, в том числе: немцев - 420, венгров - 170, румын - 103, франц. - 1705, поляков - 370, итал. - 1700, остальные - 54. Из них актива: немцев - 260, венгров - 40, рум. - 35, франц. - 280, поляк. - 57, итал. - 42, остальные - 30. Среди антифашистов имеются в/п окончившие антифаш. школу и курсы: немцы - 12, рум. - 1, австр. - 1. Подано 31 заявление о вступлении в добровольческие формирования для борьбы с немецко-фаш. захватчиками. Эти заявления подписаны 4404 немцами, 1200 венгр., 544 рум., 2177 франц., 540 пол. и 1940 итал. Среди подписавших заявление 4 итальянских офицера. Организовано 17 кружков худ. самодеятельности и 8 спортивных кружков. Вечеров худ. сам. проведено - 72, продемонстрировано 48 кинофильмов. В течение 9 месяцев разоблачено 226 профашистски настроенных военнопленных, в том числе: немцев - 53, венгров - 29, рум. - 31, французов - 53, итальян. - 20, остальных - 40» (ГАТО. Ф. Р-3444. Документы управления лагеря № 188 НКВД СССР).

Реальными цифры, характеризующие не количество, а настроения военнопленных, назвать трудно. Брались они, скорее всего, с потолка, а также из сообщений внутрилагерных агентов, фигурирующих в документах под псевдонимами «Лион», «Лина», «Ганди», «Артур», «Вервье» (ГАТО. Ф. Р-3444. Оп. 1. Д.3. л. 35,36).

Хотя агитационная работа, разумеется, велась. Наиболее политически перспективных военнопленных направляли в подмосковный город Красногорск в антифашистскую школу, где они подвергались более тщательной идеологической обработке.

В июле 1944 г. 1500 французов всё-таки были освобождены и отправлены в Северную Африку, где они влились в армию генерала де Голля. Пьер Ригуло во время приезда в Тамбов в ноябре 1990 г. в личной беседе сообщил мне, что на конец 1945 г., по его данным, на родину вернулось чуть больше 80 тысяч уроженцев аннексированных французских провинций. От 5 до 10 тысяч французов умерли в лагере №188, примерно 25 тысяч погибли в немецкой армии. Ничего не было известно о 18 тысячах французов.

Советская сторона в том же 1990 г. настаивала на полутора тысячах французов, умерших в лагере, и утверждала, что содержались они в нормальных условиях, о чем свидетельствуют отзывы, оставленные ими перед отправкой в армию генерала де Голля. И в доказательство приводились всё те же красочные альбомы с доброжелательными отзывами, которыми военнопленные оплачивали свою возможную свободу. Но вот рапорт на имя тогдашнего начальника лагеря № 188 майора госбезопасности И. Юсичева:

«Доношу, что 11/1-1945 было выведено под конвоем роты 29 человек в/п французов за дровами. Отойдя 100 метров от зоны, начальник конвоя спросил, французы они или нет. Получив утвердительный ответ, стал их избивать...» (ГАТО. Ф. Р-3444. Документы управления лагеря № 188 НКВД СССР).

Далее в рапорте сообщается, что пленные регулярно избивались палками, главным образом за то, что не поспевали за конвоем. Делать какие-то обобщения на основании этого документа опрометчиво. Тем более что, как видно из рапорта, такое поведение конвоя администрацией лагеря осуждалось. Но вместе с тем действия конвоиров вряд ли контролировались, среди них было немало людей с уголовным прошлым. И в декабре 1945 г. майор И. Юсичев направляет в Москву в соответствующее ведомство служебную записку: «Прошу о немедленной замене гарнизона конвойных войск НКВД лагеря № 188, так как имеют место случаи со стороны боесостава пьянства во время конвоирования контингента, утери оружия в пьяном виде, оставление военнопленных вовсе без охраны, военнопленные доставляют в лагерь пьяный конвой...» (ГАТО. Ф. Р-3444. Документы управления лагеря № 188 НКВД СССР).

Количество военнопленных в лагере, их национальный состав постоянно менялись. Одни умирали, на их место прибывали новые, иных действительно отправляли в другие лагеря. Конвейер работал непрерывно. Вот одна из справок о количестве военнопленных по состоянию на 25 июня 1944 г.

«Всего 6623 чел. (с французами) из них:

а) конвоируются на работу в Донбасс ст. Алмазная 24.06.44 конвоем 252 полка - 2000 чел.

б) нетрудоспособных и не могущих быть использованными на работах - 980 чел.

в) использующихся на раб. подсобн. хоз-ва лагеря без затраты конвоя - 150 чел.

г) использующихся на раб. внутри лагеря без вывода из зоны конвоя - 830 чел.

д) подлежат отконвоированию из лагеря чехи и сербы - 220 чел.

ИТОГО: 4200.

Остается в лагере трудоспособного контингента в/п, подлежащих выводу на работы - 2423 чел.» (ГАТО. Ф. Р-3444. Документы управления лагеря № 188 НКВД СССР).

 

5.

Скитания французов по островам ГУЛАГа продолжались, как считают некоторые зарубежные исследователи, до конца 50-х годов. Военнопленный, который «по своим политическим качествам» не подлежал отправке на родину и оказывался в Темниковском лагере № 58 на станции Потьма, освобождался под именем, которое ему присваивало лагерное начальство. Этим лицам выдавали справки об освобождении, из которых следовало, что свобода дарована, скажем, Ивану Петровичу Сидорову. Попав на свободу, они терялись в пространстве и времени. И эта версия очень популярна среди родственников тех, кто считается без вести пропавшим.

В 1991 г. режиссер французского телевидения Жорж Дрион и сценарист Франсуаза Эрб снимали на Раде фильм о судьбе эльзасцев и лотарингцев, прошедших через лагерь № 188, и о тех, кто остался в тамбовской земле навечно. Со съемочной группой приехали трое ветеранов: мэр одного из небольших городков Эльзаса Шарль Кляйн, винодел Эмиль Шнейдер и судья из Лотарингии Люсьен Анрион. Они смогли посетить места, где много лет назад с нетерпением ждали возвращения на родину, побывали на местах захоронений друзей по несчастью. Когда съемки закончились, Жорж Дрион выступил по местному радио. Рассказал о своем фильме, а в конце выступления обратился к тамбовским слушателям с просьбой сообщить какие-либо сведения о судьбе своих соотечественников, оставшихся в России. Потом, выдержав паузу, сказал несколько слов на эльзасском наречии. Вдруг кто-нибудь откликнется? Вдруг кто-нибудь узнает родной язык? Но ответа не последовало...

С точки зрения руководителей управления лагерей военнопленные армий противника не должны были содержаться в лучших условиях, чем советские военнопленные в немецких лагерях и свои узники ГУЛАГа. Да и режим в немецких лагерях мало чем отличался от режима в советских лагерях. Как-то мне попала в руки брошюра об истории нацистского лагеря Нойенгамме, который располагался под Гамбургом. По условиям жизни он очень напоминал советский лагерь на Раде. Но было и существенное отличие. Хотя в советских лагерях смертность была тоже высокой, целенаправленно военнопленных не уничтожали. Им старались сохранить жизнь, оказывали элементарную медицинскую помощь. Для военнопленных предусматривались достаточные для того времени нормы питания. Но далеко не всегда продукты полностью попадали в лагерный котел. Обитатели лагеря вспоминают, что их постоянно преследовало чувство голода и, чтобы заглушить его, они ели лягушек, дождевых червей, траву. Да и в длинном списке их болезней дистрофия стояла не на последнем месте.

«Весной 1944 года человек двадцать пленных, в числе которых был и я, - вспоминает эльзасец Люсьен Даннер, - вышли из лагеря и пошли в направлении станции Рада. Надо было разгрузить вагоны с картошкой. За взвешивание отвечал один русский солдат. Он выпил водки и был несколько пьян. Он сказал нам: “Споёте «Марсельезу” - получите картошку». Мы спели, но, увы, картошки он нам так и не дал. Чтобы заглушить голод, я украл и съел прямо там три сырые картофелины вместе с кожурой» (Солдаты поневоле. Эльзасцы и Вторая мировая война / Перевод с французского Любовь Шендерова-Фок. Спб., Лимбус-Пресс, 2018. С. 150-151).

Любой нормальный человек, очутившийся в плену, мечтает о побеге. Находились такие и среди обитателей Радинского лагеря. Но куда мог бежать эльзасский крестьянин? Да и далеко ли убежишь в стране, в которой советскому человеку предписывалось в каждом говорящем с акцентом видеть диверсанта и шпиона.

Но отчаянные головы находились. Вот рапорт начальника управления лагеря НКВД № 188 майора госбезопасности Евдокимова:

«Срочно... В 4 часа утра 28 февраля 1944 г. с работы мельзавода № 17 г. Тамбова бежал военнопленный солдат немецкой армии, француз Фаертаг Иозеф Якоб 1923 г. рождения... Выездом на место в село Столовое установлено, что военнопленный Фаертаг Иозеф Якоб в день побега с мельзавода № 17 г. Тамбова, зашел в сельский Совет села Столовое и с разрешения сторожа сельсовета Букатина Михаила Андреевича переночевал там. На другой день... председатель сельского Совета Бельков оказал помощь военнопленному в питании и разрешил переночевать в сельсовете и вторую ночь...» (ГАТО. Ф. Р-3444. Документы управления лагеря № 188 НКВД СССР).

Французская душа, наверное, не менее загадочна, чем русская. Йозеф бросился за помощью - наивная душа - к представителю советской власти, а тот - добрая душа - приютил, накормил его. А потом, скорее всего, обратился в органы.

Но в марте Йозеф Фаертаг снова бежал! И вновь был водворен в лагерь.

Следы «дважды беглеца» в 1999 г. обнаружил в Тамбовском областном государственном архиве Р. Бати. Имя Йозефа Фаертага он нашёл в списках военнопленных, умерших по пути следования в город Кирсанов. Если это одно и то же лицо, то Фаертаг-беглец умер в марте 1945 г. Ему было 22 года.

Помимо этого, работая в архиве, Р. Бати сделал и свое маленькое открытие. «В Радинском лагере, - сказал он в личной беседе, - содержались не только “мальгрену”, но и партизаны, участники французского Сопротивления, воевавшие против немцев».

Об этом же свидетельствует и подробная докладная записка начальника лагеря № 188 И. Юсичева от 8 апреля 1945 г. «Оперативной проверкой состава партизан установлено, что из числа 72 партизан имеется: французов – 40 чел., бельгийцев – 10 чел., голландцев – 21 чел. и люксембуржцев – 1 чел. Все партизаны ранее служили в немецкой армии, большинство в организации ТОДТ (Военно-строительная организация, действовавшая в Германии во времена Третьего рейха. Названа по имени возглавившего её Фрица Тодта. – Е. П.). На восточном фронте перешли на сторону партизан и в составе партизанских отрядов принимали участие в операциях против немецких войск» (ГАТО. Ф. Р-3444. Оп. 1. Д. 29. Л. 8,8 об.). И уже 24 апреля в предписании о репатриации интернированных и партизан, в частности, было сказано: «На 72 чел., участвовавших в боях против немцев на стороне партизан, в графе “примечание” покажите, с какого времени был в партизанском отряде и в каком именно» (ГАТО. Ф. Р-4148. Оп. 1. Д. 25 Л. 206.)

 

6.

Осенью 1998 г. в город Мюлуз, где стоит памятник погибшим в Радинском лагере эльзасцам, со своей выставкой приезжала тамбовская художница Ирина Бирюкова. «А двумя годами раньше, - рассказывает она, - я познакомилась в Тамбове с бывшим военнопленным Альфонсом Юбером, и у меня сложилось впечатление, что Тамбов - почти постоянная тема газет в Эльзасе. Война, плен - это юность и печальные воспоминания Юбера и его друзей, прошедших через лагерь № 188. Вся его нынешняя деятельность посвящена миру, согласию и пониманию между народами. И мне захотелось перевести на русский его воспоминания о лагере, которые публиковались во французских газетах в разные годы...»

Памятник узникам Тамбова в Эльзасе

Рождество 1944 года эльзасец Альфонс Юбер встретил в Москве, в эшелоне с военнопленными. Он ещё не знал, что везут их на станцию Рада, в лагерь. Вот как он вспоминает то время через много лет в своих заметках:

«Здесь жизнь ничего не стоит. Её цена не больше, чем призрачный пар нашего дыхания. И весь этот ужас превосходит любое воображение. Словно навечно наступила ночь, словно наступил конец мира. И только слышен зловещий скрежет колёс... Шершавая рука моего друга Поля Лиди ищет в полумраке моё наполовину замерзшее лицо. Он повторяет свой жест несколько раз в сутки, чтобы убедиться, что я ещё сохраняю температуру, свойственную живым.

В течение двух дней мы размещаемся на этой станции в Москве. Шквальные ветры непрерывно штурмуют наши ледяные вагоны, напоминающие передвижные морги. Ветер проникает между щелей, обозначая свой набег тонкими снежными полосами. “Мне кажется, что эта ночь святая, - слышится голос Поля. - Да, это Рождество. Я говорю вам”. Но все молчат, никто не может сказать, какое сегодня число. “Я знаю, - говорит Поль решительно. - Мы выехали 17 декабря, Серёжа, охранник, сказал мне число. А потом я считал дни...” И он запел: “Нежная ночь, святая ночь...”. Робко присоединились ещё несколько голосов. Потом наступила тишина, и всё стало ещё печальнее. И не только от ветра, который продолжал свою скорбную песню...

Мы, как и многие, оказались между Сциллой и Харибдой. Мы бежали к союзникам, друзьям, а оказались... Только 4 января мы прибыли в Тамбов. Моя душа трепещет от ужаса, когда я всё это вспоминаю. “Мы делаем то, что должны сделать, а остальное нам не принадлежит”, - так говорил мой друг Поль Лиди». (Газета на французском языке «Последние эльзасские новости» от 19 декабря 1989 г. Перевод Ирины Бирюковой).

В 1998 г. Альфонс Юбер во второй раз посетил Тамбов и оставил воспоминания о том времени.

«Заключённые работали в разных группах. Кто в городе, кто в его окрестностях. “Гараж командо в Тамбове” был самым известным местом работы военнопленных, популярность ему придавало то, что работали там, в основном, специалисты. К тому же, как говорили, там лучше кормили. Я хотел работать там хотя бы для того, чтобы выйти из лагеря. И тут прошёл слух, что для “гаража” требуется механик. В лагерь приехала комиссия, собралась она в бухгалтерии. Я назвался механиком, но мне сказали, что я слишком молод, чтобы быть хорошим специалистом. Тогда я объяснил, что я студент-технолог, умею сваривать металл, могу точить, сверлить, а также рисовать... Говорил решительно, вид у меня был, наверное, умоляющий. И тогда женщина-врач нашла в списке моё имя и подчеркнула его красным карандашом... На следующий день нас в группе из 25 человек в грузовике повезли в Тамбов - в “гараж командо”.

Мастерская находилась в центре Тамбова в глубине двора, окружённого жилыми домами и глухой стеной. Но оставался узкий проём, через который была видна центральная улица города с большими фонарями. По этой улице маршировали военные, на ней проводились официальные мероприятия. Все пространство перед стеной занимали кусты крапивы и заросли одуванчиков. Втихаря мы их рвали, и делали из них салат...

Старшим в “гараж командо” был люксембуржец, который довольно прилично говорил по-русски, что нам сразу же показалось подозрительным. Работа наша состояла в ремонте разных механизмов, в частности, тракторов, грузовиков, которые привозили из колхозов, поэтому мастерскую “гаражом” можно было называть только условно.

С нами работали и русские, которыми командовали “инженер” со скверным характером и молодая русская женщина. Она была хороша собой и даже красилась, но её интонации при разговоре были такими же, как у наших “политруков” в лагере. Оценивая жизнь во Франции, мы должны были по её указке осуждать капитализм, что было делом трудным, и мы поневоле становились скрытными и подозрительными.

Рабочий день в мастерской был ненормированным. Официально мы работали с 7 утра до полудня и с 13 до 18 или 20 часов. Но потом русские оставались, чтобы подработать, и мы должны были им помогать. За это они позволяли нам делать разные нужные в быту вещи, которые мы сбывали “гражданским”. Заказчики наведывались к нам для переговоров к огромной металлической двери. Они были очень бедны, но мы радовались каждой мелочи, которую нам предлагали взамен.

Обуты мы были в старые деревянные сабо на босу ногу, и кожа на ногах у нас настолько огрубела, что мы не чувствовали даже металлической стружки, которая туда попадала. Карандаша и бумаги достать было невозможно, поэтому с русским начальником я объяснялся с помощью кусочка мела. В нашей группе я был самым молодым, к тому времени мне исполнилось 19 лет. Но мне помогли старшие товарищи и вера...

Однажды мне в глаз попала металлическая стружка, было очень больно, и меня через весь город повели к глазному врачу. Привели в комнату с оштукатуренными стенами, где в ожидании приёма сидело человек десять. Конвоир объяснил им, что я француз, и все они заулыбались. Врач тоже был очень любезен, он даже сказал мне несколько слов по-французски...

Обратно я шел рядом со своим охранником, и чувствовал себя спокойно, хотя и боялся, что проходящие мимо русские примут меня за немца. Вид у меня, наверное, был нелепый...»

«Гараж командо» действительно располагался в центре Тамбова, и торцом мастерские выходили на улицу Интернациональную, по которой на 1 мая и 7 ноября шли демонстранты. Но в свой приезд в Тамбов летом 1998 г. Альфонс Юбер свою мастерскую так и не нашел по той простой причине, что на фундаменте бывшего гаража вырос Концертный зал областной филармонии. В начале 60-х годов на этом месте еще высились развалины, которые традиционно называли «гаражами».

 

7.

В Эльзасе Тамбов - самый известный российский город. Почти в каждом доме можно увидеть что-либо, связанное с этим городом, со станцией Рада, с лагерем № 188. В «Последних эльзасских новостях» регулярно печатаются воспоминания «узников Тамбова», отчего жителям цветущего Эльзаса город, расположенный в центре России, начинает казаться исчадием ада. Подробные воспоминания о пребывании в лагере на станции Рада оставил школьный учитель из Эльзаса Шарль Митчи (1917-2008).

Шарль Митчи

«В Радинском лагере я попал в барак № 45, где располагался французский “клуб”. Здесь была библиотека и место наших встреч. За “культуру” отвечал Эжен Сент-Эв, а я руководил хором, поэтому встречался с ним часто. Вскоре мы стали большими друзьями...

Однажды Эжен вошел в барак в сопровождении нескольких прелестных девушек в элегантной военной форме. Как потом выяснилось, это были мобилизованные русские студентки из московского института иностранных языков. Они были посланы к нам, чтобы совершенствовать свои знания во французском языке. Эжен, изучавший литературу, был назначен ответственным за организацию занятий, которые длились месяца полтора.

Для нас, не видевших годами женского лица, это был подарок! Девушки были любезны - они раздавали нам сигареты, носили газеты. Политика их не интересовала, они расспрашивали нас о жизни во Франции, о работе, об отдыхе, интересовались французским искусством. Одна из девушек, её звали Зоя, очень хорошо разбиралась в искусстве, и в Эжене она нашла идеального собеседника. Они говорили о Верлене, Бодлере, Рембо, Мюссе, о Равеле, Дебюсси, о русских композиторах и французских художниках-импрессионистах. Их литературные и музыкальные симпатии вскоре переросли в сердечную дружбу, и хотя отношения Зои и Эжена носили платонический характер, они могли быть опасными для обоих.

Потом наступил день прощания, и мы больше не видели этих милых девушек.

Первый транспорт с военнопленными ушел во Францию в начале августа 1945 г. В свой родной город Мец мой друг Эжен попал только в конце октября. Все эти годы мы помнили друг о друге, но почему-то не делали попыток встретиться. Однако через 50 лет история нашей дружбы получила неожиданное продолжение...

...В один из вечеров я смотрел по телевизору новости, и вдруг увидел на экране человека, очень похожего на Эжена. Потом на экране появился текст с именем этого человека, и сомнения мои развеялись. Это был он - Эжен Сент-Эв, Президент национального общества хирургов-дантистов. Думая о том, какую карьеру сделал мой друг, я не надеялся, что он помнит меня. Поэтому, когда мой сын нашел его адрес, я и тогда не решился написать ему.

Перед моей поездкой в Тамбов в августе 1998 г. я приготовил конверты с адресами тех, кто был насильно мобилизован немцами, и попал потом в Радинский лагерь. Всем им я собирался послать открытки из Тамбова. После некоторых раздумий подписал открытку и для Эжена...

Через шесть недель у меня дома раздался телефонный звонок. Взволнованный Эжен сообщил мне, что пять минут назад он получил мою открытку, посланную из Тамбова. А через три дня от него пришло подробное письмо, в котором он рассказывал о своей судьбе...

Все эти годы он старался забыть о лагере, и никому не рассказывал об этом периоде своей жизни. Но два года назад Эжену позвонили из французского посольства в Москве и спросили, действительно ли он в годы войны находился в лагере № 188. А через некоторое время к нему приехал Ив Аман - генеральный директор Центра изучения славянской культуры при Парижском университете. Он прекрасно говорил по-русски и был хорошо знаком с Зоей Масленниковой. Той самой Зоей, которая совершенствовала французский язык в общении с нами в “гараж командо”! С её слов я и узнал продолжение истории, завязавшейся в Тамбове в конце 44-го.

В апреле 96-го в Переделкино, в Доме писателей, ее сосед по столу обмолвился, что собирается писать сценарий для фильма о лагере № 188, и высказал сожаление, что не может найти в России свидетелей тех событий. Зоя сказала, что она бывала в этом лагере и рассказала несколько эпизодов. Позже она написала свои воспоминания о том времени, и отдала их в журнал “Континент”, где они и были опубликованы.

Осенью 96-го я встретился с Ивом Аманом и передал ему текст своих лагерных воспоминаний, которые назвал “Маленький французский оазис”. В них он встретил имя Эжена. Ив без труда нашёл его адрес и 28 января 1997 года приехал в Мец, откуда позвонил мне. В тот день мы впервые говорили с Эженом о лагере после расставания в январе 44-го.

Потом Зоя приезжала в Мец, а Эжен - в Москву. По предложению редактора “Континента” Игоря Виноградова Эжен написал свои воспоминания, которые были переведены на русский язык. А в декабре 98-го он послал Зое копию моего фильма, снятого в Тамбове в августе, в дни открытия мемориала на станции Рада. А вскоре я получил от Зои факс: “Горячо Вас благодарю за Ваш прекрасный фильм. Я плакала, когда смотрела его...”

Прощаясь с девушками-студентками в том далеком 45-м, мы подарили им рукописный сборник французских песен с нотами. Пятьдесят лет спустя я вспомнил об этом, и подумал, что наши девушки давно стали бабушками, и те рукописи вряд ли сохранились. Но каково же было моё удивление, когда в том же факсе Зоя сообщила: “Знаете ли вы, что у меня сохранились две тетрадки с французскими песнями, которые вы переложили на ноты. Некоторые из них все эти годы звучат в моей памяти. “Дождь на дороге”, “Я буду ждать”, “Молодость”...

После войны Зоя Масленикова жила в Москве, преподавала английский язык. Она стала писателем и скульптором. Для скульптурного портрета ей позировал поэт Борис Пастернак. “Он позировал для своего портрета, - вспоминает Зоя, - и наши долгие беседы стали основой для моей книги о нем”. Обращаясь к Эжену, она от имени всех русских просила прощения у всех тех, кто страдал в лагере под Тамбовом, а также в других лагерях России».

Повесть-воспоминание Зои Масленниковой «Маленький французский оазис» была опубликована в № 1 журнала «Континент» за 1997 год. Посвящалась она «светлой памяти Эжена Сент-Эва, живого или мертвого».

А через год в том же журнале «Континент» появились воспоминания самого Эжена «Закрутила нас война». Жизнь, как оказалось, не только завязывает узлы. Она же их иногда и распутывает...

В плен Сент-Эв сдался под Витебском, когда город был окружён советскими войсками. Вот как он описывает этот эпизод и дальнейшие события, связанные с пленом:

«Со всех сторон свистели пули. И мы решили сдаться. Поскольку я был из числа эльзасцев-лотарингцев, наше отделение поручило мне возглавить эту операцию. Задача была опасная, но я взялся её выполнить. Побросав оружие, построились в затылок друг к другу, я встал впереди, и мы зашагали к русским. Момент был критический. Солдаты обыскали нас. Офицер грубо толкнул к группе других пленных. На мне не было никаких знаков отличия. Спас меня, наверное, мой несчастный вид побеждённого солдата, которого силой заставили воевать наперекор его воле...

Гражданское население, освобождённое наступлением русских, пыталось при нашем прохождении распознать полевых жандармов, чтобы расправиться с ними за совершенные злодеяния. Если их узнавали, то убивали тут же на месте.

На третий вечер, очутившись далеко от боевых действий, мы, наконец, почувствовали себя в безопасности. Колонна, насчитывающая уже несколько тысяч человек, шла к Москве, но на этот раз как армия побежденных...

Было организовано огромное шествие военнопленных по Москве, по образцу римских триумфов, когда из прохождения пленных устраивалось зрелище на радость победителям и их семействам.

Затерянный в бесконечных рядах пленных, многие из которых болели дизентерией и не могли удержаться от испражнений, я не имел ни времени, ни возможности рассматривать лица людей, стоявших на тротуарах...

Шествие побежденных закончилось. Нас распределили по разным московским вокзалам. В числе прочих меня направили в большой лагерь где-то на Урале...

Вскоре пришел приказ переправить нас в другой лагерь, и я впервые услышал слово “Тамбов”. Когда нас всех собрали, я удивился, увидев так много эльзасцев и лотарингцев. Путешествие по железной дороге длилось долго. Высадившись на перроне вокзала, я прочел название станции: Тамбов...

На больших воротах значился номер лагеря: 188. У входа русские офицеры не без тени улыбки поздравили нас с прибытием. За их спинами стояли французы в форме цвета хаки. Нас направили в столовую и в честь приезда накормили довольно сытным супом.

Все перезнакомились. Кое-кто нашел друзей, земляков. Встречи вызывали бурную радость.

Жизнь началась с карантина, неизбежной санитарной меры. Нас разместили по баракам, устроенным довольно необычно. Соломенные или тростниковые крыши доходили до земли. С двух торцов они были открыты. Чтобы войти, приходилось спускаться по ступенькам под землю. Воздух там был довольно прохладный, но нездоровый, зимой и летом помещение обогревалось теплом человеческих тел.

По обеим сторонам центрального прохода располагались дощатые нары. Одеял не было, вместо подушек мы подкладывали под голову консервные банки, они же служили нам манерками. Там царил сумрак, свет проникал лишь из входов по обеим сторонам барака.

Мы быстро научились, как тут спать. Все лежащие на одних нарах прижимались грудью к спине соседа, чтобы было чуть теплее. Когда кому-нибудь хотелось повернуться, приходилось переворачиваться всему ряду...»

Об условиях жизни в лагере, о питании, как уже говорилось, существовали разные мнения. Возможно, кому-то они казались вполне сносными, может быть, кто-то и в самом деле питался американской тушенкой. Но не верить Эжену Сент-Эву у нас тоже нет оснований...

«Двое умельцев соорудили весы на манер монетных, чтобы как можно точнее взвешивать наш скудный хлебный паек. Мы все помнили размеры нашего армейского рациона, когда триста граммов были довольно большим куском. Пленным выдавали хлеб с примесью картофеля и древесных опилок, очень тяжелый на вес. Триста граммов превращались в маленький плотный ломтик, пожиравшийся мгновенно.

Дважды в день давали суп, неописуемую жидкость, которую разливали из котла, где плавало несколько капустных листьев.

Если прививки, которые нам сделали в армии, защитили нас от эпидемии тифа, то одна за другой распространялись другие болезни, вызванные недоеданием и авитаминозом: дистрофия с общим отеком, глубокие нарывы, насквозь продырявленные руки и ноги, кровавая дизентерия, пневмония из-за переохлаждения.

Пока пленный сопротивлялся, он прозябал в бараке. Стоило ему не выйти на проверку, его отправляли в лазарет, где санитарные условия были едва ли лучше, а ухода практически не существовало никакого. Мало кто оттуда возвращался живым. Сколько их было? Две тысячи? Три тысячи?

У каждого из нас имелся друг, знакомый, земляк, канувший в Лету...»

(См. также: Писарев Евгений, «Рада, Потьма, тьма ГУЛАГа…». Тамбов. 1999)

 

В 2015 году в Санкт-Петербурге в издательстве Лимбус пресс вышла 400-страничная книга воспоминаний Шарля Митчи «Тамбов. Хроника плена» в добротном переводе с французского Любови Шендеровой-Фок. В обращении «К читателю» Клодина и Жан Митчи пишут: написав эти воспоминания, наш отец позволил нам понять «всю глубину этой “обыкновенной драмы”, порождённой насильственным призывом эльзасцев и лотарингцев, и лучше объяснить это нашим собственным детям».

 

8.

В августе 2014 года в администрации Тамбова при участии главного советника департамента по гуманитарному сотрудничеству и правам человека МИД России Андрея Волкова состоялась деловая встреча руководителей города с французской делегацией. Стороны обсуждали развитие сотрудничества Тамбова с департаментом Мозель в области культуры, образования, спорта и туризма. В составе делегации Тамбов посетил и Лоран Кляйненц - автор нескольких книг о судьбе своих соотечественников в советском плену, мэр небольшого города Фаребершвиллер департамента Мозель. Через два года Лоран Кляйненц вновь посетил Тамбов и выразил желание побывать в селе Горелое, увидеть гидроузел, который строили его соотечественники.

В официальных документах сообщается, что гидроузел сооружался методом народной стройки, но это не совсем так. Труд военнопленных применялся на многих объектах и промышленных предприятиях Тамбовской области, в том числе и на строительстве Горельского гидроузла. В решении Тамбовского облисполкома «О мероприятиях по организации судоходства на реке Цне» от 14 апреля 1943 года есть пункт: «Просить начальника УНКВД по Тамбовской области тов. Итряшова выделить для работ на р. Цне 2000 военнопленных». (См. документы архива государственного федерального учреждения «Цнинская шлюзованная система»).

Горельский гидроузел

Но фактически на строительстве гидроузла, который в документах именуется тамбовским участком Цнинстроя, работало порядка 800 военнопленных. Условия жизни там были особенно тяжёлыми. Серафим Константинович Андреев в середине 40-х годов работал на этом участке водителем полуторки и рассказывал, что военнопленные жили в неотапливаемых землянках, спали на соломе. «Я возил туда продукты для военнопленных, в основном это были мука, рыбный фарш, капуста. А обратным рейсом вывозил на Раду трупы умерших, где их хоронили в общих могилах».

Пуск гидроузла в эксплуатацию дал возможность организовать судоходство от села Горелое до Тамбова, а с начала 50-х годов перевозка грузов по реке стала делом обычным. Сегодня гидротехническое сооружение находится в запустении, судоходство потеряло актуальность, но механизмы работают исправно, поддерживают уровень воды в реке Цне, снабжают водой некоторые промышленные предприятия города. Без шлюзов и плотин Цна давно бы обмелела и превратилась в ручей.

Горельский гидроузел сегодня

 

В селе Горелое удалось найти местного жителя, Ивана Алексеевича Колмакова, который в 40-е годы жил в непосредственной близости от стройки.

 И.А.Колмаков и автор

- Тогда мне было лет десять, но военнопленных помню. Жили они в бараке, который до наших дней не сохранился. Зимой заготавливали лес, на санях возили доски, другие материалы, а с приходом тепла рыли каналы. Были среди пленных не только немцы, но и венгры, французы. Кормили их, как я понимаю плохо, иногда им приходилось побираться. Местные их жалели, подкармливали, чем могли, хотя конвой гонял и тех, и других. Конвоирами же были пацаны - на пять-шесть лет старше нас, но с винтовками. Раз в неделю им показывали кино, и мы норовили пристроиться поблизости.

 

Л. Кляйненц и его книга «В когтях СССР»

Лоран Кляйненц собрал более тысячи свидетельств «мальгрену», в том числе и тех, кто содержался в лагере № 188. Часть из них вошла в его 600-страничную книгу «В когтях СССР». В интервью нам он рассказал:

- Мне важно было сохранить воспоминания бывших военнопленных, которых становится все меньше. Судьба французов в лагере была особенно трагична. Ведь многие из них добровольно сдались в плен, не желая воевать за интересы нацистской Германии, но в лагере они содержались в тех же условиях, что и остальные военнопленные. Обращаю внимание, что в названии книги присутствует игра слов. Французское слово ours, «медведь» созвучно аббревиатуре oURSS – СССР, поэтому название книги «В когтях СССР» можно перевести и как «В когтях медведя». На Западе медведя по-прежнему считают символом России, поэтому издатели решили, что такое название будет звучать оригинально. Это уже не первая книга на эту тему. До этого вышли книги «Тамбов – скрытая страна», «Красная колючая проволока». В Первую мировую войну на фронте погибли три брата моего деда. В нашем семейном архиве хранится последнее письмо одного из погибших, где он прямо пишет с фронта: «Мама, я не вернусь». Никто из них не хотел воевать, они были солдатами поневоле. И я решил, что если не соберу воспоминания, документы о тех моих соотечественниках, кто погиб в советском плену во Вторую мировую войну, то и о них забудут. Мне важно было восстановить достоинство солдат, которые оказались между двух огней. Когда немцы оккупировали, а затем и присоединили к Германии Эльзас и Лотарингию, никто из мобилизованных жителей этих провинций не хотел воевать на стороне фашистской Германии. Моего отца за отказ служить в немецкой армии арестовали, а семью депортировали. И это было обычной практикой, поэтому многие мозельцы вынуждены были надеть немецкую форму, чтобы спасти семью от гибели. Ни один департамент Франции не потерял такого количества своих жителей, как Мозель. Одни погибли на фронте, другие в лагерях. Причем, не только под Тамбовом. Мозельцы содержались также в лагерях под Тулой, Владимиром, Челябинском, Саратовом. В лагерях они попадали в общую массу военнопленных и разделили судьбу немцев, венгров, румын, итальянцев, которые воевали на стороне фашистской Германии не только по факту, но и, так сказать, юридически. Летом 1944 года полторы тысячи французских военнопленных были освобождены из Радинского лагеря и влились в армию генерала де Голля. В их числе был и Роже Пфанер, который сегодня тоже приехал в Тамбов. Сейчас ему 94 года. После освобождения из лагеря он в составе французской армии воевал с фашистами в Северной Африке.

Роже Пфанер

- Война объединила наш регион с Тамбовом. Во время войны французы, как могли, помогали русским военнопленным, которые работали на угольных шахтах Эльзаса. Мне рассказывали, что они обмазывали куски хлеба угольной пылью и бросали их несчастным, которые работали в шахтах. Похожим образом вели себя и русские женщины в отношении военнопленных Радинского лагеря, они нередко подкармливали их, хотя сами жили трудно. Для администрации лагеря, для охранников «мальгрену» были такими же бывшими врагами, поэтому к ним относились так же, как и к военнопленным немцам, итальянцам, венграм, румынам. В 1996 г. я встретился с бывшим военнопленным Чарльзом Флорентином, который в 1944 г. работал на строительстве Горельского гидроузла. По словам ветерана, первый вариант шлюза, выполненный немецкими военнопленными, оказался неудачным. Шлюзовые камеры из-за небольшой глубины не могли пропускать гружёные суда, поэтому необходимо было углубить основное русло, выкопав предварительно подводящий канал. Это был тяжёлый изнурительный труд. Чтобы получить хлебную пайку, надо было выполнить норму, а она для нас, ослабленных голодом, была непосильна. Из транспортных средств были только тачки – две жерди с колесом. Конвоиры были беспощадны, зато местные подкармливали нас из своих скудных запасов. Из-за недоедания и недостатка витаминов некоторые из нас заболели куриной слепотой. С наступлением сумерек больные практически слепли.

- Надо сказать, - продолжил свой рассказ Лоран Кляйненц, - что и в современной Франции уроженцев Эльзаса и Лотарингии считают не вполне французами, и это тоже тяжёлое наследие прошлого. Моя последняя книга вышла тиражом в 2500 экземпляров и быстро разошлась. Но работу над этой темой не прекращаю. Наметившееся сотрудничество между нашими регионами развивается, и оно должно стать для нас общим мостом дружбы. Надо, как ластиком, стереть то, что нас разделяет, но при этом помнить о трагических страницах нашей общей истории.

 

Фото и рисунки из личного архива автора.

Писарев Евгений Николаевич, журналист, краевед, собственный корреспондент «Российской газеты» на договоре.

pens.pisarev@yandex.ru

 

126