Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Немцев М.Ю. История совладания с многообразием

Рец.: Новая имперская история Северной Евразии. Часть 1: Конкурирующие проекты самоорганизации: VII - XVII вв. / Под ред. И. Герасимова. - Казань: “Ab Imperio”, 2017. - 364 с.; Новая имперская история Северной Евразии. Часть 2: Балансирование имперской ситуации: XVIII - XX вв. Под ред. И. Герасимова. - Казань: “Ab Imperio”, 2017. - 630 с. 

 

Рецензируемый двухтомник явился воплощенным результатом проекта по созданию основы для альтернативного учебного курса. Проект этот был предпринят несколько лет назад коллективом журнала Ab Imperio с целью развития нового подхода к истории России. «Имперская история» рассматривается как принципиальная альтернатива двум другим распространённым способам говорить об истории России[1]. Первый из них – это официозный «постимперский» подход к истории России как процессу тысячелетнего становления и укрепления, несмотря на все смуты и революции, единого и всё более централизованного государства. Другой – националистический (уже без частицы «пост») подход к написанию национальной истории, как истории национального государства; он развивается фактически во всех постсоветских странах. Этот учебный курс принципиально обращён не только к российским читателям, поэтому повествование не замкнуто в пространственных и тематических рамках только «своей», российской истории.

 

Итак, предлагаемая в двухтомнике альтернатива – это политическая история Северной Евразии как история населённого людьми пространства, одновременно организуемого «сверху» и самоорганизующегося. При таком подходе происходит отход от привычного деления пространства в соответствии с «привычными» государственными границами, спроецированными в прошлое, что находит, в частности, воплощение в «исторических картах» из обычных школьных учебников. Для достижения своей цели авторы спецкурса прежде всего вводят иной язык описания пространства (в предваряющей двухтомник журнальной публикации с изложением концепции учебного курса было упомянуто в этой связи об «опыте борьбы не с традиционными “фактами”, а с господствующим... языком связывания этих фактов в объясняющие схемы»[2]). Место действия описываемых событий принципиально задаётся не через очерчивание политических или географических границ, а через выделение нового обширного региона Северная Евразия, границы которого по принципиальным соображениям не до конца определены. Вероятно, по замыслу авторов, это позволяет освободить сознание читателя от привычных способов деления исторического пространства-времени в этой давно вроде бы знакомой части света. Появляется новая концептуальная схема анализа общественной динамики на этом пространстве, освобождающая исследователя и читателя от приверженности государственным и иным границам. Теперь важно последовательно «провести» это освобождающее движение, используя аналитические возможности, предоставляемые конструированием нового региона.

Вся тысячелетняя история Северной Евразии разыгрывается вокруг двух основных тем. Первая – самоорганизация населения разных территорий, позже становящихся отдельными государствами; эта тема обозначена в подзаголовке первого тома. Постепенно оформляющийся аппарат принуждения является не только фактором организации населения, но постоянно перенастраивается под давлением непредсказуемого движения самоорганизации. Хотя централизация как будто бы побеждает, процессы самоорганизации пресечь невозможно.

Вторая тема – это динамика имперской ситуации: речь идет о сложных взаимоотношениях, возникающих в ходе создания центральной «имперской» властью проектов по упорядочиванию общественных процессов на обширной территории Московского царства и Российской империи. В подзаголовке второго тома говорится о «балансировании имперской ситуации», которая сама становится важнейшим действующим субъектом.

Первый том посвящен истории населения обширной территории, включавшей в себя леса, лесостепи и степи приблизительно от Урала на востоке до современной Польши на западе и от Северного Кавказа на юге до Балтики на севере. Древние государства, располагавшиеся южнее 50º с.ш., а тем более Китай уже не входят в рассматриваемый большой регион. Западная граница Северной Евразии в середине I тысячелетия проходила по рубежу Византии и «закарпатской» Европы, до которой не доходили армии евразийских кочевников.

Процесс самоорганизации и структурного усложнения обществ этой обширной территории, т. е. собственно политический процесс, начинается только тогда, когда к этому вынуждают внешние обстоятельства. Именно навязываемая «извне» организация порождает противостоящую ей самоорганизацию. Причём этой «внешней» силой может быть как соседнее политическое (ново)образование, так и уже существующая на данной территории, но реализующая новый проект централизованная власть. На протяжении первого тома в центре внимания довольно последовательно оказывается именно это конфликтное взаимодействие самоорганизации и организации.

Всё начинается в VII веке, «когда Северная Евразия сталкивается с врагом, цель которого не просто грабеж и доминирование, но и распространение некой универсальной культуры: победоносным Арабским халифатом» (I, с. 22). Под его давлением возникает Хазарский каганат, и это событие инициирует процессы самоорганизации в рассматриваемой части Северной Евразии. Важнейшим коллективным субъектом на этой территории становится созревшая вдоль древних торговых путей Роуськая земля.

Этот непривычный политоним выбран из дидактических соображений. Для советских и постсоветских учебных курсов важна была преемственность государственных (точнее, напоминающих государственные) политических образований, существовавших на данной территории, с последующим Московским, Русским царством, для чего был использован политоним «Киевская Русь». Авторам двухтомника важно было как раз подчеркнуть отсутствие этой непосредственной преемственности и принципиальное отличие существовавших в I тысячелетии политических форм от последующих. Роуськая земля – предшественник Русского царства, но не непосредственный предок.

Основную интригу большей части первого тома создаёт конкуренция двух альтернативных путей государственного строительства на территории будущей западной части Российской империи. Это «восточный путь» Великого княжества Московского (ВКМ), связанный со Степью и тем самым – с «центрально-евразийской» степной политической традицией. И это, с другой стороны, «западный путь» Великого княжества Литовского (ВКЛ), напряжённо согласовывавшего католицизм, православие и местное язычество как организационные принципы, и в итоге проигрывавшего. В этом пошагово расписанном противостоянии ВКЛ vs ВКМ участвовали и такие своенравные игроки как Крымское ханство, Османская империя, Папский престол и прибалтийские рыцарские ордена. Причем успех достигался далеко не только за счёт военной силы: ключевую роль играло точное политическое проектирование на основе политического воображения лидеров этих гособразований. Они принимали решения, которые были удачными или неудачными. Хотя удачные решения и позволяли им реализовать свои проекты, ситуация в результате менялась непредвиденным образом. Воспроизвести реконструкцию этих запутанных изменений даже в самой подробной рецензии было бы невозможно. Надо иметь в виду, что серии принимавшихся решений формировали целые динамические стратегии, которые в перспективе приводили крупные и сложные политические образования в упадок либо, напротив, предоставляли им возможности для решающего доминирования.

Долгое время конкурентом обоих великих княжеств выступало Крымское ханство. Однако оно оказалось не способно ни конвертировать свою военную мощь в развитую производительную экономику, ни сформировать централизующую государственную идеологию («крымскую идею»). А потому сравнительно быстро проиграло конкуренцию за влияние. Ролью Крымского ханства в политических процессах, происходивших в ВКМ в XVI-XVIII вв., «традиционно» почти совершенно пренебрегали в историческом образовании в России, и поэтому его «возвращение» в поле зрения читателей и подробный анализ связанных с этим проблем является безусловным достоинством рецензируемого двухтомника.

При этом почти не уделено внимания другой исторической интриге, которая в России, пожалуй, гораздо более известна и пользуется вниманием далеко не только историков: Москва vs Великий Новгород. Возникает закономерный вопрос: если в Новгороде после XII в. «дуализм княжеской власти и авторитета городской общины решается в пользу общины» (I, 140) и возникает сильная республика, приглашающая и изгоняющая князя, т. е. развивается альтернативный северный центр самоорганизации, то почему он в итоге тоже проиграл? Почему традиция «вечевой демократии» была искоренена? Новгород Великий постепенно слабел, и уже к середине XV в., когда в результате гражданской войны в ВКМ «произошла “перезагрузка” политического ландшафта в восточной части бывших роуських земель» (I, 233) и начался новый этап противостояния ВКЛ и ВКМ, он уже не мог выступать в качестве независимой окраинной силы. Он проиграл в военном противостоянии московской армии и был вынужден признать вассальную зависимость от ВКМ. Но почему это произошло? У меня как у российского читателя вызывает сожаление малое внимание в книге к этому актуальному в современных российских спорах сюжету.

Может быть, дело в том, что сама «Северная Евразия» оказывается в двухтомнике преимущественно территорией между Казанью и Варшавой. Что касается северных земель «Северной Евразии», то они остаются почти не охвачены вниманием авторов, и поэтому новгородская (в том числе торговая) колонизация Северной Евразии исключена из рассмотрения. Здесь возникает принципиальный вопрос: входит ли в предлагаемый исторический регион «Северная Евразия» сам Север Северной Евразии? Если нет (а он в разработанный курс по умолчанию не входит), то где именно и почему разумно провести границу? Тот же вопрос можно поставить и относительно восточной части большого региона.

На мой взгляд, заметным и географически наиболее ощутимым пробелом в работе является недостаточное внимание к Сибири. Интересно, что в чисто географическом смысле Северная Евразия это и есть Сибирь. Однако истории её присоединения к Московскому царству отводится всего лишь половина второй части шестой главы, завершающей Первый том. Во Втором томе «сибирские темы» появляются только эпизодически – например, в связи с анализом «сибирского» периода деятельности великого российского бюрократа Михаила Сперанского. Однако смею предположить, что именно в контексте исследования самоорганизации вольная колонизация имперских окраин вообще и Сибири в особенности должна быть рассмотрена как «низовое» дополнение правительственных проектов колонизации и обустройства подвластной территории (Возможно, причины такого «невнимания» состоят в том, что авторы видят своих будущих читателей также преимущественно в пространстве между Казанью и Варшавой, но не восточнее). Происходившее там, в Сибири, даёт интересный материал о «балансировании имперской ситуации», ведь речь идет об окраине Империи, обходившейся в имперский период без истребительных войн (кроме крайнего Северо-Востока) и жёсткой нормализации пограничного населения. Вообще было бы интересно сравнить обстоятельства этого «балансирования» в столь разных условиях и со столь разными результатами. Уже одна перспектива такого сравнения оправдывает обращение к процессам в Северной Евразии восточнее Каспия и Уральского хребта. Вот один лишь пример возможного сопоставления. Авторы описывают строительство Черноморской пограничной линии в 1830-х годах как создание «первой массированной современной укрепленной границы в Российской империи (II, 284) и соответственно, первый опыт создания современной границы с таким методом гомогенизации её населения, как геноцидные депортации (там же). Здесь напрашивается сопоставление с другой первой современной укреплённой границей Империи – Сибирской укреплённой линией, которая оформилась раньше и постоянно модернизировалась во второй половине XVIII в., во время торжества камерализма. Она также гомогенизировала пограничное население, но иным образом, выступая в первую очередь как оперативная база культурной и экономической экспансии. Роль укреплённой военной границы Империи как фактора управления этносоциальным и культурным многообразием нельзя раскрыть только на материалах о событиях на западном и южном «фасах» Российской империи, т. е. территориях, находившихся под наиболее пристальным вниманием военных и дипломатов (именно с ними связана наибольшая плотность фактических событий).

Обращает на себя внимание, какую роль придают авторы религии. Эта роль – чисто функциональная, это ресурс групповой (само)идентификации и самоорганизации. Религия понимается последовательно материалистически, как метод производства различий, следовательно, «использование» религии – обращения (крещения), смена веры и т. п. –прагматически подчинено каким-то политическим проектам. Так, в Первом томе описывается неоднократная ситуация выбора вероисповедания правителями Польши, Литвы и других территорий, но реакция населения на эти инициативы представляется как будто исключительно пассивной. В истории Московского княжества фактически упущен сложный процесс становления церкви, а с ним – такие важные факторы общественной самоорганизации, как распространение книжности, монастырская колонизация, ранние ереси и т. д. Деятельность руководителей церкви упоминается исключительно как дополнительный фактор усиления роли правителей. Но из содержания курса остаётся неясным, а собственно, почему позиция авторитетных религиозных лидеров (таких как митрополит Филипп или не упомянутый в книге Сергий Радонежский) оказывалась столь важна для их современников?

Это пренебрежение к религии относится даже к исламу, которому в двухтомнике уделяется особое внимание (в частности, специально описана история мусульманского самоуправления в начале ХХ века, что нельзя не приветствовать, ибо при всей исторической роли мусульман в развитии Российского государства и общества, учебные курсы, как правило, не уделяют должного внимания религиозному разнообразию России и в том числе особенностям ислама и мусульманскому населению). Некоторые формулировки, как, например, о том, что «религиозный раскол в исламе можно рассматривать как следствие интенсификации религиозного чувства и усложнения системы верований» (I, с. 40), вызывают недоумение, не ясно, что это означает.

Самое важное «упущение», если позволено так его назвать, при подборе материала для курса состоит в упрощенном и очень кратком пересказе событий церковного раскола XVII в. Этому крайне важному именно для развития главной темы Первого тома событию отведено всего 9 страниц (на две страницы больше, чем опыту строительства государственности Карлом Великим у франков в IX в., т. за пределами Северной Евразии). Раскол рассматривается преимущественно как неудачная интрига патриарха Никона, чьи амбиции в конечном итоге не поддержал царь Алексей Михайлович (с. 351)[3]. Авторы пишут, что «для неразвитой московской “риторической” сферы» (особенно в низовых слоях общества) старообрядчество стало «социальным языком», который помогал выражать и подчас формулировать недовольство. Они также отмечают, что «практически все восстания в последней трети XVII – начале XVIII в. были связаны со староверами» (с. 354). Однако само содержание этого «недовольства» их не интересует, и они не узнают в старообрядческом движении как раз «конкурирующего проекта самоорганизации» (а ведь именно этому посвящен весь том!). При этом авторы, по-видимому, полностью исключают наличие религиозных, т. е. не классовых причин для этого недовольства. А ведь влияние раскола на настроения «низов общества», во всяком случае в некоторых регионах Империи, оставалось ощутимым вплоть до установления большевистского режима. Суждение о том, что стали «нормой уход староверов от мира, самосожжения (гари) в скитах и староверческих монастырях, эксперименты в сексуальной сфере (от безбрачия до массовых оргий)» (с. 354), едва ли можно назвать даже приблизительной характеристикой социальных последствий Раскола: авторы отождествляют старообрядческое и сектантское движения в русском крестьянстве, которые исторически имели между собой мало общего. Жаль, что столь важная для понимания интеллектуальных процессов в оформляющемся централизованном Московском государстве тема как Раскол получила в курсе лишь такое конспективное изложение.

Второй том открывается своеобразной историко-политологической увертюрой: введением понятия «пороховая империя». Такие непохожие государственные образования, как Османская империя, империя Моголов и Московское царство, оказываются «пороховыми империями» и это понятие позволяет получить представление о некоторых парадоксах их модернизации: «пороховые империи» создают эффективные для своего времени армии и централизованный аппарат, на какой-то период обладают преимуществом в развитии военных технологий, и всё-таки в исторической перспективе кажутся отсталыми на фоне других государств. Что с ними «не так»? Дело состоит в различии стратегий вхождения в современность: «пороховые империи» не принимают камерализм как принцип устройства современного государства. Поэтому в долгой перспективе проигрывают соревнование в модернизации. Противопоставление «пороховых империй» и камералистского государства вводит проблему модернизации как постоянного рационального реформирования с целью приспособления к современности. Именно «современность» и «несовременность» проектов и реформ – постоянная тема Второго тома. «Балансирование имперской ситуации», в сущности, это постоянное приспособление балансира к запросу на его соответствие современным требованиям к нему. И то, что иногда эти современные требования представали в виде радикально-консервативных стремлений вернуться к «прошлому» состоянию, только усиливало постоянно возрастающее имперское напряжение.

Главной пружиной развития исторического сюжета становится «имперская ситуация». К сожалению, сама эта категория не получила в книге развёрнутого определения (и даже в указатель к тόму включены не все её важные упоминания). Речь идёт о деятельности по упорядочиванию сложного, разнообразного общества, «подпавшего» под власть единого центра. Поэтому важнейшими персонажами становятся чиновники и политики – авторы различных проектов упорядочивания, точнее даже – усмирения этой множественности, «которая не позволяла навязывать свою волю в одностороннем порядке даже императору. Имперская ситуация становится главным “историческим субъектом”, чья “коллективная воля” оказывает определяющее влияние на ход истории. Любое универсальное решение преломляется в логике “имперской ситуации”, нередко приводя к прямо противоположным последствиям» (II, с. 133). Подробно рассматриваются административные новации всех российских правителей Имперского периода. «Чемпионом», что не удивительно, стала Екатерина Великая. Авторы подчёркивают радикально-новаторский, революционный и притом успешный характер её социальной инженерии.

Во второй части тома, когда тема адаптации камерализма как метода одоления современности хронологически уже давно отставлена, на сцену выступает ещё одна ключевая метафора – «массовое общество». Она не получает развёрнутого определения и используется в духе постсоветских пособий по культурологии, выражая неудержимый натиск социальной стихии. «Стремительный рост городского населения в конце XIX в. знаменовал собой “восстание масс” – пока что в смысле “восстания из небытия”, а не против кого-то» (2, 387). Вместе с метафорой массового общества в конце второго тома фактор стихийной самоорганизации возвращается в истинно драматической манере: как возмездие.

Всеохватывающий кризис, в результате которого самоорганизация «массового общества» взламывает имперские институты и ломает всю «имперскую ситуацию», был подготовлен, с одной стороны, развитием идеологии прогрессизма (реформизма). Не только в России, но также и в других развитых странах прогрессизм противостоял в то время «либеральному (т. е. несоциальному), коррумпированному или авторитарному государству» (II, 532) и объединял очень большие группы людей в неорганизованном, но упорном противодействии режиму. С другой стороны, на рубеже веков происходит буквально взрывной рост организационной самодеятельности населения империи. Она подробно рассматривается на материале истории земского движения. Также подробно реконструируется дополняющая его история «теневой», нелегальной, но эффективной самоорганизации – формирование радикального революционного подполья и революционных настроений[4].

Важнейшим событием начала нового этапа в процессе одоления Империей современности стала трагедия на Ходынском поле. Ей отведено 7 страниц (II, 392–398), больше, чем многим войнам. Такое внимание указывает на исключительную важность случившегося утром 18 мая 1896 года для понимания имперской ситуации Российской империи в конце XIX века. После этого имперский «балансир» ситуации начинает уже почти непрерывно трясти от неспособности согласовать массовую самоорганизацию на основе новейших научно обоснованных идеологий, запросов «массового общества» на активное реформирование слишком «тесных» для него институтов, и, наконец, упорядочивающего, нормализующего движения «сверху». Авторы подробно рассматривают, как это реакционное движение сверху было весьма усугублено специфическим социальным воображением Императора Николая II.

Авторы без малейшей симпатии относятся к этому человеку. И не только потому, что он не смог эффективно действовать в новой (не только для него как носителя высшей власти в Империи, но и для всего имперского аппарата) ситуации. Но и потому, что, не понимая своеобразия стоявших перед ним проблем, он стремился воплотить заведомо проигрышный проект усиления личной власти за счёт общества. Учитывая отношение в современной России к Николаю II как личности и к восприятию им российской политической действительности, его деятельность получает особенно подробное освещение. Иногда комментарии к принятым им решениям звучат как взволнованные отповеди современнику.

Жёсткой и подробной критике подвергается стремление последнего русского императора сочетать консервативный, уже тогда весьма архаичный, выдуманный «русский национализм» и абсолютистский монархизм. Воплощая идеалы настоящего «русского царя» с соответствующей символикой и мемориальной политикой (показательна «юбилеемания» предвоенных лет), Николай II при этом настолько, насколько мог, игнорировал социальные, этнические и политические реалии государства, в котором уже формировалась политическая нация, требовавшая демократических институтов и тщательного управления различиями. «Николай II был убежден, что его самодержавная власть была “истинно русской”, но структурно его национал-империализм противоречил русскому модерному национализму, не признавая верховенства воли “народа”. В то же время, идея “исторической власти русского царя” противоречила и проекту империи как универсальной и вненациональной политической структуры, главным представителем которой только и являлся император, черпавший свою легитимность в служении империи. Ненациональная и неимперская, власть Николая II являлась именно “императорской”, не представлявшей никого и ничто, кроме абстрактного принципа чистого господства во имя сакральной идеи» (II, 498).

Тезис о постепенной (само)маргинализации царя авторы подчёркивают интересным дидактическим приёмом – предлагая читателю задуматься, почему во время революции 1905 года никто из террористов не предпринял даже попытки убийства Императора. Видимо, потому, что он никому не был нужен («никого не интересовал в 1905 г. даже как жертва»: II, 458). Именно это отчуждение от современности его не довело до добра.

Не удивительно, что самоорганизующееся общество усвоило восприятие государственного аппарата как косного, мешающего «жизни» и – это окончательный приговор, – несовременного. Так, в общественной жизни нарастало отчуждение между обществом и государством, а также теми институтами, которые обеспечивали само существование империи. Неудержимое «сползание» Империи в революцию и затем в гражданскую войну произошло из-за эскалации противостояний между совершенно разными проектами будущего и исчезновения возможностей для согласования таких проектов. Эти возможности могли бы появиться благодаря Государственной Думе. Однако этого не произошло во многом именно из-за неудачной социальной инженерии последнего императора. Наблюдение за тем, как нарастало всеобщее отчуждение, придаёт последним разделам второго тома настоящий драматизм наступающей трагедии.

Итак, на протяжении двух томов история множества обществ огромного региона рассматривается как противостояние сил самоорганизации, увеличивающей многообразие, и упорядочивающего (нормализующего) действия государства. Большой труд, а вместе с ним и вся полуторатысячелетняя история завершаются распадом Российской империи в результате контрпродуктивного управления этим многообразием (авторы не считают СССР её «правопреемником»: II, 617). Причем этот распад стал лишь одним из важнейших событий в продолжающемся поиске компромисса между центробежными силами массового общества, многообразием, а с другой стороны, подавлением этого многообразия и глобализацией.

Второй том завершается предупреждением о необходимости постоянного поиска разумных методов управления многообразием. Со словами о том, что если такие методы не находятся, то свой шанс получают «фашистские геноцидальные режимы подавления разнообразия» (II, 618), не поспоришь.

Вызывает сожаление полное отсутствие ссылок: многие малоизвестные факты и интереснейшие оценки и выводы прямо-таки невозможно миновать без того, чтобы уточнить их происхождение. Конечно, справочный аппарат увеличил бы объем и без того больших книг. Всё же ссылок на источники цитат из документов и писем явно не достаёт. Однако это не может умалить восхищения грандиозностью проделанной работы, как и радости от полновесного возвращения категории Евразия с её захватывающим масштабом и лесостепным привкусом в учебный курс по истории Российской империи.

 

 

Библиография:

 Кутузов Б.П. Церковная «реформа» XVII века: ее истинные причины и цели. Барнаул, 2008.

Новая имперская история Северной Евразии. Часть 1: Конкурирующие проекты самоорганизации: VII - XVII вв. / Под ред. И. Герасимова. - Казань: Ab Imperio, 2017. - 364 с.

Новая имперская история Северной Евразии. Часть 2: Балансирование имперской ситуации: XVIII - XX вв. Под ред. И. Герасимова. - Казань: Ab Imperio, 2017. - 630 с. 

От редакции. Как узнать новую историю и чего от неё ждать? // Ab Imperio 1/2014, с. 246.

 

[1]     От редакции. Как узнать новую историю и чего от неё ждать? // Ab Imperio 1/2014, с. 245-248.

[2]     Там же, с. 246.

[3]     Такое объяснение раскола далеко не полно без анализа внешнеполитических проектов и амбиций самого Алексея Михайловича. См.: Кутузов Б.П. Церковная “реформа” XVII века: ее истинные причины и цели. Барнаул, 2008.

[4]      Интересно, что в качестве базовой ролевой фигуры предстаёт Сергей Нечаев, а в качестве ключевого текста – его «Катехизис революционера». При этом деятельности такого известного теоретика и практика подрывной деятельности как Владимир Ульянов (Ленин) не уделено вовсе никакого внимания – неожиданно для российского читателя!

366