Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Некрасова Т.А. Метаморфозы социалистического эксперимента в Восточной Германии: тонкости и механизмы диктатуры

Рец.: Тихомиров А.А. «Лучший друг немецкого народа»: культ Сталина в Восточной Германии (1945–1961 гг.). М.: Политическая энциклопедия, 2014. 310 с.

 Ввиду номинального окончания Холодной войны внимание к практике социалистического эксперимента существенно возросло — в первую очередь благодаря возможности пересмотреть сами основы глобальных теорий, во имя которых возводились социалистические диктатуры. Сдавший свои позиции марксизм силится сохранить хоть какие-то рубежи в истории науки, прикрываясь ярлыками теорий с приставкой «нео-» и заимствуя методы своих идейных родственников-постмодернистов, например пристальное внимание к дискурсам власти. Определенные достижения в этой области сводятся к тому, что бескомпромиссные выводы прошлого пересматриваются с новых позиций, что временами позволяет прийти к крайне удачным выводам, примиряющим идеологические противоречия. И это неудивительно, ведь истина, как известно, лежит посередине, на стыке двух противоборствующих мнений.

К подобному подходу можно причислить и книгу Алексея Тихомирова, которая посвящена распространению социалистической модели на восточную часть Германии, оказавшуюся в сфере влияния СССР. Монография рассматривает методы и практики идеологического влияния советского центра на молодую восточногерманскую периферию. Инструментом такого влияния служил культ советского вождя И. В. Сталина, принесшего в Европу мир и освобождение от национал-социализма. Речь в исследовании идет не только о внедрении в ГДР культа Сталина, но и о соотношении общества и «чужой» власти, в данном случае победителя на побежденных территориях. Еще шире — речь об обществе и власти вообще, о том, как функционирует диктатура. Ключевой вопрос нового подхода следующий: действительно ли диктатура сводится к одностороннему диктату нелегитимного лидера? Как говорит о своей методологии автор, анализ феномена власти, трактующий ее как форму осуществления «легитимного насилия», уступает в исторической науке место феномену власти как социальной практики, т. е. формы взаимодействия власти и общества (с. 32).

И в рамках этой практики отношения общества и власти показаны как взаимодействие, где вклад в поддержание отношений совершается с обеих сторон. В случае ГДР диктатура опиралась на совместное использование предложенных Советским Союзом дискурсивных практик, подразумевавших лояльность новому государству и — шире — социалистическому строю, расходившемуся из Москвы, как лучи солнца «светлого будущего». Лояльность означала не просто исключение негативных высказываний в адрес партии, правительства или режима, но и непременную коллективную демонстрацию целого спектра «обязательных» чувств — благодарности и любви в адрес покровителя из Москвы, гордости и доверия в отношении нового социалистического государства под руководством СЕПГ. Сама по себе демонстрация этих чувств не означала искренности со стороны населения, но совместные ритуалы, во-первых, сплачивали общество, а во-вторых, замещали куда более неприятные чувства — например, чувство тревоги из-за неопределенности послевоенного будущего, вины, потери ориентиров и веры в себя и, наконец, страха: «Коннотации образа Сталина позитивными эмоциями позволили власти сделать обществу заманчивое предложение: получить доступ к источнику абсолютного доверия… за счет дискурсивного перехода на сторону победителей» (с. 145).

Пример ГДР показателен во всех смыслах, причем оказался таковым уже в момент построения нового государства: Советский Союз с особым вниманием подходил к политике в Восточной Германии, игравшей роль «витрины социализма» (с. 8). Граница идеологического раскола была проведена через середину Германии, что превращало страну в центральный фронт «холодной войны» и полигон соперничества двух государственных, социально-экономических, идеологических систем. Соперничество было особенно явным потому, что с обеих сторон от границы располагались одни и те же немцы, еще вчера жившие общей судьбой и располагавшие одинаковыми стартовыми условиями, а сегодня, в «час ноль» 1945 г. разорвав со своим прошлым, вынужденные сделать разный выбор. В пяти главах книги А. Тихомиров обрисовывает «особый» путь Восточной Германии: первый этап охватывает новый опыт взаимодействия восточных немцев и оккупационной власти с 1945 по 1949 г. (с. 68–122); второй — дискурсивные практики в ГДР с момента ее создания и до разоблачения культа личности Сталина в 1956 г. (с. 123–203); последний, третий этап, показывает политику и практику десталинизации в ГДР (с. 229–267). Кроме того, в отдельных главах автором рассматриваются основные характеристики культа личности, методы и масштабы его распространения (с. 38–67) и сферы противодействия культу среди восточногерманского населения (с. 204–228).

В своем исследовании А. Тихомиров показывает, что создание идеологии нового советского государства было более сложным процессом, чем простое внедрение культа Сталина. В этом отношении понятие «культа» возвращает нас к первоначальному пониманию этого слова из категории библейского «не сотвори себе кумира»: хотя культ и ставит кумира в особое положение, всё же он практикуется самим обществом и сохраняется только при его участии. В отношении ГДР автор обозначает это как «феномен взаимозависимости» (с. 278) или как «самосоветизацию индивида» (с. 270). Вывод А. Тихомирова: система держалась не исключительно на принуждении, но и на взаимном принятии символических ориентиров, постоянно возрождаемых путем ритуальных практик и приносивших выгоду обеим сторонам. Иначе говоря, диктатура не является статичным механизмом, а основана на взаимодействии сторон, пересмотре достигнутого «соглашения» в ходе постоянного торга.

Из этого следуют два вывода: во-первых, устойчивость диктатуры зависит от восприятия пропагандируемых идей реципиентами. Никакой террор в отсутствие поддержки общества не может обеспечить поддержание режима. Во-вторых, и при диктатуре у индивида сохраняется возможность выбора: это противостояние режиму, «уход в себя» или же участие в разнообразных процессах социальной мобильности. Даже полностью отвергая власть, население могло прибегать к возможностям, предоставленным режимом, что свидетельствует о «гибридности поведения субъекта, который приспосабливался, договаривался и сопротивлялся в условиях диктатуры одновременно» (с. 279).

Разумеется, всем участникам было очевидно то лицемерие, на котором от начала и до конца был выстроен культ личности Сталина, однако «подобная политика цинизма оказывалась достаточно эффективной, так как позволяла достичь иллюзорности социального консенсуса» (с. 277). Кроме того, новый режим предлагал эффективное решение «германской проблемы», от которого вряд ли кто-то захотел бы отказаться — тянущее и разрушительное чувство вины за преступления национал-социалистического государства прорабатывалось с такой скоростью, которой позавидует современная психология: «Поклонение Сталину предлагало переосмысление концепции национальной гордости, чести и патриотизма, табуированных вследствие падения Третьего рейха, но получивших шанс на реабилитацию и новое смысловое наполнение в практиках выражения солидарности с Советским Союзом» (с. 270). Советский путь позволял избежать той мучительной работы над собой и своим прошлым, которую проделала в послевоенные десятилетия Западная Германия. Теперь, в рамках объединенной Германии, конфликтное взаимодействие противоположных дискурсов затрудняет примирение национального прошлого. Поиск интегрирующего символа ведется сегодня совсем на других основах — не в последнюю очередь благодаря богатому опыту социалистической диктатуры в ГДР.

В завершение следует указать на одну осязаемую лакуну исследования — почти полное отсутствие параллелей с культом Гитлера и его учета в контексте проведенного анализа. Совершенно очевидно, что все характеристики, которые автор справедливо относит к составляющим культа Сталина, были до боли знакомы восточногерманскому населению, так что каждая деталь пропаганды, каждая тонкость идеологического или эмоционального воздействия должна была напоминать о недавнем аналоге, национально и исторически гораздо более близком, чем новоиспеченный «кумир» из Москвы. Какие сходства и различия прослеживаются между двумя культами? Как идентичность формы сказывалась на восприятии содержания культа? Можно ли обнаружить признаки приобретенной «ментальной устойчивости» немцев против узнаваемых методов диктатуры? Ответ на все эти вопросы требует, разумеется, отдельного исследования, к тому же анализ восприятия культа личности обществом затруднен ввиду слабой репрезентативности источниковой базы. Тем не менее, эти вопросы должны быть поставлены и учтены.

 

 

80