Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Материалы Круглого стола: "Память между глобальным и национальным: нарративы, этики, идентичности". Заседание Международного междисциплинарного семинара имени Н.Н. Моисеева. Музей Пресня, 8 декабря 2016 года

Материалы Круглого стола: «Память между глобальным и национальным: нарративы, этики, идентичности». Заседание Международного междисциплинарного семинара имени Н.Н. Моисеева. Музей Пресня, 8 декабря 2016 года.

 

 

 

 

1. Сергей Ефроимович Эрлих, доктор исторических наук, директор издательства «Нестор-История». Три нарратива коллективной памяти: волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования.

2. Константин Александрович Пахалюк, аспирант кафедры политической теории МГИМО. Глобальная культура памяти как миф.

3. Татьяна Сергеевна Ахромеева, кандидат физико-математических наук, научный сотрудник Института прикладной математи-ки им. М.В. Келдыша РАН (Москва), Георгий Геннадьевич Малинецкий – доктор физико-математических наук, профессор, заведующий отделом математического моделирования нелинейных процессов Института прикладной матема-тики им. М.В. Келдыша РАН (Москва), Сергей Александрович Посашков – кандидат физико-математических наук, декан Факультета прикладной математики и информационных технологий Финансового университета при Правительстве РФ (Москва). Равенство и глобальная память в контексте универсального эволюционизма.

4. Александр Сергеевич Стыкалин, кандидат исторических наук, Институт славяноведения РАН. Историческая память имеет свое географическое измерение.

5. Фёдоров Андрей Юрьевич, независимый историк и публицист. Собирание Утопии.

6. Липилина Наталья Олеговна, главный редактор портала публичной истории RU Public History, издатель научного рецензируемого журнала Russian Journal of Public History. Комментарии к докладам участников круглого стола «Память между глобальным и национальным: нарративы, этики, идентичности».

7. Владимир Владимирович Симиндей, руководитель исследовательских программ фонда «Историческая память». Глобальное и маленький «глобус».

8. Михаил Иванович Гарасько, ведущий инженер Института геологии рудных месторождений, минералогии, петрографии и геохимии РАН. «Красный проект и глобальная память».

9. Андрей Александрович Скурлягин., кандидат технических наук, председатель совета ассоциации «Гипроречтранс». Комментарии к докладу С. Эрлиха. Комментарии к повестке дня.

 

 

 

 

  • Эрлих С.Е. ТРИ НАРРАТИВА КОЛЛЕКТИВНОЙ ПАМЯТИ: волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования

 

В обыденной речи «история» и «память» часто рассматриваются в качестве синонимов. В действительности - это два разных взгляда на прошлое. История - поиск истины о прошлом. Память - формирование идентичности посредством примеров из прошлого. История-истина находится в конфликте с памятью-идентичностью. Он вызван тем, что истина безразлична к групповым интересам. Поэтому историкам то и дело приходится разрушать идентичность (Райнхард Козеллек)[1]. Если в обществе исчезает представление об идентичности, то оно разваливается. По этой причине все общества подозрительны к поискам исторической истины и уделяют много внимания формированию коллективной памяти.

 

Память «материализуется» в виде нарративов (повествований, рассказов)[2]. Эти нарративы одновременно являются носителями идентичности, т.е. указывают, кого считать «своими», а кого - «чужими». Вместе с памятью и идентичностью в нарративе заложена этика - нормы отношения к «своим» и «чужим». Следовательно, нарратив - это три в одном: память, идентичность, этика.

 

Каковы эти нарративы? Их тоже три: волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования. В каждом последующем из этих нарративов память углубляется во времени, идентичность (множество «своих») расширяется в пространстве, что приводит к изменению этических норм.

 

Волшебная сказка состоит из трех основных элементов. Первый - самопожертвование, герой вступает в смертельный бой с чудовищем. Второй - жертвоприношение, герой побеждает чудовище. Третий - возвращение с добычей домой. Самопожертвование и жертвоприношение - это средства. Добыча - это цель.

 

Героический миф состоит из двух элементов: самопожертвования и жертвоприношения. Самопожертвование - средство, жертвоприношение - цель.

 

Миф самопожертвования состоит из одного элемента. В данном случае самопожертвование - цель, которая обходится без средств.

 

Если мы сопоставим цели трех нарративов памяти, идентичности и этики с так называемой пирамидой персональных потребностей Абрахама Маслоу и социальной «индевропейской триадой» Жоржа Дюмезиля, то увидим «странные сближения» трех триад. Волшебная сказка - обеспечение материальных потребностей - «работники». Героический миф - потребность в безопасности - «воины». Миф самопожертвования - потребность в самореализации - «жрецы».

 

Подобно тому, как в структуре личности и общества сосуществуют названные потребности и социальные функции, волшебная сказка, героический миф и миф самопожертвования постоянно конфликтуют как в душе каждого из нас, так и в общественном пространстве. В то же время мы можем выделить исторические эпохи, когда в обществе господствовал один из этих трех нарративов.

 

В догосударственную эпоху присваивающего хозяйства первобытные люди руководствовались волшебной сказкой. Это объясняется наблюдениями швейцарского религиоведа Вальтера Буркерта. Он пишет, что крыса, которая вылезает из норы на поиски добычи, в точности воспроизводит ходы волшебной сказки[3]. Можно сказать, что волшебная сказка - это программа мелкого хищника, переведенная на язык культуры. Это древнейший нарратив человечества, еще не до конца порвавшего со своим животным началом. Он создает узкую идентичность, способную объединять только маленькие группы. В современных условиях «локальная» идентичность волшебной сказки скрепляет семью и бандитские формирования. Не случайно мафия значит «семья». Память, создаваемая на основе сказочного нарратива, тоже неглубока. Сегодня она обычно ограничивается тремя поколениями. Идентичность, согласно которой «свои» это только члены семьи или банды, формирует этику эгоистического отношения к окружающему миру.

 

В государственную эпоху производящего хозяйства на первый план выдвигается героический миф. Идентичность этого мифа постепенно расширяется. На стадии аграрного общества в эпохи древних и средневековых государствах она преимущественно ограничивалась господствующей верхушкой. В период индустриального общества охватила всех граждан модерных государств-наций, приобрела «национальный» масштаб. Память, в свою очередь, углубляется. В традиционных обществах она добиралась до основателей государственности из первоначальных летописей. В период модерна память в поисках «праэтноса» обращается к археологическим источникам, порой достигая палеолита. Этика героического мифа носит двойственный характер. По отношению к «своим» она альтруистична, так как учит жертвовать жизнью за «свой» народ. По отношению к «чужим» становится еще более эгоистичной и агрессивной, чем этика волшебной сказки. Это объясняется тем, что цель героического мифа - жертвоприношение врага.

 

Американский социолог Майкл Манн в книге «Темная сторона демократии» указывает, что практика геноцида эпохи модерна во многом порождена сменой идеи богоданного государя на принцип «власти народа». Древним и средневековым правителям было довольно того, чтобы их разноплеменные подданные исправно платили подати. Суверенный «народ» эпохи модерна считает справедливым единолично распоряжаться «своими» государством и страной. Под «распоряжением» понимается право притеснять, сгонять и даже уничтожать «чужеземцев» и «инородцев». Манн напоминает, что первая демократия эпохи модерна уничтожала индейцев и эксплуатировала чернокожих невольников[4]. С тех пор ситуация в США изменилась. Остаткам индейцев выплачиваются компенсации, чернокожим американцам принесено официальное извинение. Бывшие внутренние «чужие» постепенно становятся «своими». Но по отношению к внешним «чужим» США по-прежнему продолжают вести себя жестоко и цинично. Уже в 21 веке под предлогом борьбы за права человека свергаются неугодные режимы в Ираке и в Ливии. При этом американское руководство не обеспокоено тем, что, например, в другом государстве Ближнего Востока - многолетнем союзнике США - Саудовской Аравии Декларация прав человека нарушается не вопреки, а согласно действующему в этой стране законодательству. Это не значит, что США - «плохие», а, скажем, Россия - «хорошая». По сравнению с Россией, где «своими» для представителей власти являются только представители власти, западные демократии, считающие «своими» всех сограждан, - это несомненный шаг вперед. США являются примером предельного развития идентичности и этики в обществе, опирающемся на агрессивный нарратив героического мифа. Совокупность «своих», на которых распространяются этические нормы, ограничивается национальными границами. Это та рамка, за которую государство-нация эпохи модерна не в состоянии переступить.

 

Английский социолог Мартин Элбрау в книге «Глобальный век» отмечает, что государство-нация жестко связано с капитализмом. Это две стороны одного процесса модернизации[5]. Достаточно вспомнить историю страны классического капитализма - Великобритании. Вначале крестьяне сгоняются с земли. Потом их загоняют в работные дома. Для дальнейшего развития капиталу понадобились внешние рынки. Начался захват колоний и колониальные войны. Во второй половине 20 в. выяснилось, что содержать колонии нерентабельно. Дешевле эксплуатировать богатства третьего мира, освободившись от всяких социальных обязательств. Все эти акции, требующие немалых полицейских и военных сил, капитал и государство-нация совершают в тесной связке.

 

Бенедикт Андерсон, Эрнст Геллнер, Иммануил Валлерстайн много писали, что нация - это продукт модерна, который появляется в 19 в., но пытается выдать себя за вечную «примордиальную» сущность. Часто остается за рамкой, что капитализм - это тоже по большому счету явление 19 в. В отличие от нации этот конструкт настаивает на своей вечности не столько в прошлом, сколько в будущем. На мой взгляд, оба феномена модерна - и нация-государство, и капитализм - преходящи, хотя бы по той причине, что породили проблемы, которые не в состоянии разрешить.

 

Среди множества вызовов, которые не могут получить адекватного ответа в рамках национальных государств и капитализма, необходимо выделить ядерную и экологическую угрозы. Первая грозит человечеству мгновенной смертью. Вторая угроза не столь очевидна и потому гораздо опаснее.

 

Академиком Никитой Моисеевым и другими учеными доказано, что в ядерной войне не будет победителей. Поскольку все земляне погибнут в независимости от того на чьей территории произойдут ядерные взрывы, то создавать сколь угодно эффективные противоракеты бесполезно. Несмотря на это, продолжаются разработки еще более мощных модификаций оружия массового поражения. Даже если у руководителей ядерных держав достанет ума ни в коем случае не пускать его в ход, есть немалая вероятность, что им смогут овладеть международные террористы.

 

Экологическая проблема порождена, прежде всего, гонкой потребления, которая диктуется потребностью капитала в расширенном воспроизводстве. Многие уже столкнулись с эффектом бытовой техники, которая выходит из строя вскоре после окончания срока гарантии. О необходимости следовать последнему крику моды и говорить не стоит. Все это приводит к истощению невосполнимых ресурсов, к губительному для всего живого загрязнению среды, к трате времени и сил на обеспечение демонстративного престижного потребления. Можно заботиться об экологии своей страны, но если вода, почва, воздух будут отравлены в других частях планеты, то губительные последствия затронут весь мир. Глобальное потепление и озоновые дыры не признают государственных границ.

 

Третья глобальная проблема связана с тем, что современное развитие техники позволяет автоматизировать выполнение большинства рутинных операций, именуемых трудом. Но в обществе, основанном на формуле: «товар - деньги - товар», - технический прогресс не воспринимается как освобождение человечества, а оборачивается трагедией потери рабочих мест. «Роботы против рабочих», - так формулируется проблема новых «луддитов»[6]. Социал-дарвинистская идеология, согласно которой право заниматься творческой деятельностью принадлежит только избранным «элоям», а «морлоки» обречены на бессмысленный в современных условиях труд, не может быть преодолена в рамках национальных государств и капиталистического строя жизни.

 

Первым шагом для решения проблем, которые модерные государства-нации и постмодерный, так называемый «глобальный капитализм», разрешить не в состоянии, должно стать создание постгосударственных и посткапиталистических форм памяти, идентичности и этики, которые бы соответствовали нашей глобальной эпохе информационной цивилизации. Ее специфика состоит в беспрецедентном изменении цели общественной деятельности. До сих пор львиная доля общественного времени уходила на обретение материальных благ. Разница между присваивающим хозяйством первобытных людей, а также двумя стадиями производящего хозяйства - аграрной и индустриальной - состояла лишь в количестве продуктов материального потребления. Информационная революция - это в полном смысле переход количества в качество. В отличие от неолитической и промышленной революций, она направлена не на увеличение производительности труда, а на то, чтобы преобладающая часть общественного времени была занята духовным производством - творчеством. Опросы показывают, что стремление к материальным ценностям сегодня присуще представителям «развивающихся», т.е. аграрных и индустриальных наций. В развитых странах, переходящих к глобальной информационной цивилизации, материальная мотивация отходит на второй план, уступая место «самореализации и постматериалистическим ценностям»[7].

 

Ограниченность материального ресурса приводила и приводит к ожесточенной борьбе за него, которая то и дело выливается во внутригрупповое и межгрупповое насилие. Переход от «дикости» и «варварства» к «цивилизации» заключался в установлении государственной монополии на насилие. Благодаря этому, постепенно сформировались правила конкуренции за материальные блага согласно законам частной собственности. «Попутным» результатом одержимости общества материальным стала «материализация» творчества посредством авторских прав. Попытка Маркса определить творчество как «сравнительно сложный труд», который представляет собой «возведенный в степень или скорее помноженный простой труд», является не только интеллектуальным поражением гения, но и показывает в какой степени «экономический материализм» пророка коммунизма определялся буржуазным духом индустриального времени. О том, что «инновационная» деятельность творчества, в отличие от «клишированной» трудовой деятельности, не поддается калькуляции свидетельствуют как нищета большинства художественных гениев, так и материальное преуспеяние многих из их посредственных коллег.

 

Между материальным и духовным производством существует принципиальное различие, которое гениально сформулировано в следующем афоризме: «Если у вас и у меня есть по одному яблоку, и мы с вами ими обменяемся, то у каждого из нас останется по одному яблоку. Если у вас и у меня есть по одной идее, и мы с вами ими обменяемся, то у каждого из нас станет по две идеи»[8]. Идеи, в отличие от материальных продуктов, неотчуждаемы. По своей природе они не могут быть собственностью либо одного лица, либо сколь угодно многочисленной группы. Пока большинство людей было вовлечено в материальное производство, творчество - производство идей (информации) - было вынужденно «прогибаться» под материальные отношения собственности. Глобальный век становится временем, когда большинство населения занимается производством информации. В ближайшей исторической перспективе в материальном производстве будут участвовать примерно столько же людей, сколько сегодня заняты в аграрной промышленности развитых стран - порядка 2%. По этой причине «спиритуальные» законы творчества со временем преобразуют по своему образу и подобию маргинальное для информационной цивилизации материальное производство и основанные на нем отношения собственности. По данным опросов носители «постматериалистических» ценностей все меньше связывают себя с национально-государственной идентичностью, все больше отождествляются с глобальным человечеством. «Материалисты» же, прямо по Марксу: «Патриотизм - идеальная форма чувства собственности», - поголовно патриоты своих национальных государств[9].

 

Глобальной информационной цивилизации нужен новый нарратив. Каким он может быть?

 

Напомню, что нарратив героического мифа - это волшебная сказка, у которой отсечена цель добычи. Если, в свою очередь, из героического мифа удалить цель жертвоприношения, то возникнет нарратив, цель которого - самопожертвование. Эта цель не оправдывает, а отменяет средства. Тем самым в мифе самопожертвования снимается отчуждение, о котором мечтал молодой Маркс. Это самая ценная и до сих пор актуальная часть его наследия. В европейской культуре существуют две авторитетных версии самопожертвования: истории Прометея и Христа. Прометей пожертвовал печенью, потому что ему, как пишет Эсхил, стало жалко людей. Христос взошел на крест, чтобы подтвердить делом слово любви к ближнему. В двух названных версиях нарратива самопожертвования речь идет о том, что «свои» - это не эллины и не иудеи, а все люди. На этой основе можно строить глобальные память, идентичность и этику, которые позволяют выйти за гибельные для современного человечества национальные и капиталистические рамки. Человечество вымрет, если не осознает, что мы все «свои», что чужих людей нет, что наше отечество - это вся планета Земля.

 

Пространство нарратива самопожертвования - «глобально». В этом состоит отличие порождаемой им идентичности от «локальной» и «национальной» идентичностей, соответственно, волшебной сказки и героического мифа. Планетарная «предельность» пространства глобальной идентичности определяет временные пределы глобальной памяти, упирающейся в эпоху «большого взрыва». На стадии «глобальности» исчезают групповые интересы, питавшие прежние формы памяти. Память-идентичность становится тождественной истории-истине (Морис Хальбвакс). Глобальная этика, включающая весь род людской в число «своих», приводит к революционным изменениям сознания. Она приравнивает войны к таким «табуированным» преступлениям как кровосмешение и каннибализм (Зигмунд Фрейд). Заставляет ужаснуться тому, что усилия лучших умов приближают ядерную и экологическую катастрофы. Этика, основанная на нарративе самопожертвования, утверждает, что самореализация это не право так называемой «элиты», а обязанность каждого. Становится стыдно, что в современном мире, несмотря на неслыханное развитие техники, множество людей зарабатывают на пропитание либо в качестве двигателя ручных орудий, либо в роли нервного придатка к станкам, машинам и компьютерам.

 

Маркс упорно искал «движущую силу», которая сможет снять отчуждение. Его ставка на промышленных рабочих не оправдалась. Даже гениям не всегда дано заглянуть в будущее. Но сегодня не надо быть гением. Надо просто внимательно взглянуть на окружающий мир. У нарратива самопожертвования появился, как сейчас принято говорить, «носитель». Это волонтерское движение, которое не просто увеличивается количественно (в современной Великобритании им занимается не менее 20% населения страны[10]), но и давно пересекло национальные границы. Названия таких волонтерских организаций как «Корпус мира» и «Врачи без границ» говорят за себя. Представители этих и других волонтерских организаций, подобно русским «народникам», отправляются учить и лечить униженных и оскорбленных. Отличие состоит в том, что для многих волонтеров нашего времени понятие своего «народа» перешагнуло границы государства, этноса, религии, расы, и охватывает всю Землю. Волонтеры по всему миру это пока еще «вещь в себе». Они действуют в согласии с этикой нарратива самопожертвования, не осознавая до конца своей общей памяти и идентичности. Задача ученых, людей литературы и искусства, журналистов и других творцов и трансляторов смыслов состоит в том, чтобы сформулировать и донести эти память и идентичность до носителей волонтерской этики, превратить их в «вещь из себя и для иного», т.е. в сознательный авангард современного человечества. На смену престижному потреблению эпохи модерна должно прийти престижное жертвование на благо глобального человечества. На этом пути есть огромное число препятствий. Но если ничего не делать, то ничего и не получится.

 

  • Пахалюк К.А.Глобальная культура памяти как миф

 

Свое выступления я бы хотел построить как рассуждение-ответ на предложенную Программу глобальной памяти. Обсуждение этого вопроса стоит начать с определения общего социального контекста, который делает возможным эту самую «глобальную память». Сегодня мир находится в стадии глобализации. И мы сталкиваемся с глобальными проблемами, которые выходят за рамки компетенции национальных правительств. Проблемы безопасности, распространения ядерного оружия, экологии, глобального правления и глобальных финансов - все они не могут быть решены отдельными национальными государствами. Формирование глобальных структур управления и положение отдельных государств в их рамках – вот актуальная проблема современных мировых процессов. С осмысления вызовов глобализации и должна начинаться постановка вопроса о глобальной культуре памяти. Первенство в этом должно быть отдано вовсе не Алейде Ассман, как делают авторы обсуждаемой Программы. Она восходит к дискуссии начала нулевых годов на страницах European Journal of Social Theory, где были опубликованы статьи Леви и Шнайдера, а также Дж. Александр. В частности, Леви и Шнайдер, развивая теорию космополитизма У. Бека, писали о возможности появления космополитической памяти. Речь идет о том, что глобализация приводит к порождению глобального общества, а вместе с ним – чувства сопричастности к всему миру и ответственности за все человечество.

Примечательно, что в то же самое время социолог Дж. Урри указывает и на другое качество глобализации, а именно: мы не можем больше мыслить общества как некие территориально-ограниченные, стабильные сущности, для адекватного описания современных социальных процессах мы, наоборот, должны пытаться уловить нарастающую динамику постоянного перемещения потоков людей, образов, товаров, услуг. Грубо говоря, перейти от одной когнитивной метафоры «общество как территория» к другой метафоре «общество как поток». Именно эти две идеи (глобальных проблем и глобальных потоков) задают новое понимание современного мирового общества. И именно исходя из этого становится вопрос о космополитической памяти.

Впрочем, Шнайдер и Леви сохраняют верность понимания общества как некоего территориального единства, а потому пишут: если мы живём в глобальном обществе, то должны попытаться его сконструировать примерно так же, как конструируется общество национальное. Т.е. если национальное сообщество опирается на некую коллективную память, то почему бы глобальное сообщество не могло бы опираться на подобную же коллективную память. А перед глазами у них были первые успехи евроинтеграции, когда в 1990-е гг. память о Холокосте стала специально представляться, конструироваться как основа общеевропейской памяти. Потому Леви и Шнайдер предложили, что в основу космополитической памяти также может быть положен Холокост. Конечно же, речь идет о конструировании определенного мифа (в том смысле, как его понимал Ролан Барт).

И все 2000-е гг. идет активно дискуссия возможности и перспективах космополитической, или же глобальной, памяти (в 2005 г. американский социолог Дж. Степинский приписывает себе ввод термина «глобальной памяти»). Я не буду сейчас подробно останавливаться на пересказе этой дискуссии, а укажу на слабые моменты этого воображения глобальной памяти: во-первых – не понятно, кто и что будет её носителями; во-вторых – не понятно, посредством чего она будет передаваться, где её среда обитания; в-третьих – непонятно как в принципе может быть решена проблема тотальной контекстуальности нашего знания: любое знание, тем более историческое, связано с определенным социальным контекстом, и как преодолеть зависимость от множества контекстов при создании некоей «глобальной культуры памяти».

Нужно понимать, что история - это текст. Сама история как совокупность процессов, событий и пр. ненарративна, скорее – история-как-процесс оставляет после себя множество текстов-следов, которые ученые (и не только они) превращают в совокупность нарративов, тоже текстов. Если этот текст организован согласно научным правилам высказывания – это научный текст. Если он не организован по научным правилам высказывания – этот текст не научный. Поскольку мы считаем, что именно научное знание обладает большей легитимностью, поскольку научный поиск обращен именно на определение истины, а разработанные процедуры анализа предстают наиболее достоверными (по сравнению с любыми другими), мы отдает предпочтение именно научному знанию историю. Однако это не значит, будто другие формы и обращения сразу же становятся нелегитимными. Они де факто существуют, и категорический жест отрицания (на который скоры многие интеллектуалы) мне представляется проявлением интеллектуального снобизма.

Возвращаясь к проблеме контекста: как возможно выйти за пределы всех наших контекстов и пойти к некой глобальной культуре памяти? Это определённая загадка. Тем более, если доверять утверждению, что мы живём в постмодернистском мире, когда произошло крушение больших нарративов, задававших цель (проблемы телеологии) и претендовавших на глобальное осмысление того, куда мы все движемся. Возможно, разговор о глобальной культуре памяти – это первый шаг к возвращению целостности нашего мира, выработка определенной телеологической перспективы.

Стоит сразу сказать, я предпочитаю говорить не о глобальной памяти, а о глобальной культуре памяти, поскольку само понятие «память» относится к человеку, и здесь мы уходим в метафору что «общество – есть человек». Эта метафора либо уводит нас к чему-то психологическому, либо к биологическому. Эта метафора очень опасна, так как общество – не есть человек, а социальное – это то, что есть между людьми, а не сами люди. Чтобы не попадать в эту когнитивную ловушку (напомню, что расизм и Холокост как раз легитимировались биологическими метафорами) лучше говорить о глобальной культуре памяти, акцентируя внимание на том, что мы говорим о некоем формируемом семантическом пространстве, претендующем на глобальный статус.

Конечно, здесь важно поставить сразу вопрос: говорим ли мы о том, что происходит, или же мы исходим из того, что считаем желательным. Это важный момент. Мне представляется оправданным существующее в политологии разделение между различными видами знания: есть анализ на уровне politics (изучение политики как она есть), а есть уровень policy – когда человек приходит и начинает думать о том, как вырабатывается политический курс, куда и зачем все движется. В первом случае базовый вопрос «что есть», во втором – «как должно быть». Не обязательно это «должно» воспринимать в некоем жестком нормативном смысле, но обязательно – в некоей обращенной в будущее перспективе. И в случае глобальной культуры памяти мы также должно различать, с одной стороны, исследовательский подход (как если бы мы были внешними наблюдателями), и (назовем условно) перспективный подход, когда мы сами принимаемся за формирование этой глобальной культуры памяти.

Отмечу, что авторы предлагаемой к обсуждению исследовательской программы не проводят такого разделения, довольствуясь совершенно неудовлетворительным ответом, будто глобальная память формируется объективно. Это не более чем риторический ход, направленный на то, чтобы оправдать свое неприятие даже не национальной исторической памяти, а существующей в России официальной исторической политики. Подчеркну, что собственно национальная память, национально-ориентированные нарративы, несмотря ни на какую глобализацию, никуда не уходят. И существует она вовсе не потому, что это хочется политикам. Скорее наоборот, политики апеллируют и тем самым воспроизводят национальные нарративы именно по той причине, что именно такое видение прошлого готовы и хотят воспринять их избиратели, широкие «народные массы». Нет смысла изобретать велосипед, когда он уже имеется и на нем можно спокойно ездить. И не надо забывать, что та же самая национальная память поддерживает существование национального сообщества. Её эффективно использовать и поэтому её используют. Если бы она не была эффективным инструментом, ни один политик не использовал бы ее. Как говорил один мой знакомый политтехнолог: «Политик не должен слишком много думать, иначе он не сможет из-за этого принимать решения». Политик будет обращаться к тем формам исторической памяти, тем сюжетам, историям, символам, которые будут легко продаваемы и «конвертируемы» в необходимый ему, политику, символический капитал. Какие-то менее востребованные сюжеты, истории, образы, идеи не будут использоваться либо из-за банальной нехватки времени (и здесь, кстати, возрастает роль эксперта, который мог бы вовремя подсказать и предложить), либо из-за неясности, насколько вообще выгодно к этому обращаться.

В этом плане переходя к проблеме глобальной культуре памяти (которая только формируется) нужно четко представлять (если мы рассуждаем на уровне policy), в чем ее социальный смысл, кому выгодно обращение к ней, какие образы, сюжеты, темы потенциально привлекательны. И чему они служат. И здесь мы выходим на другую проблему, которую не затронули авторы обсуждаемой Программы, а именно: научное сообщество различных стран при очень большом желании, возможно, смогло бы сформировать общее интеллектуальное пространство и заняться написанием научной global history, однако глобальная культура памяти принципиально не может быть научной, поскольку она выходит за пределы научного сообщества. Поясню эту мысль.

Научное представление об истории принадлежит прежде всего определенным профессионалам, которые выработали правила формирования этого исторического знания, определенные процедуры (методы) его получения, способы коммуникации (монографии и научные статьи). Научное историческое знание есть всегда производное от определенных научных институций. И существовать за их пределами оно не может. Публичная история (тем более на воображаемом глобальном уровне) по определению принадлежит людям с разной степенью знающим и увлекающимся историей, ее формы передачи отличны от научных, равным образом как правила суждения не выдерживают никакой научной критики. Как можно рассказать адекватно о том, чему посвящены сотни монографий (например, о Февральской революции), за пять минут в телеэфире? С научной точки зрения, никак. Это неплохо и нехорошо. Это объективный, на мой взгляд, факт. Отсюда, на мой взгляд, проистекает необходимость исторических экспертов, которые могли бы осуществлять перевод исторического знания с «научного языка» на иные языки.

Потому если мы ставим проблему формирования глобальной культуры памяти (вместо того чтобы тратить редкие ресурсы на написание научной global history), мы должны прежде всего задуматься о том, чему эта история будет служит. И чему бы эта история не служила, она обязательно будет именно мифом. Мифом в бартовском смысле. Это не рассказ о прошлом ради самого прошлого, а рассказ о прошлом ради поиска некоего совместного будущего. Задача ученых, на мой взгляд, скорее в том, чтобы этот миф не противоречил принятым в науке представлениям, но полного соответствия быть не может. Со самое важное не это, а то чему будет служить это социально-обусловленное историческое знание, к какому будущему вести.

И последнее. На мой взгляд, становление системы глобальных медиа, формирования глобальных туристических поток – вот та инфраструктура, на которую может опираться эта глобальная культура памяти. Но чем тогда может быть глобальная культура памяти? Потоком различных образов (буквально – картинок), имеющих широкое хождение, но интерпретируемым по-разному в разных социальных контекстах? Скорее всего - да, пока другого варианта я не вижу. Я полагаю невозможным формировать глобальную культуру памяти подобной национальной, хотя бы уже ввиду того, что национальная память сама формировалась на основе исключения других вариантов. Национальная память – это конструкт, основанный в том числе и на забвении альтернатив (и в принципе, памяти без забвения не бывает). И сегодня сложно представить, чтобы глобальная культура памяти могла бы быть сформирована на основе забвения национальных. Эта логика приводит меня к следующей мысли: глобальная культура памяти не обязательно должна быть именно единым пониманием прошлого, скорее, дискурсом, т.е. готовностью (это уже многое!) вместе смотреть на определенные события и обсуждать их. Немаловажно и иное: эмоциональный эффект, который несет в себе то или иное событие, в том числе историческое.

Приведу в заключение лишь один пример того, как на наших глаза на мирополитическом уровне сложился весьма эффективный дискурс, включающий в себя и мемориальное измерение. Речь идет о такой глобальной проблеме как транснациональный терроризм. Не будем забывать, что события 11 сентября 2001 г. стали всемирно известными именно благодаря эмоциональному эффекту картинки падающих башен-близнецов, растиражированной по всему миру. Именно этот эмоциональный эффект во многом был положен в основу сформированной мемориальной культуры вокруг этого события, причем как показывают некоторые исследования она простирается далеко за пределы самих США. На эмоциях основано чувство сопричастности к этой трагедии тех, кто не пережил ее и был вообще далек от нее. Затем именно этот эмоциональный эффект был прекрасно использован администрацией Дж.У. Буша для формирования глобальной антитеррористической повестки дня. Многие страны восприняли эту повестку и связанный с нею дискурс вовсе не потому, что они так сочувствуют американцам. Антитеррористический дискурс оказался очень удобен для того, чтобы на международной арене артикулировать собственные интересы, говорить о собственных проблемах или же легитимировать проводимую политику (в том числе силовую). И этот международный антитеррористический дискурс существует до сих пор, причем не только в головах ученых или журналистов, а в самой что ни на есть политической реальности по ту сторону медиа.

Соответственно, говорить о будущем глобальной культуры памяти – это значит пытаться понять, проанализировать, вокруг какой еще глобальной проблемы и посредством чего может сформироваться еще один глобальный дискурс и как те или иные исторические сюжеты могут быть в него списаны. Другими словами, глобальная культура памяти - это вопрос будущего, вопрос ценностей, вопрос улучшения нашего мира, вопрос поиска телеологической перспективы политического действия. И только в самом конце это вопрос исторической науки.

 

  • Ахромеева Т.С., Малинецкий Г.Г., Посашков С.А.. Равенство и глобальная память в контексте универсального эволюционизма

Все переплелось в какой-то замысловатый клубок, где человеческие страсти, подлость и невежество, соседствуя со всё ускоряющимся развитием науки и техники, управляются некими нам мало понятными законами. И что самое страшное – эти законы управляют всеми нами !

И сегодня все те, кто понимает трагизм складывающейся обстановки, невольно задумываются над вопросом о том, в какой степени мы скованы этими законами, в чем мы еще свободны, что ещё сегодня нам дозволено. И главное – есть ли у нас шанс на будущее?

Н.Н.Моисеев. Есть ли у России будущее. (1996).

В настоящее время в нашей стране опубликованы десятки тысяч научных статей, изданы сотни книг, выпускаются десятки журналов, посвященные глобальным, то есть касающегося всего человечества, проблемам. У основания этого полноводного потока актуальной информации стоял академик Никита Николаевич Моисеев. Он, занимаясь математическим моделированием глобальных климатических изменений и анализом последствий глобального ядерного конфликта, привлек к этой проблематике внимание как исследователей, так и всего общества.

Делал он это без колебаний. В одном из наших разговоров я приводил в пример кибернетику, «популяризация» и «реклама» которой привели к глубокому кризису вполне успешного и жизнеспособного научного направления и, обращая внимание на это, говорил, что рост «вширь», а не «вглубь» глобальной и экологической проблематики превратит её в моду, отключит от неё серьёзных исследователей, породит поток «информационного шума». «Если 1% из всего, что будет сделано и напечатано, окажется полезным и конструктивным, то вся эта шумиха будет оправдана. Проблемы слишком важны для нас и человечества, чтобы упустить хотя бы небольшой шанс», - услышал я в ответ.

По оценке, данной комиссией ООН по устойчивому развитию под руководством премьер-министра Норвегии Гру Харлем Брунтландт, главным источником и результатом большинства глобальных проблем является острое региональное, социальное, конфессиональное, профессиональное и иные типы неравенства.

Именно сейчас делается решающий выбор – по какому пути пойдет человечество, – будет ли этот уровень неравенства уменьшаться или, напротив, расти. Человечество находится в точке бифуркации. Раньше математики так называли точки, в которых изменяется число и/или устойчивость состояний равновесия исследуемой системы. Придя в массовое сознание и сферу гуманитарных наук, этот термин стал трактоваться более широко – это время потери устойчивости прежней траектории системы и появления новых возможностей, момент выбора.

Между чем же делается этот выбор? Первая возможность декларировалась и воплощалась в жизнь Бараком Обамой и элитами, которые стояли за его спиной. Это сценарий «многоэтажного мира», в котором одни страны и регионы представляют «мозг мира» (конечно, это США и, может быть, кто-то еще), другие – его руки (сейчас Китай, а в недалеком будущем, видимо, Индия), третьи – менее престижные органы. При этом у развивающихся стран при таком положении дел исчезает шанс развиваться. Начинает работать механизм, который Н.Н.Моисеев называл «дьявольским насосом»: « наиболее энергичные и талантливые люди тоже начинают эмигрировать в страны «золотого миллиарда», которые становятся насосом, откачивающим из отсталых стран все лучшее, что они имеют…

Стать сырьевым придатком – еще не худший вариант судьбы для отсталых стран: между ними уже возникает конкуренция за то, чтобы прислуживать у стола сильных мира сего»[11]. Барак Обама неоднократно заявлял об особой, лидирующей роли США. В качестве зоны жизненно важных интересов этого государства представители ряда американских элит видят весь мир.

Альтернатива связана с отстаиванием традиционных ценностей, с практическим воплощением идеи равенства людей и справедливости. Библия утверждает, что «для Бога нет еллина и иудея». В основе ислама лежит понятие справедливости. Великая Французская революция прошла под знаменем «Свободы, Равенства, Братства». Эти лозунги были подхвачены коммунистами и положены в основу советской идеологии. Интернационализм был её неотъемлемой частью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

По иронии истории, начав с опровержения этой коммунистической идеологии, опирающейся на идею равенства, противостоящей либеральному мировоззрению, руководители новой России пришли к тому же. «Есть государства большие и малые, богатые и бедные, с давними демократическими традициями и которые только ищут свой путь к демократии. И они, проводят, конечно, разную политику. Мы разные, но когда мы просим Господа благословить нас, мы не должны забывать, что Бог создал нас равными», – писал В.В.Путин в обращении к американскому народу.

Мы равны во многих отношениях и, в частности, перед лицом глобальных проблем и вызовов, которые требуют коллективных согласованных действий. Осознание этой общности, принадлежности к человечеству, взгляд на себя как на звено в череде поколений мог бы стать очень ценным достоянием человечества. Общие, «глобальные» элементы мировоззрения в сознании граждан разных стран были бы очень важны. Когда выдающегося просветителя, профессора С.П.Капицу спросили, как бороться с терроризмом на Ближнем Востоке, он ответил: «Лучшее средство – строить университеты в этих странах».

Помочь осознанию глобальной идентичности стать инструментом самоорганизации перед лицом вызовов XIX века, на наш взгляд может проект, связанный с формированием глобальной памяти.

Концепция глобальной памяти

История – это политика, опрокинутая в прошлое.

М.Н.Покровский

Важнейшим инструментом формирования идентичности являются представления людей о пройденном человечеством историческом пути. Особенно важны их общие элементы, которые связывают, а не разделяют, своеобразная глобальная история.

Последний термин представляется очень емким, точным и важным, поэтому предпринималось несколько попыток наполнить его конкретным содержанием.

Например, некоторые американские профессора так называли обобщенный курс, посвященный прошлому (от большого взрыва до избрания президентом Обамы), который они предлагали ввести в систему среднего и высшего образования стран третьего мира. На более подробные курсы, по их мысли, не было средств, да и предлагаемых знаний было довольно, остальное дополнит интернет. Удивительно, но и в России нашлись поборники и энтузиасты этого подхода, которые, по счастью, не преуспели в его продвижении.

Более содержательная и глубокая попытка осмыслить глобальную историю была предпринята С.Е.Эрлихом, выдвинувшим гуманитарную исследовательскую программу: «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке».

Поскольку предлагаемый им и его коллегами подход прекрасно изложен в двух статьях в журнале «Историческая экспертиза»[12], достаточно привести несколько цитат, отражающих его суть. В коротких словах позволю себе прокомментировать эти тезисы.

«Глобальная память как феномен массового сознания и как исследовательский конструкт возникает под влиянием процессов глобализации, которые не следует путать с идеологией глобализации (глобального капитализма)» (Но ведь «глобализация без капитализма» – это интернационализм – коммунистический идеал. Не так ли?) «Глобальная память подразумевает выход за пределы оппозиций «свои-чужие», «друзья-враги», на которых основывается модерный дискурс «национальных интересов». Дискурс глобальной памяти часто напоминает коммуникативную ситуацию судебного разбирательства. Как правило, это также дискурс покаяния, стыда и вины…

Объединив усилия, академические исследователи, журналисты, деятели культуры разных стран могут превратить глобальную память в важный инструмент формирования коллективной идентичности, основанной на исторической ответственности и этике прав человека».

Дочитав до этого места программный документ, я ещё раз глянул на первую страницу обложки. Нет, всё правильно, 2016 год, а не 1986, как показалось по тексту, который удивительно напоминает прекраснодушные мечтания первых лет горбачевской перестройки.

Это уже было сделано. Вспомним знаковый фильм Т. Абуладзе «Покаяние». До 1991 года с помощью наших СМИ и ряда ведущих представителей творческой интеллигенции наша страна стыдилась и каялась, каялась и стыдилась, расшатывая смыслы и ценности, скреплявшие наш этнос, новую историческую общность – советский народ. Результатом стал 1991 год – крупнейшая геополитическая катастрофа XX века.

Позже за этой оранжевой революцией следовали ещё десятки других, важной частью которой стала подмена ценностей нации, этноса, государства, которые складывались столетиями и позволяли народам выжить, оставаясь собой, отстаивая свою идентичность, «общечеловеческими», «европейскими» или «национальными» ценностями. Все эти технологии манипуляции массовым сознанием, способы применения «мягкой силы» для разрушения государств при условии доминирования в информационном пространстве давно детально изучены и прослежены по шагам[13]. Не надо далеко ходить в прошлое. Перед глазами новейшая история Украины. Сначала программная книга Л.Кучмы «Украина не Россия», перестройка СМИ на антисоветский и антироссийский лад, потом «Украина – це Европа», Майдан и социально-политическая и мировоззренческая катастрофа, огромного государства, конца-края которой не видно.

Зачем же уважаемыми ученым ещё раз наступать на одни и те же грабли?! Для чего понадобилось поднимать из гроба труп давно почивших «общечеловеческих ценностей». Кажется, еще С. Хантингтон убедительно объяснил, что таковые отсутствуют[14]. Это видно на бытовом уровне – ювенальная юстиция в скандинавских странах, с легкостью отбирающая детей у их родителей и отдающая их в чужие семьи, курортный режим, устроенный норвежскому террористу Брейвику, положившему 70 человек, никак не укладывается в сознание моих соотечественников…

Пробуя опереться на этику, уважаемые историки становятся на зыбкую почву. О какой, собственно, этике идет речь? В течение 24 веков философы так и не смогли примирить этики Платона и Аристотеля, принципиально отличающиеся во взглядах на общество и человека[15]. По Гегелю человек по природе зол, а по Фейербаху добр. Кант изумлялся звездам на небе и нравственному закону в душе и очень заблуждался в отношении последнего. Двадцатый век окончательно убедил нас в этом. По мысли Ницше, «основание морали было… только утонченной формой доброй веры в господствующую мораль, новым средством её выражения[16]». Постмодерн настаивает на множественности этик и необходимости каждому найти свою.

К этому общему проекту Е.С.Эрлих добавляет несколько важных штрихов. «Идеи должны стать достоянием человечества, т.е. «глобальной собственностью», отменяющей традиционный институт собственности…

Сближение идентичности и этики формирующейся на наших глазах эпохи с альтруистическим нарративом самопожертвования дают основания предположить, что истории Прометея и Христа могут архетипом глобальной памяти…

Задача жертвенного слоя, который исследует лучшим традициям русской интеллигенции, – сделать всё, чтобы как можно больше представителей народа стали людьми».

Прекрасны первые две мысли, но они радикально противоречат последней! Специалисты по этике не о многом сумели договориться между собой. Пожалуй, только об одном, объединяющем разные этнические доктрины – золотом правиле этики: поступай по отношению к другому так, как ты хотел бы, чтобы он поступал по отношению к тебе. Очевидное следствие из этого правила состоит в том, чтобы «представителя народа» априорно считать человеком, сравнимым с собой, независимо, просвещен он русской интеллигенцией или нет.

Казалось бы, общность идей, и отсутствие копирайта, похвалы волонтерству говорят о выборе в пользу равенства, традиции, Аристотелевой этики. Но оказывается нет – «люди» и «не люди»…

Может быть, это неточность, ошибка? К сожалению, нет. С.Е.Эрлих спрашивает себя, с чем связана непоследовательность руководителей России, порой гордящихся советскими достижениями, а порой трактующих историю с антисоветских позиций: «Такое поведение Путина объясняется давлением глобальной памяти. Он понимает, что восславив Сталина, навсегда останется изгоем мировой политики. Соблазн повысить внутреннюю популярность укрощается страхом утратить внешнюю легитимность». Выходит, опять надо угождать Западу и ждать, похвалит ли за хорошее поведение дядя Сэм. Чистой воды горбачевский подход. Острое ощущение неполноценности мира России и острое желание понравиться «настоящим», «мировым» лидерам. Та же болезнь русской интеллигенции, о которой рассуждал в дневнике писателя Ф.М.Достоевский и многие после него. При таком подходе речь не о глобальной памяти, а об антинациональной памяти, как, впрочем, бывало не раз в горбачевские времена.

Думается, что не следует сталкивать глобальную и национальную память. Есть ведь и ещё один вид памяти и исторического мировоззрения – цивилизационный. Характерный пример такого «забегания вперед» - это создание и попытки широкого распространения языка эсперанто – глобального языка. Разумный и благородный проект провалился.

Уровень глобальности исторического мировоззрения должен соответствовать состоянию и тенденции развития мир-системы в социально-экономическом, культурном, технологическом, информационном пространствах. Платон мечтал, что государствами будут управлять философы. Этого не произошло. И тем более трудно надеяться, что историки начнут играть существенную роль в мировой политике.

И последнее критическое замечание. «Альтруизм неотъемлем от глобальной идентичности», – пишет С.Е.Эрлих. Это не так. Проблема альтруизма является одной из ключевых в психологии, этнологии, социальной психологии, социологии, теории управления и самоорганизации и ряда других дисциплин. В самом деле, альтруизм предполагает готовность поделиться своим жизненно важным ресурсом с ближним. В соответствии с теорией Дарвина, подобные действия уменьшают шансы альтруистов дать потомство. При таком положении дел через несколько поколений альтруисты вымрут и коллективные действия оставшихся будут либо сильно затруднены, либо вовсе невозможны.

В своё время Н.Н.Моисеев мечтал, что со временем математические модели начнут «подсказывать» гуманитариям механизмы исследуемых процессов. По-видимому, прикладная математика и теория самоорганизации уже осуществляют эту мечту.

И в биологии, и в социологии, и в истории. Да и во многих других дисциплинах на первый план выходят идеи, связанные с эволюцией рассматриваемых объектов, с «историей» того, что мы изучаем. Систему своих философских взглядов Н.Н.Моисеев назвал универсальным эволюционизмом.

В настоящее время активно развивается направление теории самоорганизации, называемое искусственной жизнью. Его идея – прямое численное моделирование популяции объектов, которые могут двигаться, сражаться за ресурс, оценивать обстановку и собственное состояние конкурировать, а также и размножаться. В ходе последнего процесса, как в природе, происходит комбинирование геномов взаимодействующих объектов. Иными словами, в таких моделях запускается традиционный дарвиновский механизм – «наследственность – изменчивость – отбор».

Технически каждый объект реализован как достаточно сложная компьютерная программа, способная обучаться в ходе своей деятельности. Это позволяет делать так называемые нейронные сети, имитирующие простейшие механизмы работы мозга – любимая игрушка специалистов по когнитивной психологии, искусственному интеллекту, распознаванию образов[17]. Такое представление о достаточно сложных организмах идет от одного из основоположников бихевиоризма Берреса Скиннера. В отличие от простейших организмов, они могут обучаться методам проб и ошибок, подстраивая собственное поведение под изменяющуюся реальность.

С этих позиций на проблематику альтруизма посмотрели М.С.Бурцев, в бытность его сотрудником Института прикладной математики им. М.В.Келдыша, и американский исследователь П.В.Турчин. Они смоделировали, имея в виду проблему альтруизма, эволюцию популяции первоначально одинаковых «организмов». Им хотелось посмотреть, имея в виду проблемы альтруизма, проследить эволюцию популяции первоначально одинаковых «организмов». Они решили понаблюдать, как со временем распределятся социальные роли в этой колонии, какие стратегии станут доминирующими. Вообще говоря, в этой модели, даже реализованной на персональном компьютере, потенциально может быть 21000 различных траекторий.

Первоначальная гипотеза состояла в том, что из всего этого многообразия сформируются хищники («ястребы») и жертвы («голуби»). Первые будут атаковать при каждом удобном случае, вторые – избегать встреч с ними. Это предположение естественно. В конце XIX века итальянские математики Лоттка и Вольтерра обратили внимание на то, что мелкую рыбу в местных ресторанах периодически сменяет крупная, а крупную со временем – мелкая. Это наблюдение привело их к мысли о периодических колебаниях разных видов в биоценозе, а затем к созданию классической модели «хищник-жертва», которая к концу XX века вошла в университетские учебники.

Однако результат оказался совершенно иным. Кроме ожидаемых «ястребов» и «голубей» возникли «вороны» (стратегия коллективного нападения) и «скворцы» (стратегия коллективной защиты). В последнем и ряде других случаев естественно появляются альтруистические стратегии. При этом в случае угрозы «альтруисты» действуют так, чтобы сохранить «своих», свой вид и, конечно, себя.

Эти результаты, подтверждающие известную концепцию Р.Докинза об «эгоистичном гене» (в данном случае «гене альтруизма»), были настолько неожиданными, что их опубликовал журнал Nature[18]

Глобальная память. Синтез и междисциплинарность[19].

Предмет истории – то в прошедшем, что не проходит как наследство, урок, неоконченный процесс, как вечный закон.

В.О.Ключевский

Будьте реалистами – требуйте невозможного!

Лозунг студентов Парижа. 1968 год.

Диалектика учит нас, что противоречия являются движущей силой развития. Попытки покаяния, раскаяния, тем более за то, что эти конкретные люди не совершали, заметание под ковер реальных противоречий, требование политкорректности дают множество примеров фальши, лицемерия и отсутствия реальных результатов. На наш взгляд, бесперспективна попытка А.А.Проханова и газеты «Завтра», «примирения белых и красных». Думается, что эта попытка, сейчас взятая на вооружение официальной пропагандой, не будет иметь успеха. Дело не только в том, что «красных» почти не осталось, а «белые» в основном существуют в воображении политтехнологов или в маргинальных салонах «дворянских собраний» разного рода. Линия разлома в российском обществе проходит не там. И покаяния «белых» и «красных», как бы они не были убедительны, этот разрыв в социальном пространстве России не сошьют. Надо признать, что на том историческом повороте у каждой сторон была своя правда и принять это.

Если мы хотим, чтобы сформировалась глобальная память – то из истории, что должно быть в сознании каждого человека мира, – то надо отдать себе отчёт, что мы находимся, говоря словами Дж.Нейсбита, в ситуации «форсированного выбора»[20]. Это означает, что число мемов, которое можно донести, очень невелико.

Каковы же эти мемы, в отношении которых люди должны быть солидарны? Человек живет в рациональном, эмоциональном и интуитивном пространствах, и соответствующие мемы можно разделить на те же категории.

В рациональной сфере особенно важны уроки кризисов, войн, катастроф и технологии, с помощью которых народы преодолевали выпавшие на их долю испытания. Люди должны быть предупреждены и, следовательно, вооружены. Это требует не общих рассуждений о том, кто прав, кто виноват, а междисциплинарного подхода. Эта работа уже начата. Стоит привести несколько примеров.

Это попытка увидеть за «фасадом» истории её социоестественные основы, которые позволили одним народам и регионам взлететь, а других остановили, понять сферу ответственности субъектов и область влияния естественных причин. Например, с этих позиций смотрит на историю Дж. Даймонд[21]: Это продолжает многовековую традицию. И «Махабхарату», и «Откровения Иоанна Богослова», ряд других эпосов и религиозных текстов можно рассматривать как своеобразные «учебники антикризисного управления обществом».

При этом очень важен цивилизационный подход, на котором настаивал А. Тойнби и его последователи[22], заставляющий задуматься, почему одни цивилизации оказались остановлены, а другие успешно прошли свой исторический путь. Именно это дает целостную картину, связывает нас с прошлым и будущим.

Бедой многих исторических исследований является, с одной стороны, широта и многозначность используемых понятий, а с другой сверхспециализация. В последнем случае вместо того, чтобы увидеть за деревьями лес, ученые сосредотачивают внимание на отдельных листьях. Поэтому крайне важно сформулировать конкретные, количественные представления о прошлом и будущем - прочную опору научного мировоззрения. Эти представления – отличное лекарство против манипуляции массовым сознанием. В этой связи принципиальную роль играет количественный подход к анализу исторических процессов, выдвинутый в своё время Ф. Броделем[23].

Возможности этого подхода в настоящее время существенно расширились в связи с появившейся возможностью компьютерного моделирования исторических процессов и появлением обширных баз данных. Возможность рассматривать с помощью компьютерных моделей исторические процессы в их динамике стала основой для формирования исследовательской программы, направленной на построение математической истории[24].

Необходимость иметь в сознании количественные категории не является данью моде. Без них мы просто можем не увидеть главное.

Например, выдающийся экономист, математик, профессор Ост-Индской компании Томас Мальтус (1766-1834) считал, что численность человечества в зависимости от времени растет в геометрической прогрессии или га языке дифференциальных уравнений

, ,                                                                                                   (1)

где – число, называемое мальтузианским коэффициентом, N0 – начальное значение. И действительно, все виды от амеб до слонов при наличии достаточных ресурсов увеличивают свою численность по этому закону. Наш вид является исключением. Он растет по гораздо более быстрому квадратичному закону, при котором скорость роста определяется не числом людей, а их квадратом

, .                                                                                                 (2)

Именно эта нелинейность выражает тот факт, что мы являемся технологической цивилизацией. Только мы научились передавать жизнеобеспечивающие технологии (продляющие жизнь и улучшающие её качество) в пространстве и во времени.

Решение уравнения (2) определяет гиперболический рост численности населения планеты

                                                                                                            (3)

В соответствии с данными палеодемографов и результатами системного анализа число людей увеличивалось по этому закону более 200 тысяч лет. Если бы и далее этот закон имел место, то , при год. Именно эта закономерность определила представления о сингулярности, режиме с обострением, переходе человечества в некое новое качество.

Однако с 1970-х годов закон (3), описывающий «демографическую пружину» всего пройденного человечеством исторического пути, «ломается». Быстро (в течение времени жизни одного поколения) наступает глобальный демографический переход. Это кардинальное изменение в рамках всей планеты репродуктивной стратегии от «высокая рождаемость – высокая смертность» к «низкая рождаемость – низкая смертность». Вероятно, прошлое и начавшееся столетие войдут в историю не как век атома, космоса, компьютеров или двух мировых войн, а как эпоха глобального демографического перехода.

Такого крутого поворота в истории человечества ещё не было. Самый близкий аналог – неолитический кризис и связанная с ним революция, которая принесла технологии возделывания зерновых культур и одомашнивания животных. Н.Н.Моисеев говорил, что мы живем в то время, когда человечество ищет новые алгоритмы развития. Сама постановка вопроса о глобальной памяти является одним из свидетельств этого.

В эмоциональной сфере, в отличие от рациональной, проблема намного сложнее. Дело в том, что мы не представляем в должной степени сущность человека, не имеем единых представлений об этике, а также удовлетворительной теории культуры.

Идея С.Е.Эрлиха устраивать суд историков, экспертов или простых смертных над историческими персонажами, с точки зрения формирования «глобальной памяти», представляется неконструктивной. Это так, хотя бы потому, что людей одного времени мы собираемся судить по законам другого.

Кроме того, нечто подобное уже делалось. Несколько лет назад на одном из федеральных каналов с большим успехом шла передача «Суд истории». Советский взгляд на исторические процессы представлял известный политолог и публицист С.Е.Кургинян и его единомышленники. Как правило, его взгляд поддерживало от 75% до 90% голосовавших телезрителей. Можно сказать, что эта передача имела небольшой просветительский эффект (за час узнать в ходе острой дискуссии что-то новое для себя достаточно трудно). Скорее, она имела, как и некоторые социологические опросы, характер общественной рефлексии, показавшей, что поддерживают, а что отторгают наши сограждане.

Разделяя точку зрения К.А.Пахалюка[25] на то, что глобальную память не следует противопоставлять национальной, играющей очень важную роль и на государственном, и на этническом уровне: (видимо, понятие этноса и идеи Л.Н.Гумилева рано «сбрасывать с корабля современности»), трудно принять перенос сути проекта от «глобальной памяти» и «культуре глобальной памяти». Опыт многих исследовательских проектов показывает, что как только к предмету добавляется слово «культура» или «методология», то до самого предмета дело обычно не доходит, проявляемая активность тонет в бесплодных дискуссиях, и на конкретные практические или научные результаты надеяться не приходится. В современной науке представление и о культуре, и о методологии остаются слишком расплывчатыми и субъективными.

Поэтому здесь путеводной нитью может служить классическое сравнительное описание выдающихся деятелей Греции и Рима Плутарха. Как правило, выдающиеся люди оказывались в сходных обстоятельствах, но действовали по-разному. На наш взгляд «учебник жизни», предложенный Плутархом, или его часть вполне может быть элементом глобальной памяти.

При этом фрагментом глобальной памяти могли бы стать и герои отдельных мифов, и религиозные образы. С.Е.Эрлих акцентирует внимание на образах Прометея и Христа, однако альтруизм и самопожертвование не должны являться единственными доминантами глобальной памяти. Кроме того, большого внимания заслуживают мифы, предлагающие стратегии разрешения конфликтов, которыми стоило бы воспользоваться в будущем, и которые могут найтись у разных цивилизаций.

Здесь можно привести наглядный пример. Одним из ключевых в античной традиции является миф о суде Париса. Чтобы поссорить могущественных богинь было сотворено волшебное яблоко с надписью «Прекраснейшей». Афина, Гера и Афродита, чтобы определить, кто из них является таковой, поручили сделать выбор прекраснейшему юноше Парису. Чтобы предопределить решение в свою пользу каждая из них втайне пообещала Парису то, что было в её власти, очевидно, не надеясь на объективность и справедливость решения. Когда выбор был сделан, то желаемое – Прекрасную Елену – пришлось добывать хитростью и отстаивать силой. Затем кровопролитная война, падение Трои, «Илиада» и «Одиссея». В классическом мифе задействованы и воспеты архетипы уникальности эксперта (Парис и никто другой, хотя, казалось бы, естественно было бы обратиться не к прекраснейшему, а к мудрейшему), коррупции (подкупа) и насилия.

Аналогичная ситуация с яблоком и спором трех богинь имеет место и в индийской мифологии. Однако там она разрешается к радости и удовольствию всех трех богинь и к счастью всех вовлеченных в эту ситуацию персонажей. Такому «антикризисному управлению» тоже могло бы найтись место в глобальной памяти.

Существует, на наш взгляд, глубокая проблема, на которую культурология пока не дает содержательного ответа – почему до нас дошли через глубину веков именно эти шедевры культуры или тексты. «Начала» Евклида практичны – лучше осмыслить и выучить его теоремы, а затем применять их, вместо того, чтобы заново строить всю логическую лестницу геометрии. Поэтому естественно, что и греки, и римляне, и арабы, и схоласты постарались сберечь эту книгу, как можно точнее воспроизвести оригинал. Но «Диалоги» Платона, достаточно произвольные, в большей степени субъективные и несущие отпечаток своего времени. Но ведь и они до нас дошли. Это случайность – дошло то, чему повезло? Или велик элемент объективности – классика действительно отразила что-то очень важное для человечества. Быть может, прав философ и культуролог Ален – все прошедшее «цензуру времени» действительно заслуживает особого внимания: «Человек в значительной степени лишен способности суждения, однако Человечество демонстрирует суждение безупречное. Тот, кто идет в салон – пропал, тот, кто идет в музей – спасен»[26].

Естественно возникает сложная проблема – что из гигантского культурного наследия должно стать элементом глобальной памяти. Думаю, что эта проблема разрешима. Культуру можно сравнить с постоянно совершенствующимся и развивающимся языком. Но для языков филологи уже сталкивались и решили подобную проблему. Им удалось выделить «скелет языка» – набор не более, чем 2000 слов, с помощью которых можно объяснить все остальные. Вероятно, и в ходе осознанного и целенаправленного формирования глобальной памяти можно будет выделить подобный «скелет культуры».

В интуитивной области, о которой мы знаем меньше, чем об эмоциональной и несравненно меньше, чем о рациональной, в связи с глобальной памятью также возникают глубокие и интересные проблемы. Память кроме формирования идентичности (в данном случае глобальной) играет очень важную роль лоцмана, позволяющего прокладывать путь в будущее, избегая рифов и мелей, с которыми сталкивались предыдущие поколения. В огромной степени мы изучаем историю для того, чтобы заглянуть в будущее. И здесь принципиальную роль приобретает междисциплинарность.

Одним из принципиальных выводов теории самоорганизации или синергетики – активно развивающегося междисциплинарного подхода – является утверждение, что будущее в сложных саморазвивающихся системах неединственно. В точках бифуркации сознательно или случайно происходит выбор одного из вариантов грядущего[27].

Тем не менее, делавшиеся прогнозы, от «откровения Иоанна Богослова» до работ Университета Будущего Рэя Курцвейла, производят очень сильное впечатление. Они показывают, что в области технологий человечество располагает огромными возможностями, чтобы осуществить свои ясные и осознанные мечты. Практически всё, что предсказывал Жюль Верн или о чем писал журнал «Техника молодежи», стало реальностью, хотя и не в те сроки, которые ожидалось. Мечты и желания больших групп людей очень серьёзное дело – они имеют обыкновение воплощаться в реальность.

Междисциплинарность этой важнейшей сферы состоит еще и в том, что фантасты, футурологи или гуманитарии зачастую гораздо яснее видят будущее и его угрозы, чем представители точных наук или инженеры.

Наглядный пример этого дает блестящее эссе Станислава Лема «Системы оружия двадцать первого века». В нем автор намного точнее, чем аналитики генеральных штабов, предсказал тенденции развития систем вооружений в последующие тридцать лет и тот рубеж, на который мы вышли к настоящему времени. «Появляющаяся одна за другой системы оружия характеризовалась возрастающим быстродействием, начиная с принятия решений (атаковать или не атаковать, где, каким образом, с какой степенью риска, какие силы оставить в резерве и т.д.); и именно это возрастающее быстродействие снова вводило в игру фактор случайности, который принципиально не поддается расчёту. Это можно выразить так: системы неслыханно быстрые ошибаются неслыханно быстро… Словом гонка вооружений вела к «пирровой ситуации»[28], – писал Лем.

Скорость эскадры определяется скоростью самого медленного корабля. И этим «медленным кораблем» во многих перспективных системах вооружений оказывается человек. Но и доверить компьютеру решать «быть или не быть» крайне рискованно.

Существует некоторая аналогия между проектом «Глобальной памяти» и педагогической деятельностью. Педагогов учат, что гораздо лучше объяснять детям, что в доме есть спички и что с ними нельзя делать, не жалея на это сил и времени, чем заставлять их каяться и извиняться после того, как они сожгли дом…

Может ли эта часть «памяти» дать важные для человечества результаты? Практика показывает, что может. Сейчас появился эффективный инструмент, позволяющий проигрывать разные варианты прошлого и будущего, учитывая взаимосвязи, которые не удается проследить на уровне «здравого смысла» или традиционно гуманитарного анализа.

В частности, в своё время в Вычислительном центре АН СССР (ВЦ) под руководством Н.Н.Моисеева было проведено исследование климатических последствий масштабного обмена ядерными ударами. Было убедительно показано, что достаточно взорвать 1000 Мт атомных бомб (даже не важно где), чтобы человечество было отброшено на много веков назад, а может быть, и просто уничтожено. Эти результаты докладывались и в Ватикане, и в американском Конгрессе, и на многих других площадках. Именно ядерный дамоклов меч, нависший над человечеством, обеспечивает и требует глобальной идентичности. Исследования Н.Н.Моисеева нашли поддержку во многих странах на различных уровнях. За их продолжение бывший вице-президент США Альбер Гор был удостоен Нобелевской премии мира в 2007 году.

На наш взгляд, проект «Глобальная память» может и должен состояться. Просто очень важно, чтобы используемые средства соответствовали тем глобальным целям, на которые он направлен.

В заключение считаем приятным долгом поблагодарить Н.С.Глебову и С.Е.Эрлиха, которые обратили наше внимание на крайне важную и актуальную проблематику, обсуждаемую в данной статье.

 

  1. Стыкалин А.С. Историческая память имеет свое географическое измерение

 

Сегодняшний разговор посвящен, главным образом, философским проблемам глобальной исторической памяти и даже планетарной идентичности. Плодотворен ли этот разговор? Вероятно, да. Плодотворен для философов и всех интеллектуалов, пытающихся понять, какие катаклизмы ждут наше человечество в случае провалов в его глобальной исторической памяти. Я все же как практикующий историк, работающий с архивами, смотрю на вещи (т.е. на проблемы памяти) несколько иначе, смотрю, что называется, со своей колокольни. Скажу банальность, конечно, но все же скажу, что память – понятие многоуровневое. Большинство наших соотечественников (даже если ограничиться интеллигенцией), когда слышат разговор об исторической памяти и в этой связи о бытующих в нем мифах, больше думают не о глобальной исторической памяти и тем более не о теории мифа В.Я. Проппа, а о том, с каким знаком трактовать и как оценивать те или иные базовые персоналии и феномены нашей отечественной истории и на чьей стороне конкретная историческая правда – Ленина, Сталина, или напротив, Колчака, Деникина и им подобных. Или, если взглянуть на вещи в иной, исключительно патриотической парадигме, встают вопросы о Крыме, Абхазии и т.д., об исторических правах на те или иные земли. Говорю с сознательным упрощением, но ведь если поглядеть за окно хотя бы на сыр-бор, развернувшийся в связи с делом о непосещении/посещении Михалковым Екатеринбургского Ельцин-центра, понимаешь, что сегодня разговор об исторической памяти чаще всего ложится в совершенно определенную плоскость, а именно: какие представления о нашем прошлом надо внушать российской молодежи, какую историческую память надо ей формировать. И было бы совсем смешно считать, что это только наша проблема.

 

Долгие десятилетия занимаюсь историей стран и народов Дунайско-Карпатского региона. Вот несколько дней назад, 1 декабря, Румыния отмечала свой национальный праздник. Почему эта дата? 98 лет назад (можно представить, какое внимание будет уделено этой дате через два года в официальном дискурсе), 1 декабря 1918 г., к Румынии присоединилась Трансильвания, богатая природными ресурсами и живописная, причем довольно обширная по региональным меркам земля. Однако, если с точки зрения глубоко укорененной исторической памяти каждого румына, Трансильвания – исконная румынская земля, где предки сегодняшних румын жили еще во времена Римской империи, то венгры смотрят на вещи иначе. Трансильвания для них одна из неотъемлемых венгерских исторических земель, земель венгерской короны, входившая в состав средневековой венгерской государственности с 1000 г. И до осени 1918 г., до развала Габсбургской монархии, Австро-Венгрии. Итак, речь идет об истории одного и того же края, но у одних определенная дата на календаре вызывает праздничные эмоции. А в Будапеште в день подписания Трианонского мирного договора 1920 г., легитимизировавшего утрату Венгрией ряда исторических земель, были не только приспущены все государственные флаги. Весь городской транспорт остановился на целый час в знак громадности национального траура. Возникает сразу важный вопрос – о том, что национальная память всегда существует в определенных границах и эти границы могут иметь мало общего с сегодняшними государственными границами. Что такое по площади сегодняшняя Литва и в каких границах бытовало в свое время Великое княжество Литовское, включавшее в себя Киев? Возьмем ту же Венгрию. Сегодняшняя площадь страны – 93 тыс. кв. км. Но ведь территория венгерской половины монархии Габсбургов была 325 тыс. кв. км. Это больше сегодняшней Польши. А границы раннесредневекового королевства Святого Стефана (Иштвана) были еще шире, доходили до сегодняшней сербской столицы Белграда. Т.е. территория исторической Венгрии (пусть она была этнически неоднородной, но все же связанной с определенной национальной государственностью) сократилась более чем втрое.  

И надо сказать, что венгерская национальная память существует и сегодня именно в этих широких исторических границах, которые воспринимаются как идеальные, а если даже многими из членов нации и не воспринимаются как достижимые в политическом плане (политика – искусство возможного), все равно это именно те границы, в которых себя реализовывала в те или иные периоды та или иная государственная, национальная традиция. В румынском национальном сознании образ идеальных границ был сформулирован величайшим поэтом, писавшим на этом языке. Это Михай Эминеску, в данном случае не имеет значения, что он был этническим молдаванином, базовая для румын идеологема, касающаяся их представлений о своей национальной территории (идеальной национальной территории), была сформулирована именно им: от Днестра до Тисы. Но позвольте, скажет любой венгр румыну, с детского сада воспитанному на строках Эминеску! Ведь на берегах реки Тиса, протекающей в 100 км от сердца Венгрии, давно не осталось никаких румын, кроме разве что горстки гастарбайтеров! Позвольте, скажет гражданин Республики Молдова, не страдающий комплексом принадлежности к румынской нации, ведь Днестр – это де-факто восточная граница моего государства, а де-юре оно простирается и за Днестр. Всё это так, вопросы вполне резонные. А с другой стороны, несет ли поэт Эминеску хоть в малой степени ответственность за маршала Антонеску, воплотившего некоторые глубоко укорененные в национальном сознании и национальной памяти идеологемы в руководство к практическому действию? Наверное, не в больше мере, чем наш Ф.И. Тютчев с его строками о возобновлении Византии и новом осенении стен Софии Христовым алтарем, упав перед которым, российский император станет всеславянским самодержцем. Итак, есть художественные образы, формирующие национальные мифы, есть национальная память о бытовании нации некогда в границах более широких, чем сегодняшние. И есть столкновения исторической памяти, настоящие войны исторической памяти, когда каждая из сторон представляет себя в определенных границах на протяжении всей своей истории и столкновение идет между разными представлениями об идеальных границах тех или иных наций. Раз уж тут упомянут адмирал Хорти, портреты которого висят в иных из венгерских начальственных кабинетов… Скажу, что здесь иная проблема. Разочарование в левой и леволиберальной политике заставляет поднимать фигуры правого фланга. Рафинированная элита сегодняшней орбановской Венгрии поднимает все же, как правило, не Хорти, запятнавшего себя союзом с Гитлером, причастностью к Холокосту, а более традиционного консерватора, премьер-министра в 1920-е годы Иштвана Бетлена, со временем прочно перешедшего на антинацистские и антигитлеровские позиции, но оставшегося жестким антикоммунистом. Памяти Бетлена был посвящен недавно круглый стол в венгерском культурном центре в Москве, на котором выступал и ваш покорный слуга – там был повод для серьезного разговора о довольно крупном, хотя и правом политике.

Чаще ностальгируют все же не по деяниям конкретного человека. Ностальгируют по границам, которые представляются как идеальные. Если это и миф об определенных границах, то миф, уходящий корнями в те исторические эпохи, когда реальные границы совпадали или почти совпадали с сегодняшним идеалом.

Итак, не будет преувеличением сказать, что большинство людей в мире представляет себя все же в первую очередь не в категориях глобальной планетарной идентичности, а в категории «кто есть мы, откуда пришли и в каких границах себя осознаем». В границах, повторюсь, менявшихся и не совпадающих с сегодняшними. Балканский регион дает здесь еще больше красноречивых примеров. Вот македонский вопрос. С точки зрения любого болгарина, Македония – это исконно болгарская территория, что можно подкрепить не только лингвистическими аргументами, но и историческими. Однако история распорядилась таким образом, что, когда возник довольно искусственный проект Югославии, эта территория вошла в ещё докоммунистическую, королевскую Югославию, образовавшуюся по итогам Первой Мировой войны. Эта территория была включена в состав другого государства и развивалась в рамках иного, и не болгарского, а то великосербского, то общеюгославского государственного проекта – сначала королевского, потом титовского. После распада титовской Югославии возникло самостоятельное государство – Македония. Но у греков иной взгляд на проблему, чем у болгар или сербов! И само слово «Македония» вызывает в греческом сознании и в греческой национальной памяти совсем другие ассоциации. С точки зрения греков, славянское государство вообще не имеет право эксплуатировать национальные традиции эллинов, а тем более апеллировать к эпохальному наследию Александра Македонского, культ которого уже стал важным элементом конструирующегося македонского национального мифа. С точки зрения греков, молодое славянское государство имеет право на существование и признание, но только… ценой отказа от собственного названия, пусть оно называется по- другому, хоть Республика Скопье, но это не дело греков – решать, какое название. Их забота – оборона позиций собственной исторической памяти от чуждых посягательств.

Вообще все эти проблемы, о которых идет речь, заслуживают самостоятельного разговора, на другом круглом столе, где состоится более предметный разговор. О том, какие существуют у разных наций представления о своих идеальных границах, о своей национальной памяти в этих границах, о том, насколько эти представления зачастую несовместимы. К этой тематике можно будет подойти с разных сторон, предложив разное национальное видение тех или иных вопросов национальной памяти, противоборства национальных мифов и т.д.

 

 

  • Фёдоров А.Ю. Собирание Утопии

 

В последние годы становится все более модным говорить о проблеме «исторической памяти». При этом речь, как правило, идет не о феномене социальной памяти, формирующейся и развивающейся веками, и связанной с передачей «преданий» о тех или иных событий прошлого из поколения в поколение, но о более понятных для общественности событиях, связанных с историей двадцатого столетия.

Безусловно, феномен исторической памяти как чего-то глобального, связанного с формированием и жизнью социума также обсуждается и изучается, однако, все же, мейнстрим оказывается связан именно что с историей последних ста – ста пятидесяти лет. Причем глобальное здесь оказывается подчиненным более зауженному мейнстриму, служа одним из способов осмысления современности, а также являясь важным орудием в деле изучения перспектив возможных путей дальнейшего развития человечества. Основные мотивы при этом оказываются «негативными», т.е. связанными с памятью о войнах и массовом (политическом) насилии, что вызванном тем простым фактом, что «короткий двадцатый век» стал своего рода эпохой войн и революций, приведших к гибели десятков миллионов человек.

И вот тут встает весьма важный вопрос, на который необходимо ответить, прежде чем браться за проблему исторической памяти: «для чего?» Т.е. вопрос заключается в том, ради какой цели конкретный человек берется за изучения / развитие данной проблемы. И, на мой взгляд, здесь возможны лишь два основных ответа на поставленный вопрос: позитивистский и индуктивно-дедуктивный. Первый подразумевает под собой констатирование фактов ради их «консервации» в общественной памяти под благозвучной вывеской «никогда больше». Второй же подразумевает изучение того, что стояло за всеми этими событиями, что возможно лишь при тщательном собирании и изучении многочисленных фактов.

Безусловно, память, причем не выборочная, а включающая в себя возможно максимальный объем фактологической информации и трагедиях прошлого важна, как в обществах, переживших тоталитарную диктатуру, так и в тех, которые оставались в тот же исторический период формально «свободными».

Для первых это необходимо, чтобы не повторять ошибок прошлого, тем более что общество, как и конкретный человек, пережив жестокое насилие над собой испытывает эффект вытеснения. Помогая пережить негативный опыт его испытавшим, данный эффект ослабляет защитные механизмы новых поколений, которые тем самым легче поддаются популистской демагогии, за которой подчас скрываются реваншистские последователей вчерашних диктаторов. Подобное мы можем наблюдать как в России, так и в некоторых других странах, в т.ч. Испании, Италии, Аргентине.

Для вторых же это, по меньшей мере, важное напоминание о том, что может произойти с обществом, и почему этого важно не допустить, чтобы не произошло очередного «бегства от свободы», выражаясь словами Эриха Фромма. В конце концов, ведь Гитлер пришел в свое время демократическим путем, и его власть долгое время поддерживала значительная часть немцев.

Однако невозможно выстроить что либо прочное только на «отрицательных» идеях, в нашел случае, на памяти о кошмарах двадцатого века. Не смотря на все разговоры в духе «никогда больше», войны в мире не прекращаются. А ведь, казалось бы, опыт двадцатого века уже давно должен отвадить людей военной истерии:

- Первая мировая война обошлась человечеству в 17-20 млн. жизней;

- эпидемия испанского гриппа, спровоцированного войной – 50-100 млн.;

- Гражданская война в России – 10-15 млн.;

- Гражданская война и политические репрессии в Испании – 0,5-1,5 млн.;

- Вторая мировая война – 70-100 млн.;

- Вторая конголезская война, не менее 4 млн.;

- война во Вьетнаме – 1,5-3,5 млн.

- террор красных кхмеров в Камбодже – до 3,3 млн.;

- геноцид в Руанде – 0,5-1 млн.;

- гражданская война в Афганистане, до нескольких млн.;

и т.д.

История человечества последних тысячелетий буквально строится на крови и костях погибших. Насилие – это постоянный наш спутник. Однако люди продолжают из века в век наступать на одни и те же грабли истории.

Как бы то ни было, при этом, современного человека не сильно трогают зверства европейских колонизаторов в Америке, жертвы британского владычества в Индии, Опиумные войны в Китае, равно как жестокость Нерона или Тамерлана. Актуальным на сегодня для нас является именно двадцатый век, с его стремительным техническим прогрессом, и, одновременно, поставленным на индустриальные рельсы массовым насилием, символом которого вполне можно назвать «негативную фабрику Освенцим», как охарактеризовал организованную в гитлеровской Германии систему лагерей смерти Роберт Курц.

Да, память обо всем этом важна, но, как можно видеть, она не спасает мир от всё новых войн и социальных катастроф.

Одной из важнейших причин, а возможно и самой важной, по которым это оказывается возможным – это разделение человечества на «своих» и «чужих». Данный феномен очень хорошо был описан Эрихом Фроммом в его «Анатомии человеческой деструктивности», где он прослеживает проблему подобного «разделения» с древности до двадцатого века. Так, у первобытных племен жизнь человека своего племени считалась священной и неприкосновенной, в то время как представителей других племен убивать было можно в силу того, что им отказывалось в праве быть причисленными к категории «людей». В наше «цивилизованное» время настолько прямо и цинично говорить считается неприличным, в особенности после краха Третьего Рейха с его идеями о разделении людей на полноценных и неполноценных (untermensch). Тем не менее, именно градация на своих и чужих позволяет развязывать политикам всё новые войны и, при случае, разжигать ненависть к «инородцам» и / или «иноверцам».

Если человек в повседневной жизни перестает воспринимать окружающих за (равных себе) людей, то он становится способным на убийство, что воспринимается обществом негативно (если речь не идет об убийстве как способе защиты от подобных типов, и то, не всегда). Между тем стоит человеку надеть военную форму, то совершаемые им по приказу его «отцов-командиров» убийства «врагов» уже не воспринимаются столь негативно «своими» (согражданами). Более того, речь уже может идти о совершении «подвига» во имя Отечества. Слепая лояльность по отношению к своему Государству просто в силу того, что оно «своё», делает человека легко поддающимся внушению, когда встает речь о развязывании очередной войны: коллективное «Мы» своих сограждан становится квинтэссенцией благородства и достоинства, в то время как коллективное «Они» - квинтэссенцией худших из возможных черт, встречающихся у людей.

Исторически одним из путей преодоления этой негативной стороны человечества стало развитие в девятнадцатом столетии социалистических идей, устремившихся к построению в будущем нового, свободного общества, в котором всем люди станут «братьями и сёстрами», и не останется места для войн, насилия и нищеты.

И вот, после десятилетий споров, первых проб и ошибок, к началу двадцатого столетия глобальный «социалистический проект», активно развивавшийся многочисленными теоретиками и пропагандистами от социал-демократии (марксизма) и анархизма, вышел на большую сцену мировой политики, пиком чего стал подъем рабочего и революционного движения в мире в 1917-1923 гг.

 

Говоря об исторической памяти, таким образом, надо уделять немало внимания не только негативной стороне истории двадцатого века, но и ее положительной (созидательной) составляющей. Речь идет как об идейном наследии социалистической мысли, т.к. и о сохранении (восстановлении) памяти о конкретной «практики». Между тем, как выражаются некоторые современные испанские анархо-синдикалисты, общество в этом смысле оказалось подверженным социальному Альцгеймеру.

На практике это выливается в то, что, не смотря на все разговоры о необходимости больше обращать внимание на наследие «красного (социалистического) проекта», у многих из нас остается о нем весьма смутное представление. Многие имена и идеи оказались стертыми из социальной памяти, так что иногда происходит переоткрытие некоторых идей прошлого без понимания того, что всего сто лет назад они уже широко обсуждались и даже проходили проверку своим практическим применением. Еще более важным, при этом, оказывается то, что иногда оказываются забытыми те достижения, которые сейчас могли помочь новым исследователям и практикам избежать многочисленных ошибок и недочетов. Нечто подобное произошло с идеями «свободного воспитания», активно дискутировавшегося и развивавшегося на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков.

Что же касается стертых из социальной памяти имен, то здесь достаточно вспомнить имя одного человека, чтобы оценить, насколько важно воссоздавать картину прошлого в максимально возможном объеме, и не сводить историю социалистической мысли к всего нескольким именам наиболее известных теоретиков. Речь идет об одном из первых учеников Зигмунда Фрейда, Отто Гроссе (1877-1920), стороннике психоанализа и анархо-коммунистических идей Петра Кропоткина, введшим понятие «сексуальной революции» и, как пишут, ставшего своего рода предтечей такого явления как «антипсихиатрия».

При этом забытыми оказываются в истории не только многие моменты, связанные с историей социалистического движения, но и многое другое: сегодня не так много и столь многие знают о том, как еще в девятнадцатом веке началось развитие электромобилей, и как создавалась гегемония бензинового транспорта, серьезно потеснившего электрический; о том, что современная генетика во многом «выросла» из евгеники (Рональд Фишер), чья история далеко не столь проста и однозначна, как о ней принято считать, и т.д. Историю пишет победитель, и потому «проигравшие» идеи и проекты подчас попросту выбрасываются из исторической памяти, и хорошо, если находится тот, кто со временем воссоздает память об утраченном.

И вот здесь снова встает вопрос о необходимости воссоздания исторической памяти «социалистическом проекте». Дело в том, что он стал одним из важнейшим факторов мировой политики в ключевой период современной истории. Речь идет, говоря языком мир-системного (Джованни Арриги, Имманул Валлерстайн) анализа, о «тридцатилетнем периоде» смены гегемона на мировой арене.

Данный период, 1914-1945 гг., таким образом, оказывается не линейным процессом, с его фатальной логикой перехода от прошлого к настоящему, как того хотелось бы современным позитивистам, но более сложным периодом, точкой бифуркации, когда человечество «выбирало» свой дальнейший путь развития. И, глядя на вызовы, которые бросает нам современность с ее политическими, экологическими, социально-экономическими проблемами, стоит внимательнее вглядеться в тот исторический период, попытаться максимально детально его воссоздать и проанализировать.

В этом смысле история оказывается ничем иным как собиранием мозаики, как выражается российский историк Вадим Дамье. Процесс это кропотливый, и не терпящий поверхностного подхода и спешки.

Именно поэтому необходимо, приближаясь к столетию российской революции 1917-21 гг. заняться переосмыслением ее истории, и ее наследия, более детально отнестись к изучению стоящей особняком испанской революции 1936-38 гг., и других революционных потрясений, а также тех движущих сил, которые за ними стояли.

Не самым праздным в такой ситуации оказывается и вопрос о том, почему именно проиграли данные революции, было ли это закономерным и неизбежным, и в какой степени их идейно-практическое наследие может быть для нас актуальным.

«Собирание Утопии», равно как и более тщательное воссоздание и переосмысление истории первой половины двадцатого века, таким образом, оказываются крайне важными для нас, если мы хотим не только понять, как и через что человечество пришло к своему современному этапу существования, но также понять и оценить имеющиеся перспективы дальнейшего развития, а также нащупать пути преодоления стоящих сегодня перед ним проблем, как локального, так и глобального характера.

 

  • Липилина Н.О. Комментарии к докладам участников круглого стола «Память между глобальным и национальным: нарративы, этики, идентичности»

 

В гуманитарной исследовательской программе «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке» глобальная память определяется как вид культурной памяти, который разделяется всеми людьми и не зависит от различных коллективных представлений о прошлом. Авторы программы считают, что в глобальная память в своём абсолютном воплощении приведёт к появлению нового общего взгляда на прошлое как на историю всего человечества, который не будет суммой национальных нарративов памяти.[29] В предельном виде глобальная память представляется рефлексией человечества над всемирной историей. Однако, для такого понимания истории нам придётся отказаться от аргументов критиков, считающих, что всемирной истории не существует и не может существовать.[30] Не подойдут, на мой взгляд, и цивилизационные концепции развития человечества. Я соглашаюсь с мнением К. Пахалюка, который отмечает европоцентичность представленного в программе «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке» взгляда на историю.[31] Существующий нарратив всемирной истории повествует о прошлом с позиции европо-центрического подхода, при котором народы и государства описываются в степени их похожести с условным эталоном, что вряд ли сможет быть основанием для международного движения «глобальной памяти». Хочется отметить, что в европейских исследованиях есть попытки преодолеть подобный подход к истории через разговор о колониализме и постколониализме. К сожалению, в России на федеральном уровне эти темы не обсуждаются. Однако К. Пахалюк, рассматривая глобальную память, все же остаётся в рамках политологии. В то время как глобальная память - это попытка преодолеть междисциплинарные границы, возможность шире смотреть на проблему памяти, исследуя ее за рамками локальной (групповой, этнической) и национальной, привлекая социологию, психологию, экономику.

Возможно, помимо социокультурных оснований глобальной памяти, следует рассмотреть и некоторые этологические основы, заложенные в биологической природе человека?[32] Например, через стремление к безопасности (уклонение от агрессивного поведения) и стремлением к справедливости (осуждение и борьба с теми, кто масштабно нарушает права и свободы других людей) мы можем выйти на понимание глобальной памяти как общечеловеческой ценности. В этой связи мне очень нравится беседа «Этологические экскурсии по запретным садам гуманитариев» в книге В.Р. Дольник «Непослушное дитя биосферы». Мне кажется, что у подобного историко-этологического синтеза есть перспективы.

Возможно, более подходящей оппозицией глобальной памяти является не национальная память, как пишут авторы программы «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке», а то, что сейчас исследователи пытаются обозначить термином post-truth. Слово «post-truth» было выбран составителями Оксфордского словаря словом 2016 года.[33] Этот термин обозначает что-то конструируемое и направляемое, в результате чего эмоциональная память о чем-то становится важнее фактов. В этом поле отсутствует возможность диалога, существует лишь конкуренция «чувств» и форм чувствования.

Мне кажется, что триггером, актуализирующим «глобальную память», является терроризм. 9/11 в США стало абсолютным событием, матерью событий, как назвал это Жан Бодрийяр. [34] Атаки в Париже 2015 г. (расстрел сотрудников Charlie Hebdo и посетителей «Батаклан»), на мой взгляд, стали таким же абсолютным событием для Европы. После них теракты перестали вызывать такой же общественный шок. Акты террора все ещё являются особенными, но уже не исключительными событиями. К ним начали привыкать. Масштабность и способность терроризма преодолевать границы приводит к необходимости не только координировать межгосударственное сотрудничество в борьбе терроризмом, но переосмыслить границы общественной безопасности, полномочий государства, толерантности и личной свободы. Несмотря на осуждение чудовищной жестокости и бессмысленности терактов, возросшие шансы самим стать жертвой теракта, люди на первый план начинают выдвигать бытовое неудобство от последствий терроризма. К краткосрочным неудобствам относят перекрытие транспортной сети города, закрытие аэропортов, усиление полицейского контроля. К долгосрочным - дополнительные траты на отслеживание пассажиропотоков, усиление контроля над интернетом, сотовой связью и финансами. Возникает недовольство и тем, что угроза теракта становится частью жизни, и тем, что меры, предпринимаемые правительствами для борьбы с терроризмом, ограничивают права рядовых граждан. Мне кажется, что идея «глобальной памяти» на этих основаниях может привести к появлению международного общественного движения за общегуманитарные ценности.

С.Э. Эрлих развивает тему оснований для глобальной памяти в статье «Три нарратива коллективной памяти». Он выводит три нарратива памяти для разных исторических периодов. В догосударственную эпоху определяющим для создания людей была волшебная сказка, в государственную эпоху на первый план выходит героический миф и престижное потребление эпохи Модерна. Героический миф в скором времени должен полностью уступить своё место мифу самопожертвования. Историческими примерами такого мифа были Прометей и Христос, а в наше время эти идеи воплощаются в престижном жертвовании на благо всего человечества.[35] Такими примерами престижного жертвования, как мне кажется, являются известные предприниматели из Силиконовой долины и финансисты, которые переводят большую часть своих состояний в благотворительные фонды, спонсирующие образование и научные исследования в области здравоохранения и защиты природы. Благотворительные фонды финансируют множество программ, направленных на гендерное равенство, борьбу с бедностью и др. С.Э. Эрлих пишет о перспективах волонтёрского движения как основы для формирования новой культуры – «глобальной памяти». [36] Эта идея кажется привлекательной, однако она может существовать лишь в условиях, когда молодёжь, стремящаяся к самореализации, долго не может получить постоянное рабочее место и перейти к реализации на профессиональном уровне. А государственные и общественные фонды обладают ресурсами для организации и финансирования работы волонтёров, снимая тем самым общественное напряжение.[37] Подобные вещи, как кажется, сейчас возможно развивать лишь в таких наднациональных образованиях как Европейский Союз и Королевства Содружества.

Соотношение «глобальной памяти» с национальной памятью и исторической политикой было проанализировано К.А. Пахалюком в статье «Глобальная культура памяти: в поисках телеологической перспективы.[38] Там же он поднимает вопрос о важности фигуры интеллектуала в формировании дискурса глобальной памяти. Вероятно, на эту роль могут претендовать публичные историки. Публичная история – это новое направление в России, однако сейчас есть пять магистерских программ в вузах Москвы, Санкт-Петербурга, Перми и Калининграда. [39] На этих программах готовят специалистов, ориентированных на работу со знанием о прошлом за пределами академической среды. Если определять публичную историю как теории и практики бытования истории в публичном пространстве, то можно обозначить глобальную память как часть публичной истории. Безусловно, общим тут является trauma studies - исследование исторической травмы и практик её преодоления. Важную роль занимает проблема палачей и жертв. На фоне работы, проделанной Никитой Петровым по сбору и публикации информации о сотрудниках НКВД, и деятельности Дениса Карагодина по расследованию обстоятельств смерти его прадеда, в России снова стали говорить о палачах. [40] Тут возникает проблема: кто и кого имеет право называть палачом? В дискуссиях об этом происходит столкновение юридического и этического подхода. О государственной и личной ответственности, о сложности принятия подобной ответственности с историческими примерами написал Николай Эппле в статье «Прежде примирения» [41] Хотелось бы дополнить список примеров, приведённых Н. Эппле, историей о мирном соглашении между ФАРК и правительством Колумбии. Опыт примирения президента с повстанцами и символизм, который широко использовался на этих встречах, - яркий пример работы по проработке трудного прошлого. Кроме того, ситуация в Колумбии может быть рассмотрена и в контексте глобальной памяти как попытка преодоления агрессии и поляризации общества.

Колумбия давно стала притчей во языцех: рай наркоторговцев, полигон для тренировки боевиков, постоянный рынок сбыта для оружия, коррупция, похищения людей, гражданская война, не затихающая уже много десятков лет. Анализируя новостные видеорепортажи, связанные с подписанием на Кубе долгожданных мирных соглашений, мне было трудно отделаться от мыли о продуманной театральности происходящего. В жарком зале сидят мужчины разного возраста, все в белых рубашках. Между ними 51 год ненависти, 51 год войны, 51 год непримиримых, как казалось, разногласий. На столах горят свечи, такие же белые, как и их рубашки. [42] Даже карибская духота не нарушает красоту и символичность момента. Операторы и режисеры работали буднично, давая в эфир винегрет из картинок под монотонные комментарии диктора. Однако люди, чьи судьбы связаны с этой исторической встречей, в комментариях журналистам говорили, что считали заложенные в этой почти театральной сцене смыслы. Начало новой эпохи, сохранение памяти о прошлом, взаимное уважение жертв, чистота намерений договаривающихся лиц. Несмотря трудности, сторонам конфликта хватило политической воли для того, чтобы договориться о мире. Эти соглашения, скреплённые авторитетом команданте Ф. Кастро на кубинской земле, ждёт непростая судьба. Однако факт выработки совместного и реалистичного плана очень важен. Впервые обе стороны признают нарушения со своей стороны, впервые вместо всеобщей амнистии говорят о суде над командирами, обвиняемыми в жестоких преступлениях вне зависимости от стороны, на которой они воевали.[43] Впервые о компенсациях жертвам говорят обе стороны конфликта. [44]Тяжелейшие раны от последствий конфликта ФАРК и правительства в колумбийском обществе сохранятся надолго, но важен путь, которым стороны надеются их преодолевать.

В истории нашей страны немало таких больных мест: события на Украине и в Абхазии, две чеченские войны, два путча (ГКЧП, расстрел Белого дома), Афганистан, судьба ликвидаторов аварии в Чернобыля и на «Маяке», народные волнения в Новочеркасске, диссиденты, сталинские репрессии, две мировая войны, гражданская, две революции. И ни по одному из этих вопросов нет конструктивного общественного диалога. Краткий период 1985-1995 характеризовался появлением информации из закрытых архивов, фондов. Он был первым опытом обсуждения сложных моментов российской истории в прессе и среди специалистов: политологов, обществоведов, историков и др. Однако результаты этих дискуссии не стали общим местом в сознании граждан. Потребность в новой идеологии для новой страны привели к появлению огромного числа квазипартий, девятый вал экономических перемен полностью захватил внимание граждан. Голос тех, кто говорил, что надо помнить историю и понимать, что же и почему с нами произошло, потонул в простоватых ритмах новой эстрады. Бесконечный шопинг, карьерные возможности, шумные вечеринки, имперские амбиции и красивый заграничный отдых схлынули с волной сырьевых денег, оставив граждан в недоумении и неприятном похмелье. В.И. Новодворская в своём символическом белом пальто, говорившая про то, что система не умерла и возрождается, вызывала когда-то смех. Э.В. Лимонов и В.В. Квачков казались странными персонажами, заигравшимися в солдатики. Бабушки-коммунистки с иконами Сталина и крещёные пионеры Г.А. Зюганова тоже не заставили задуматься граждан о том, в каком направлении идёт развитие страны. Зато теперь, когда из России выводят бизнес и автодилеры, и продавцы брендовой одежды, а купить кусок европейского сыра и недорогих, вкусных фруктов невозможно, остаются лишь православие, несменяемость и страх за будущее-настоящее. Возможно, настало подходящее время снова вернуться к невыученным урокам? Столетие революции 1905 года прошло не замеченным для общественности, скоро другая – 1917 года. Мне кажется, очень важно начать снова говорить хотя бы об этих темах. О жертвах белых и красных, о военном коммунизме, о большом терроре. О том, кто и почему все-таки написал эти миллионы доносов. Нам надо проговорить эти травмы. Замалчивание не даст забвения, оно приводит лишь к постоянным рецидивам и ночным кошмарам.

 

  • Симиндей В.В. Глобальное и маленький «глобус»

 

Как соотносится последнее выступление с глобальной первой частью нашей сегодняшней темы? Образно говоря, это пресловутый сувенирный «глобус Латвии». Помимо рафинированной планетарной повестки дня, мы можем видеть, что у определённой части властителей дум в конкретных странах есть в голове маленький «глобус» своей страны, а то и вовсе заезженный этнонациональный «оргáнчик», которые подменяют общепланетарную повестку дня, иногда причудливо мимикрируя под неё. Но тут принципиально, в какой мере реально выражается народное предание и представление об «идеальных границах» (если они есть), а в какой мере они кропотливо (или лихо и восторженно) конструируются вполне конкретными группами и лицами. Мы знаем, что националистическая повестка дня – это продукт модерна и, отчасти, постмодерна. В крестьянском обществе не было понятия «идеальных границ», кроме границы своего возделываемого участка, угодий для выпаса и т.п., а доступность «чужого мира» редко превосходила посещение ближайшего городка, по крайней мере – до распространения призывной системы в армии. А сейчас мы наблюдаем определённый всплеск массового интереса к пересмотру истории, к претензиям, порой носящим взаимный характер. В угоду политическим интересам они иногда гасятся с помощью различных инструментов (как мощнейший конфликт между греками и турками внутри НАТО), так и наоборот - раздуваются. Например, после вступления в НАТО Латвии, Литвы и Эстонии разнообразные исторические претензии к Советскому Союзу и Российской империи там стали культивироваться ещё более активно. А ведь и в первое десятилетие постсоветского периода в Балтийских странах исторический нарратив являлся в значительной степени формирующим политическую повестку. Например, мирные договоры Советской России с Эстонией и Латвией подавались как краеугольный камень государственности. Вынь его значимость, и всё начинает рассыпаться: правопреемство, континуитет... Потому что та форма государственной «окаменелости», которая возникла в этих странах в 1918 году, остыла и отвердела к концу 1920 года, вовсе не была единственно возможным и единственно «хорошим» вариантом. Всё это зиждется на раскалённых потоках «лавы» Первой Мировой войны и послевоенных автершоках (гражданская война с иностранным военным участием). Таким образом, исследователю в голове постоянно нужно держать все эти «этажи»: и мечтания о глобальной повестке дня, и реальную повестку дня, и то, как она подменяется в этноромантическом или ретродержавническом ключе в головах людей, способных влиять на общественное сознание и политику в конкретных странах. А это достаточно сложно.

 

  • Гарасько М.И. «Красный проект и глобальная память»

 

Размышление о проблематике глобальной памяти и глобального будущего, на первый взгляд, не связано с выдвижением понятия «Глобальный Проект». Но выдвижение такого понятия, вектора, направления до некоторой степени определяет и цель. Если не задавать вектор, то не избежать элемента постмодернизма в подведении итогов - «Все тексты равны». Я против деятельности ради деятельности, процесса, не предполагающего результата. Для получения результата формулируется позиция будущего, и важен способ и приоритеты этого процесса. Представляется, что этические и нравственные нормы лежат в основе социальных проектов. Следующий - 2017 - год интересен тем, что актуализируется глобальный социальный эксперимент по реализации коммунистических идей - Красный Проект. Результатом этого проекта на территории СССР была новая социальная общность – Советский народ и советский человек как продукт деятельности такой новой общности. Можно тратить время в спорах о качестве того и другого, но по факту это было, причем эта общность была наднациональна. По многим позициям этика в СССР удовлетворяла нравственным основам народов с разной культурой. Трудовая этика, понятие о справедливости – вот, что объединяло людей. Не призываю к реализации идей Маркса, но исторический опыт необходимо осмыслить, и в том числе опыт строительства социализма в СССР. В Красном проекте помимо негативных сторон было много достижений, не только в области науки и техники, но и в социальной, культурной сфере. Большинство из нас вышли из советского времени, и было бы непозволительной роскошью игнорировать тот опыт и ту попытку выстраивания альтернативы Западному проекту который имел место в СССР. Глобализация неотвратима, но на то, как это будет происходить, участники могут повлиять, пусть и в слабой степени. В этом плане, чрезвычайно важно обсуждение ценностных этических норм общества будущего, обсуждение тех основных потребностей, на которые имел бы право претендовать член этого общества. Новое общество предполагает «нового человека», человека который стремится осознать место для себя в Мире и ответственность за ЭТОТ МИР. Задачи завтрашнего дня решаются сегодня, иначе мы окажемся в таком «завтра», которое будет хуже чем «вчера».

 

  1. Скурлягин А.А. Комментарии к докладу С. Эрлиха. Комментарии к повестке дня.

 

Социальные трансформации и поведенческие особенности чудовища «волшебной сказки». Я бы хотел дать некоторые пояснения по поводу волшебной сказки, о которой говорил Сергей Эрлих со ссылкой на работу В.Я. Проппа. Речь шла о смертельном единоборстве, где Герой убивает сказочное злое Чудовище и возвращается домой с непременной добычей. Однако наиболее древние легенды повествуют о стадии «благого» чудовища, символа мудрости. Это чудовище имело ярко выраженные химерические признаки,   что в древнегреческой традиции символизировало Хаос - источник нового знания. На древнееврейском языке такое чудовище называлось Nahash - раскрыватель тайн. Древние мифические сюжеты этого толка говорят о мирном контакте человека со страшилищем - это заглатывание героя, с последующим «выплевыванием», обвивание, как правило, без жалящего укуса. В результате человек приобретал какое-либо феноменальное свойство: всеведение, способность понимать язык животных и птиц, что давало охотнику полную власть над волей животного и прочее. Так в талмудической легенде царь Соломон приобретает мудрость, после того как его заглатывает змей Асмодей. Со временем в сюжетах появляется мотив «злоупотребления» чудовищем своей властью. В.Я. Пропп полагал, что это связано с переходом к регулярному земледелию и, главное, к образованию ранней государственности. В терминах теории хаоса это означало, что параметры порядка в социально-экономических системах начали играть все более заметную роль. Это обеспечивало людям относительно прогнозируемое будущее, возрастающий уровень социальной устойчивости и, в конечном счете, увеличивало негэнтропийный потенциал цивилизаций. С переходом божественности от зверя к человекоподобным богам, последние убивали первых, вырывали у них власть, отнимали управление погодой и начинали распоряжаться ею сами.

 

Что касается исторического нарратива, то предваряя выводы синергетики, ещё Ницше говорил о том, что будущее управляет настоящим, а не наоборот, как думают обыватели. Исходя из этого тезиса, видимо, можно заключить, что, настоящее управляет прошлым. Ведь историк знает финал рассказа, а герой этого рассказа финала не знает и действует в «потемках». Но историк находится в настоящем, которым управляет будущее, а будущего он не знает. Следовательно, он тоже работает в «потемках». И в этом смысле, историкам всё время приходится исправлять сюжет исторического нарратива, в соответствии с новыми финалами. Поэтому, на мой взгляд, история теряет всякую связь с реальным прошлым. Посмотрите, сколько раз за последние годы, переоценивалась история Октябрьской революции. Это моя точка зрения. И это не истина в последней инстанции. Я могу быть прав или неправ.

 

Следующий тезис касается глобализации. Это закономерный процесс и ничего больше здесь комментировать не нужно. У нас были общины, из них выросли государства, из государств выросли империи, сегодня стоит вопрос о глобализации. Но каждый раз всё это происходило на фоне огромного количества конфликтов. И теперь, по-моему, задача заключается в том, чтобы сформировать у людей бесконфликтное сознание. Именно сознание, а не память. Потому что, если его не сформировать, то глобализация может закончиться апокалиптическим конфликтом.

 

Глобальная поземельная рента очень неравномерна. Поэтому, запрос на социальную справедливость в глобальном масштабе, потребует эту ренту перераспределять. Следовательно, нужно будет иметь централизованное управление с правом перераспределения ресурсов. Вопрос касается мирового правительства. Кто туда войдет? Самые умные, самые совестливые люди планеты или самые богатые? А это, как говорят в Одессе, две большие разницы!

 

 

[1] Цит. по: Ассманн А. Новое недовольство мемориальной культурой. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 22.

[2] Wertsch J.W. Collective Memory // Memory in Mind and Culture. Cambridge University Press, 2009.

[3] Burkert W. Creation of the Sacred: Tracks of Biology in Early Religions. Cambridge; Massachusetts, London: Harvard University Press, 1996. P. 58–63.

[4] Mann M. The Dark Side of Democracy. Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge University Press, 2005. P. 55-110.

[5] Albrow М. The Global Age: State and Society beyond Modernity. Cambridge: Polity, 1996. P. 28-51.

[6] Byhovskaya A. Robots versus workers // OECD Observer. 2016. Q3, № 307. URL: http://oecdobserver.org/news/fullstory.php/aid/5591/Robots_versus_workers.html; Tech Predictions for 2017 and Beyond // Digital and Social Media Leadership Forum. 2017. 3 January. URL: https://dsmlf.info/tech-predictions-2017-beyond/.

[7] Norris P, Inglehart R. Cosmopolitan Communications. Cultural Diversity in a Globalized World. Cambridge University Press, 2009. P. 307.

[8] «If you have an apple and I have an apple and we exchange these apples then you and I will still each have one apple. But if you have an idea and I have an idea and we exchange these ideas, then each of us will have two ideas». Безосновательно приписывается Бернарду Шоу. См.: URL: http://quoteinvestigator.com/2011/12/13/swap-ideas/

[9] Albrow М. The Global Age: State and Society beyond Modernity. Cambridge: Polity, 1996. P. 195.

[10] Rochester C., Paine A.E., Howlett S., Zimmeck M. Volunteering and Society in the 21st Century. Palgrave Macmillan, 2010. P. 38.

[11][11] Моисеев Н.Н. есть ли у России будущее. Попытка системного анализа проблемы выбора. – М.: Изд-во «Апрель-85», 1996, с. 13,15.

[12] Ведерников В.. Качанова Е., Корчинский А. и др. Глобальная память: культура, исторической ответственности в XXI веке // Историческая экспертиза, с. 7-10. Эрлих С.Е. Глобальная память информационного общества: этика, идентичность, нарратив// Там же с. 11-34

[13] Например, эта технология детально рассмотрена в книге С.Г. Кара-Мурзы. Манипуляция сознанием. – М.: Алгоритм, 2000. – 736 с. – (Серия: История России. Современный взгляд).

[14] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. – 603 с. – (Philosophy)

[15] Механик А. Философ, который ценил «среднего» человека // Эксперт 2016, №48, с. 56-54

[16] Цитируется по Всемирная энциклопедия: Философия. – М.: АСТ; Мн: Харвест, Современный литератор / Можейко М.Л. Этика, с. 1275.

[17] Более подробно об этом рассказано в книге Малинецкий Г.Г. Чтоб сказку сделать былью… Высокие технологий – путь России в будущее. Изд.3-е. – М.: ЛЕНАНД, 2015. – 224с. – (Синергетика: от прошлого к будущему. №58, Будущая Россия №17).

[18] Burtsev M.S., Turchin P.V. Evolution of cooperative strategies from first principles // Nature (Letters to Editor) 2006/№440, pp/1041-1044/

[19] Работа выполнена при поддержке РФФИ (проект 15-06-07926) и РГНФ (проекты 15-03-00404 и 16-23-01005).

 

[20] Нейсбит Д. Мегатренды. – М.: ООО «Издательство АСТ»: ЗЛО НПП «Ермак», 2003. – 380 с. – (Phyilosophy).

[21] Даймонд Дж. Ружья, микробы и сталь: судьбы человеческих обществ. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА:CORPUS, 2010. – 720с.

[22] Тойнби А. Дж. Постижение истории. – М.: Прогресс, 1991. – 736с.

[23] Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. Т.1. структуры повседневности: возможное и невозможное. – М.: Издательство «Весь Мир», 2007. – 592с.

[24] Капица С.П., Курдюмов С.П., Малинецкий Г.Г. Синергетика и прогнозы будущего.2-изд. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – 280с.

[25] Пахалюк К.А. Глобальная культура памяти: в поисках телеологической перспективы // Историческая экспертиза, 2016, №3, с. 33-42

[26] Ален. Рассуждения об эстетике. – Нижний Новгород: НГЛУ им. Добролюбова, Региональный центр французского языка, 1996, с. 31

[27] Подробнее этот взгляд развит в книгах Малинецкий Г.Г.Чтоб сказку сделать былью… Высокие технологии – путь России в будущее. Изд. 3-е. – М.: ЛЕНАНД, 2015 – 224с. (Синергетика: от прошлого к будущему. №58; Будущая Россия №17).

Будущая Россия. Вызовы и проекты: История .Демография. Наука. Сборник под ред. Г.Г. Малинецкого. Изд. 3-е. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013. – 264 с. (Будущая Россия).

[28] Лем С. Системы оружия двадцать первого века.

,Библиотека XXI века – М.:ООО «Издательство АСТ», 2003. -551с. (Philosophy)

[29] Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке: Гуманитарная исследовательская программа // Историческая Экспертиза. URL: http://istorex.ru/page/globalnaya_pamyat_kultura_istoricheskoy_otvetstvennosti_v_xxi_veke Дата обращения: 10.12.2016

[30] Например, Кроче Б. Теория и история историографии. М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. С. 9 - 40

[31] Пахалюк К.А. Глобальная культура памяти: в поисках телеологической перспективы // Историческая Экспертиза. № 3. 2016. С. 33-48.

URL: http://istorex.ru/page/pakhalyuk_ka_globalnaya_kultura_pamyati_v_poiskakh_teleologicheskoy_perspektivi Дата обращения: 10.12.2016

[32]Дольник В.Р. Непослушное дитя биосферы. Сп-б.: Петрофглиф, 2009. С. 109-115, 194-264. URL: http://www.vixri.ru/d3/Dolnik%20V.R.%20_Neposlushnoe%20ditja%20biosfery.pdf Дата обращения: 10.12.2016

[33] "Постправда" стала словом года по версии Оксфордского словаря URL: http://www.bbc.com/russian/news-37995176 Дата обращения: 15.12.2016

[34] Жан Бодрийяр. Дух терроризма. Войны в Заливе не было: сборник / La Guerre du Golfe n’a pas eu lieu (1991). L’Esprit du terrorisme (2002). Power Inferno (2002), рус. перевод 2015 г., — М.: Рипол-классик, 2016. URL: http://syg.ma/@exsi-exsistencia/zhan-bodriiiar-dukh-tierrorizma Дата обращения: 15.12.2016

[35] Эрлих Сергей. Три нарратива коллективной памяти // URL: http://pravaya.ru/look/24062 Дата обращения: 14.12.2016

[36] Там же.

[37] Там же.

[38]  Пахалюк К.А. Глобальная культура памяти: в поисках телеологической перспективы // Историческая Экспертиза. № 3. 2016. С. 33-48. URL: http://istorex.ru/page/pakhalyuk_ka_globalnaya_kultura_pamyati_v_poiskakh_teleologicheskoy_perspektivi Дата обращения: 10.12.2016

[39] Описание магистерский программ по публичной истории URL: http://www.rupublichistory.ru/edu/edu.html Дата обращения: 15.12.2016

[40] Петров Н. В. Палачи: Они выполняли заказы Сталина. - М.: Новая газета, 2011. – 320 с. ; Расследование в отношении судьбы КАРАГОДИНА Степана Ивановича URL: http://blog.stepanivanovichkaragodin.org/ Дата обращения: 15.12.2016

[41] 5. Эппле Николай. Прежде примирения // Inliberty. URL: http://www.inliberty.ru/blog/2446-Prezhde-primireniya Дата обращения: 10.12.2016

[42] Историческое рукопожатие президента Колумбии и лидера ФАРК

http://ru.euronews.com/2015/09/24/colombia-and-farc-rebels-announce-peace-breakthrough/

[43] Колумбия: церемония передачи останков жертв гражданской войны

http://ru.euronews.com/2015/12/18/amid-peace-accords-colombian-families-receive-remains-of-loved-ones/

[44] ФАРК готовы к выплате компенсаций жертвам конфликта в Колумбии

http://ru.euronews.com/2015/12/16/colombia-deal-with-farc-brings-peace-agreement-closer/

379