Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Материалы Круглого стола "Память между глобальным и национальным: нарративы, этики, идентичности" (Заседание Международного междисциплинарного семинара имени Н. Н. Моисеева. Москва, Музей Пресня, 8 декабря 2016 года)

Материалы Круглого стола «Память между глобальным и национальным: нарративы, этики, идентичности» (Заседание Международного междисциплинарного семинара имени Н. Н. Моисеева. Москва, Музей Пресня, 8 декабря 2016 года) // Историческая Экспертиза. № 2. 2017. С. 9-52

С. Е. Эрлих

Три нарратива коллективной памяти: волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования

В обыденной речи «история» и «память» часто рассматриваются в качестве синонимов. В действительности это два разных взгляда на прошлое. История — поиск истины о прошлом. Память — формирование идентичности посредством примеров из прошлого. История­истина находится в конфликте с памятью­идентичностью. Он вызван тем, что истина безразлична к групповым интересам. Поэтому историкам то и дело приходится разрушать идентичность (Райнхард Козеллек)[1]. Если в обществе исчезает представление об идентичности, то оно разваливается. По этой причине все общества подозрительны к поискам исторической истины и уделяют много внимания формированию коллективной памяти.

Память «материализуется» в виде нарративов (повествований, рассказов) (Wertsch 2009: 117–137). Эти нарративы одновременно являются носителями идентичности, т. е. указывают, кого считать «своими», а кого — «чужими». Вместе с памятью и идентичностью в нарративе заложена этика — нормы отношения к «своим» и «чужим». Следовательно, нарратив — это три в одном: память, идентичность, этика.

Каковы эти нарративы? Их тоже три: волшебная сказка, героический миф, миф самопожертвования. В каждом последующем из этих нарративов память углубляется во времени, идентичность (множество «своих») расширяется в пространстве, что приводит к изменению этических норм.

Волшебная сказка состоит из трех основных элементов. Первый — самопожертвование, герой вступает в смертельный бой с чудовищем. Второй — жертвоприношение, герой побеждает чудовище. Третий — возвращение с добычей домой. Самопожертвование и жертвоприношение — это средства. Добыча — это цель.

Героический миф состоит из двух элементов: самопожертвования и жерт­воприношения. Самопожертвование — средство, жертвоприношение — цель.

Миф самопожертвования состоит из одного элемента. В данном случае самопожертвование — цель, которая обходится без средств.

Если мы сопоставим цели трех нарративов памяти, идентичности и этики с так называемой пирамидой персональных потребностей Абрахама Маслоу и социальной «индевропейской триадой» Жоржа Дюмезиля, то увидим «странные сближения» трех триад. Волшебная сказка — обеспечение материальных потребностей — «работники». Героический миф — потребность в безопасности — «воины». Миф самопожертвования — потребность в самореализации — «жрецы».

Подобно тому, как в структуре личности и общества сосуществуют названные потребности и социальные функции, волшебная сказка, героический миф и миф самопожертвования постоянно конфликтуют как в душе каждого из нас, так и в общественном пространстве. В то же время мы можем выделить исторические эпохи, когда в обществе господствовал один из этих трех нарративов.

В догосударственную эпоху присваивающего хозяйства первобытные люди руководствовались волшебной сказкой. Это объясняется наблюдениями швейцарского религиоведа Вальтера Буркерта. Он пишет, что крыса, которая вылезает из норы на поиски добычи, в точности воспроизводит ходы волшебной сказки (Burkert 1996: 58–63). Можно сказать, что волшебная сказка — это программа мелкого хищника, переведенная на язык культуры. Это древнейший нарратив человечества, еще не до конца порвавшего со своим животным началом. Он создает узкую идентичность, способную объединять только маленькие группы. В современных условиях «локальная» идентичность волшебной сказки скрепляет семью и бандитские формирования. Не случайно мафия значит «семья». Память, создаваемая на основе сказочного нарратива, тоже неглубока. Сегодня она обычно ограничивается тремя поколениями. Идентичность, согласно которой «свои» — это только члены семьи или банды, формирует этику эгоистического отношения к окружающему миру.

В государственную эпоху производящего хозяйства на первый план выдвигается героический миф. Идентичность этого мифа постепенно расширяется. На стадии аграрного общества в эпохи древних и средневековых государств она преимущественно ограничивалась господствующей верхушкой. В период индустриального общества охватила всех граждан модерных государств­наций, приобрела «национальный» масштаб. Память, в свою очередь, углубляется. В традиционных обществах она добиралась до основателей государственности из первоначальных летописей. В период модерна память в поисках «праэтноса» обращается к археологическим источникам, порой достигая палеолита. Этика героического мифа носит двойственный характер. По отношению к «своим» она альтруистична, т. к. учит жертвовать жизнью за «свой» народ. По отношению к «чужим» становится еще более эгоистичной и агрессивной, чем этика волшебной сказки. Это объясняется тем, что цель героического мифа — жертвоприношение врага.

Американский социолог Майкл Манн в книге «Темная сторона демократии» указывает, что практика геноцида эпохи модерна во многом порождена сменой идеи богоданного государя на принцип «власти народа». Древним и средневековым правителям было довольно того, чтобы их разноплеменные подданные исправно платили подати. Суверенный «народ» эпохи модерна считает справедливым единолично распоряжаться «своими» государством и страной. Под «распоряжением» понимается право притеснять, сгонять и даже уничтожать «чужеземцев» и «инородцев». Манн напоминает, что первая демократия эпохи модерна уничтожала индейцев и эксплуатировала чернокожих невольников (Mann 2005: 55–110). С тех пор ситуация в США изменилась. Остаткам индейцев выплачиваются компенсации, чернокожим американцам принесено официальное извинение. Бывшие внутренние «чужие» постепенно становятся «своими». Но по отношению к внешним «чужим» США по­прежнему продолжают вести себя жестоко и цинично. Уже в XXI в. под предлогом борьбы за права человека свергаются неугодные режимы в Ираке и в Ливии. При этом американское руководство не обеспокоено тем, что, например, в другом государстве Ближнего Востока — многолетнем союзнике США — Саудовской Аравии Декларация прав человека нарушается не вопреки, а согласно действующему в этой стране законодательству. Это не значит, что США — «плохие», а, скажем, Россия — «хорошая». По сравнению с Россией, где «своими» для представителей власти являются только представители власти, западные демократии, считающие «своими» всех сограждан, — это несомненный шаг вперед. США являются примером предельного развития идентичности и этики в обществе, опирающемся на агрессивный нарратив героического мифа. Совокупность «своих», на которых распространяются этические нормы, ограничивается национальными границами. Это та рамка, за которую государство­нация эпохи модерна не в состоянии переступить.

Английский социолог Мартин Элбрау в книге «Глобальный век» отмечает, что государство­нация жестко связано с капитализмом. Это две стороны одного процесса модернизации (Albrow 1996: 28–51). Достаточно вспомнить историю страны классического капитализма — Великобритании. Вначале крестьяне сгоняются с земли. Потом их загоняют в работные дома. Для дальнейшего развития капиталу понадобились внешние рынки. Начался захват колоний и колониальные войны. Во второй половине XX в. выяснилось, что содержать колонии нерентабельно. Дешевле эксплуатировать богатства третьего мира, освободившись от всяких социальных обязательств. Все эти акции, требующие немалых полицейских и военных сил, капитал и государство­нация совершают в тесной связке.

Бенедикт Андерсон, Эрнст Геллнер, Иммануил Валлерстайн много писали, что нация — это продукт модерна, который появляется в XIX в., но пытается выдать себя за вечную «примордиальную» сущность. Часто остается за рамкой, что капитализм — это тоже по большому счету явление XIX в. В отличие от нации этот конструкт настаивает на своей вечности не столько в прошлом, сколько в будущем. На наш взгляд, оба феномена модерна — и нация­государство, и капитализм — преходящи, хотя бы по той причине, что породили проблемы, которые не в состоянии разрешить.

Среди множества вызовов, которые не могут получить адекватного ответа в рамках национальных государств и капитализма, необходимо выделить ядерную и экологическую угрозы. Первая грозит человечеству мгновенной смертью. Вторая угроза не столь очевидна и потому гораздо опаснее.

Академиком Никитой Моисеевым и другими учеными доказано, что в ядерной войне не будет победителей. Поскольку все земляне погибнут вне зависимости от того, на чьей территории произойдут ядерные взрывы, то создавать сколь угодно эффективные противоракеты бесполезно. Несмотря на это, продолжаются разработки еще более мощных модификаций оружия массового поражения. Даже если у руководителей ядерных держав достанет ума ни в коем случае не пускать его в ход, есть немалая вероятность, что им смогут овладеть международные террористы.

Экологическая проблема порождена, прежде всего, гонкой потребления, которая диктуется потребностью капитала в расширенном воспроизводстве. Многие уже столкнулись с эффектом бытовой техники, которая выходит из строя вскоре после окончания срока гарантии. О необходимости следовать последнему крику моды и говорить не стоит. Все это приводит к истощению невосполнимых ресурсов, к губительному для всего живого загрязнению среды, к трате времени и сил на обеспечение демонстративного престижного потребления. Можно заботиться об экологии своей страны, но если вода, почва, воздух будут отравлены в других частях планеты, то губительные последствия затронут весь мир. Глобальное потепление и озоновые дыры не признают государственных границ.

Третья глобальная проблема связана с тем, что современное развитие техники позволяет автоматизировать выполнение большинства рутинных операций, именуемых трудом. Но в обществе, основанном на формуле: «товар — деньги — товар», технический прогресс не воспринимается как освобождение человечества, а оборачивается трагедией потери рабочих мест. «Роботы против рабочих» — так формулируется проблема новых «луддитов» (Byhovskaya 2016). Социал­дарвинистская идеология, согласно которой право заниматься творческой деятельностью принадлежит только избранным «элоям», а «морлоки» обречены на бессмысленный в современных условиях труд, не может быть преодолена в рамках национальных государств и капиталистического строя жизни.

Первым шагом для решения проблем, которые модерные государства­нации и постмодерный, так называемый «глобальный капитализм» разрешить не в состоянии, должно стать создание постгосударственных и посткапиталистических форм памяти, идентичности и этики, которые бы соответствовали нашей глобальной эпохе информационной цивилизации. Ее специфика состоит в беспрецедентном изменении цели общественной деятельности. До сих пор львиная доля общественного времени уходила на обретение материальных благ. Разница между присваивающим хозяйством первобытных людей, а также двумя стадиями производящего хозяйства — аграрной и индустриальной — состояла лишь в количестве продуктов материального потребления. Информационная революция — это в полном смысле переход количества в качество. В отличие от неолитической и промышленной революций, она направлена не на увеличение производительности труда, а на то, чтобы преобладающая часть общественного времени была занята духовным производством — творчеством. Опросы показывают, что стремление к материальным ценностям сегодня присуще представителям «развивающихся», т. е. аграрных и индустриальных наций. В развитых странах, переходящих к глобальной информационной цивилизации, материальная мотивация отходит на второй план, уступая место «самореализации и постматериалистическим ценностям» (Norris, Inglehart 2009: 307).

Ограниченность материального ресурса приводила и приводит к ожесточенной борьбе за него, которая то и дело выливается во внутригрупповое и межгрупповое насилие. Переход от «дикости» и «варварства» к «цивилизации» заключался в установлении государственной монополии на насилие. Благодаря этому постепенно сформировались правила конкуренции за материальные блага согласно законам частной собственности. «Попутным» результатом одержимости общества материальным стала «материализация» творчества посредством авторских прав. Попытка Маркса определить творчество как «сравнительно сложный труд», который представляет собой «возведенный в степень или скорее помноженный простой труд», является не только интеллектуальным поражением гения, но и показывает, в какой степени «экономический материализм» пророка коммунизма определялся буржуазным духом индустриального времени. О том, что «инновационная» деятельность творчества, в отличие от «клишированной» трудовой деятельности, не поддается калькуляции, свидетельствуют как нищета большинства художественных гениев, так и материальное преуспеяние многих из их посредственных коллег.

Между материальным и духовным производством существует принципиальное различие, которое гениально сформулировано в следующем афоризме: «Если у вас и у меня есть по одному яблоку, и мы с вами ими обменяемся, то у каждого из нас останется по одному яблоку. Если у вас и у меня есть по одной идее, и мы с вами ими обменяемся, то у каждого из нас станет по две идеи»[2]. Идеи, в отличие от материальных продуктов, неотчуждаемы. По своей природе они не могут быть собственностью либо одного лица, либо сколь угодно многочисленной группы. Пока большинство людей было вовлечено в материальное производство, творчество — производство идей (информации) — было вынужденно «прогибаться» под материальные отношения собственности. Глобальный век становится временем, когда большинство населения занимается производством информации. В ближайшей исторической перспективе в материальном производстве будут участвовать примерно столько же людей, сколько сегодня заняты в аграрной промышленности развитых стран — порядка 2 %. По этой причине «спиритуальные» законы творчества со временем преобразуют по своему образу и подобию маргинальное для информационной цивилизации материальное производство и основанные на нем отношения собственности. По данным опросов носители «постматериалистических» ценностей все меньше связывают себя с национально­государственной идентичностью, все больше отождествляются с глобальным человечеством. «Материалисты» же, прямо по Марксу: «Патриотизм — идеальная форма чувства собственности», — поголовно патриоты своих национальных государств (Albrow 1996: 195).

Глобальной информационной цивилизации нужен новый нарратив. Каким он может быть?

Напомним, что нарратив героического мифа — это волшебная сказка, у которой отсечена цель добычи. Если, в свою очередь, из героического мифа удалить цель жертвоприношения, то возникнет нарратив, цель которого — самопожертвование. Эта цель не оправдывает, а отменяет средства. Тем самым в мифе самопожертвования снимается отчуждение, о котором мечтал молодой Маркс. Это самая ценная и до сих пор актуальная часть его наследия. В европейской культуре существуют две авторитетных версии самопожертвования: истории Прометея и Христа. Прометей пожертвовал печенью, потому что ему, как пишет Эсхил, стало жалко людей. Христос взошел на крест, чтобы подтвердить делом слово любви к ближнему. В двух названных версиях нарратива самопожертвования речь идет о том, что «свои» — это не эллины и не иудеи, а все люди. На этой основе можно строить глобальные память, идентичность и этику, которые позволяют выйти за гибельные для современного человечества национальные и капиталистические рамки. Человечество вымрет, если не осознает, что мы все «свои», что чужих людей нет, что наше отечество — это вся планета Земля.

Пространство нарратива самопожертвования — «глобально». В этом состоит отличие порождаемой им идентичности от «локальной» и «национальной» идентичностей, соответственно, волшебной сказки и героического мифа. Планетарная «предельность» пространства глобальной идентичности определяет временные пределы глобальной памяти, упирающейся в эпоху «большого взрыва». На стадии «глобальности» исчезают групповые интересы, питавшие прежние формы памяти. Память­идентичность становится тождественной истории­истине (Морис Хальбвакс). Глобальная этика, включающая весь род людской в число «своих», приводит к революционным изменениям сознания. Она приравнивает войны к таким «табуированным» преступлениям, как кровосмешение и каннибализм (Зигмунд Фрейд). Заставляет ужаснуться тому, что усилия лучших умов приближают ядерную и экологическую катастрофы. Этика, основанная на нарративе самопожертвования, утверждает, что самореализация — это не право так называемой «элиты», а обязанность каждого. Становится стыдно, что в современном мире, несмотря на неслыханное развитие техники, множество людей зарабатывают на пропитание либо в качестве двигателя ручных орудий, либо в роли нервного придатка к станкам, машинам и компьютерам.

Маркс упорно искал «движущую силу», которая сможет снять отчуждение. Его ставка на промышленных рабочих не оправдалась. Даже гениям не всегда дано заглянуть в будущее. Но сегодня не надо быть гением. Надо просто внимательно взглянуть на окружающий мир. У нарратива самопожертвования появился, как сейчас принято говорить, «носитель». Это волонтерское движение, которое не просто увеличивается количественно (в современной Великобритании им занимается не менее 20 % населения страны (Rochester et al. 2010: 38)), но и давно пересекло национальные границы. Названия таких волонтерских организаций, как «Корпус мира» и «Врачи без границ», говорят за себя. Представители этих и других волонтерских организаций, подобно русским «народникам», отправляются учить и лечить униженных и оскорбленных. Отличие состоит в том, что для многих волонтеров нашего времени понятие своего «народа» перешагнуло границы государства, этноса, религии, расы и охватывает всю Землю. Волонтеры по всему миру — это пока еще «вещь в себе». Они действуют в согласии с этикой нарратива самопожертвования, не осознавая до конца своей общей памяти и идентичности. Задача ученых, людей литературы и искусства, журналистов и других творцов и трансляторов смыслов состоит в том, чтобы сформулировать и донести эти память и идентичность до носителей волонтерской этики, превратить их в «вещь из себя и для иного», т. е. в сознательный авангард современного человечества. На смену престижному потреблению эпохи модерна должно прийти престижное жертвование на благо глобального человечества. На этом пути есть огромное число препятствий. Но если ничего не делать, то ничего и не получится.

Библиографический список

Albrow 1996 — Albrow М. The Global Age: State and Society beyond Modernity. Cambridge: Polity, 1996.

Burkert 1996 — Burkert W. Creation of the Sacred: Tracks of Biology in Early Religions. Cambridge; Massachusetts, London: Harvard University Press, 1996.

Byhovskaya 2016 — Byhovskaya A. Robots versus workers // OECD Observer. 2016. Q3, № 307. [Электронный ресурс]. URL: oecdobserver.org/news/fullstory.php/aid/5591/Robots_versus_workers.html.

Mann 2005 — Mann M. The Dark Side of Democracy. Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge University Press, 2005.

Norris, Inglehart 2009 — Norris P., Inglehart R. Cosmopolitan Communications. Cultural Diversity in a Globalized World. Cambridge University Press, 2009.

Rochester et al. 2010 — Rochester C., Paine A. E., Howlett S., Zimmeck M. Volunteering and Society in the 21st Century. Palgrave Macmillan, 2010.

Wertsch 2009 — Wertsch J. W. Collective Memory // Memory in Mind and Culture. Cambridge University Press, 2009. P. 117–137.

Three Narratives of the Collective Memory: Fairy Tale, Heroic Myth, Self­Sacrifice Myth

Ehrlich Sergey E. — doctor of sciences (history), Director of the Publishing House «Nestor­Historia» (Moscow– St.­Petersburg)

References

Albrow М. The Global Age: State and Society beyond Modernity. Cambridge: Polity, 1996.

Burkert W. Creation of the Sacred: Tracks of Biology in Early Religions. Cambridge; Massachusetts, London: Harvard University Press, 1996.

Byhovskaya A. Robots versus workers // OECD Observer. 2016. Q3, № 307. [Электронный ресурс]. URL: oecdobserver.org/news/fullstory.php/aid/5591/Robots_versus_workers.html.

Mann M. The Dark Side of Democracy. Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge University Press, 2005.

Norris P., Inglehart R. Cosmopolitan Communications. Cultural Diversity in a Globalized World. Cambridge University Press, 2009.

Rochester C., Paine A. E., Howlett S., Zimmeck M. Volunteering and Society in the 21st Century. Palgrave Macmillan, 2010.

Wertsch J. W. Collective Memory // Memory in Mind and Culture. Cambridge University Press, 2009. P. 117–137.

 

К. А. Пахалюк

Глобальная культура памяти: истоки и перспективы

Обсуждение вопроса[3] о глобальной культуре памяти стоит начать с определения общего социального контекста, который делает возможным эту самую «глобальную память». Сегодня мир находится в стадии глобализации. И мы сталкиваемся с глобальными проблемами, которые выходят за рамки компетенции национальных правительств. Проблемы безопасности, распространения ядерного оружия, экологии, глобального правления и глобальных финансов — все они не могут быть решены отдельными национальными государствами. Формирование глобальных структур управления и положение отдельных государств в их рамках — вот актуальная проблема современных мировых процессов. Государство как носитель легитимности (и монополист на легитимное насилие) никуда не исчезает и в ближайшее время исчезнуть не может. Вопрос скорее в том, что национальное государство в той форме, в которой оно существовало последнее столетие, уходит с исторической арены. С осмысления вызовов глобализации и должна начинаться постановка вопроса о глобальной культуре памяти. Первенство в этом должно быть отдано вовсе не Алейде Ассман, как делают авторы обсуждаемой программы.

Истоки следует искать в «мемориальном буме», начавшемся в западных странах в 1980­е гг. и связанном с тектоническими социальными сдвигами эпохи модерна. Речь идет о крушении идеи социального прогресса, определенной социальной теологии, задаваемой «большими нарративами» (Ф. Лиотар). На смену идей прогресса, как писал еще П. Нора применительно к Франции, пришла «мемориальная эпоха»: продолжающаяся динамика изменений заставляла людей стремиться все больше сохранять прошлое, в то время как исчезновение образа будущего делало отношение к прошлому неизбирательным (т. к. стало неясно, какое именно прошлое нужно будущему миру). Во Франции конкретными социальными причинами явились крах марксизма, экономический кризис 1974 г., изменивший социальную структуру страны, а также смерть Ш. де Голля, которая привела к изменению отношения к событиям Второй мировой войны. Изменился и статус соотношения истории и памяти: если до этого история (как коллективное осмысление прошлого в национально­героическом нарративе) задавала рамку для частных воспоминаний (актов памяти), то теперь историки стали утрачивать монополию на легитимное высказывание о прошлом, произошла эрозия национально­героического нарратива, а социальная память (разделяемая различными группами), наоборот, стала задавать идентичность. Всемирная деколонизация стран Третьего мира, деколонизация внутренняя различных меньшинств и деколонизация идеологическая в странах социалистического блока — эти три процесса привели к пересмотру сложившихся представлений о прошлом.

А в 1992 г. был подписан Маастрихтский договор, который положил начало существования ЕС в том виде, который он имеет сейчас. А потому именно на 1990­е гг. пришлась политика наднациональных органов ЕС по формированию общеевропейского культурного пространства, что в свою очередь предполагает преодоление памяти о бывших конфликтах, которые разделяют Европу, в пользу тех страниц истории, которые поддерживают идею общеевропейского единства. Основой являются представления об общеевропейских ценностях прав человека, а центральное место занимает память о Холокосте, который, по мнению некоторых исследователей, становится «учредительным мифом» новой Европы, затмевая собою память о Французской революции . Начало было положено Европейским парламентом, который в 1993 г. принял резолюцию по европейской и международной защите мест бывших нацистских концентрационных лагерей как исторических памятников. В 1995–2000 гг. были приняты еще 6 резолюций, которые, в частности, учреждали общеевропейский день памяти (1995), призывали страны произвести реституцию собственности еврейских сообществ (1995, 1998), отмечали особое значение Аушвица как места памяти (1996), а также увязывали увековечение памяти жертв Холокоста с противодействием расизму и ксенофобии (2000). Не стоит забывать и о том, что память о Холокосте является центральным звеном в мемориальной культуре Германии, одного из лидеров евроинтеграции. В 1996 г. федеральный президент Р. Херцог объявил 27 января общегерманским памятным днем.

Следующим этапом стало инициирование Швецией в 1998 г. создания Международного альянса памяти о Холокосте (International Holocaust Remembrance Allience) — международной организации, задача которой заключается в формировании общеевропейского пространства памяти об этом событии. В 2000 г. в Стокгольме был проведен международный форум, в рамках которого представители 46 стран приняли декларацию. Впрочем, непосредственно в Альянс на 2014 г. вступила только 31 страна (включая две, США и Израиль, не принадлежащие к Европе). В 2002 и 2004 гг. Совет Европы и ОБСЕ соответственно приняли декларации, посвященные сохранению памяти о Холокосте. Усилия европейских организаций увенчались резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН 2005 г., согласно которой 27 января (освобождение Аушвица) стало международным днем памяти жертв Холокоста. Впрочем, далеко не все эти резолюции нашли отражение в национальных законодательствах. Из 15 западноевропейских стран 12 в 1996–2010 гг. сделали именно этот день официальным днем памяти (в Нидерландах, Австрии и Франции были законодательно установлены собственные дни памяти). В Восточной Европе только 4 страны (Эстония, Хорватия, Чехия и Словения) сделали 27 января днем памяти, в то время как в 5 других были выбраны собственные даты. Во второй половине 2000­х гг. под влиянием новых членов ЕС из Восточной Европы начинается процесс интеграции памяти о Холокосте и жертвах сталинского режима, что вызвало ожесточенную дискуссию в европейских интеллектуальных кругах. В частности, Европарламент принял в 2008 г. декларацию, согласно которой 23 августа (день подписания пакта Молотова — Риббентропа) становится днем памяти о жертвах тоталитарных режимов, а в 2009 г. — «Резолюцию о европейском сознании и тоталитаризме». Впрочем, как отмечал А. И. Миллер, под влиянием западноевропейских государств в последней декларации отмечалось исключительное значение Холокоста, а преступными были названы и авторитарные режимы. Однако в принятой летом 2009 г. в Вильнюсской декларации Парламентской ассамблеи ПА ОБСЕ исчезло упоминание авторитарных режимов, а выбранные формулировки, хоть напрямую и не уравнивают сталинский и гитлеровский режимы, однако и не исключают подобную трактовку.

Превращение Холокоста в центральную опору общеевропейского пространства памяти основывалось на немецком опыте преодоления травматического прошлого и специфической мемориальной культуре, которая начала формироваться в 1960­е гг. и предполагала не замалчивание собственных преступлений, а, наоборот, постоянное вспоминание о них с тем, чтобы никогда не забыть. Тем самым в центре данного мемориального пространства оказалась не фигура Героя (который добровольно жертвует собой), а Жертвы, пассивно претерпевшей страдания. Увековечение памяти жертв как нельзя сильно корреспондировало с утверждением ценностей прав человека. В центре же данной культуры стоит перформативный акт покаяния, адресатом которого, как указывала А. Ассман, является все мировое сообщество.

Именно осмысление процессов, происходящих в ЕС, привело к возникновению в 2000­е гг. уже в академической среде дискуссии о космополитичной памяти. Название явления отсылает к работам немецкого мыслителя У. Бека, который призывал отказаться от методологического национализма, исходящего из предпосылки, будто общество связано с национальными государствами. Социальное основание глобальной культуры памяти видится в размывании национальной идентичности за счет появления групп с высокой степенью зависимости и распространения электронных медиа (прежде всего, Интернета). В 2005 г. американский ученый Дж. Степнински проблему глобальной памяти увязывал не с распространением общеизвестных представлений о прошлом в разных странах, а со становлением глобального сообщества и связанного с ним чувства единства всего человечества.

Впервые вопрос о формировании космополитической памяти поставили Д. Леви и Н. Шнайдер в 2002 г. Они указывали на то, что в современном мире идентичности не связаны только с национальными и этническими границами, полагая, что процесс глобализации и развитие массового потребления позволяют говорить о транснациональной памяти, выходящей за пределы границ. В качестве ее основы они полагали события Холокоста (под которым понималось уничтожение евреев нацистской Германией). Значимость этого события заключалась в том, что технологии массового убийства поставили под вопрос основания общества модерна. Как писал еще в 1989 г. З. Бауман, массовые убийства были порождением высокотехнологического и рационалистического общества модерна, которое в своих основаниях не имело никаких заложенных механизмов, способных предотвратить подобные трагедии. Тем самым в условиях нарастающей неопределенности глобализирующегося мира конца XX в. сохранение памяти об этой трагедии означает формирование основ для построения новой гуманистической и универсалистской идентичности. Впрочем, сами авторы видели будущее космополитической памяти в виде формирования глобального нарратива, который состоял бы из общих элементов, входящих в уже существующие национальные нарративы. Ключевое внимание Леви и Шнайдер уделяют взаимодействию не глобальной и национальной, а глобальной и локальной памяти. В частности, память о Холокосте наполнена разными смыслами в различных национальных нарративах, однако именно на локальном уровне, где возможно столкновение различных подходов, происходит взаимопроникновение универсалистских и партикулярных концептов, что дает возможность самому событию стать частью именно глобальной культуры памяти: «Мы утверждаем, что этот взаимный процесс партикуляризации и универсализации привел к появлению символа транснациональной солидарности, который основан на космополитизированной памяти — той, которая не замещает национальные, однако существует как их горизонт».

Развивая тезис Б. Андерсона о том, что средства массовой информации позволили сформировать воображаемое сообщество формирующихся наций, Д. Леви и Н. Шнайдер транспонировали эту логику в сегодняшний день: электронные СМИ ими видятся как основа для формирования уже космополитической памяти. Безусловно, и в США, и в Израиле, и в Германии память о Холокосте с 1945 по 1990­е гг. принадлежала национальным историческим нарративам, которые наполняли эти события собственными смыслами. Резкие изменения произошли в 1990­е гг., благодаря им именно Холокост стал основой зарождающейся космополитической памяти. Речь идет о деконтекстуализации памяти об этом событии: наднациональные органы в ЕС используют его для построения общеевропейской культурной идентичности, американцы же неоднократно используют Холокост как манипулятивную метафору для описания боснийского и косовского кризисов (сербы уравниваются с нацистами) и легитимации собственного вмешательства. Знаменательным оказался популярный фильм «Список Шиндлера», в котором трагедия о Холокосте оказалась вписана в категории борьбы абстрактного «добра» и «зла» (и тем самым изъята из собственного исторического контекста). Все это позволило превратить Холокост в иконический символ беспрецедентного насилия и заложить, по мнению Леви и Шнайдера, основы космополитической памяти, которые принципиально отличаются от национальной: если национальный нарратив опирается на фигуру национального Героя, то космополитическая память — на фигуру Жертвы; если первая ориентирована на выработку единой позиции, то вторая признает право Другого на собственный голос; если первая связана именно с проработкой прошлого, то вторая ориентирована в будущее. Последнее связано именно с активным использованием в публичном пространстве образа Холокоста в целях предотвращения будущих геноцидов.

Примечательно, что в то же самое время социолог Дж. Урри указывает и на другое качество глобализации, а именно: мы не можем больше мыслить общества как некие территориально­ограниченные, стабильные сущности, для адекватного описания современных социальных процессов мы, наоборот, должны пытаться уловить нарастающую динамику постоянного перемещения потоков людей, образов, товаров, услуг. Грубо говоря, перейти от одной когнитивной метафоры «общество как территория» к другой метафоре — «общество как поток». Именно эти две идеи (глобальных проблем и глобальных потоков) задают новое понимание современного мирового общества. И именно исходя из этого становится вопрос о космополитической памяти.

Впрочем, Шнайдер и Леви сохраняют верность понимания общества как некоего территориального единства, а потому пишут: если мы живем в глобальном обществе, то должны попытаться его сконструировать примерно так же, как конструируется общество национальное. Т. е. если национальное сообщество опирается на некую коллективную память, то почему бы глобальное сообщество не могло бы опираться на подобную же коллективную память. Ну а появление Холокоста как центрального элемента глобальной памяти, на наш взгляд, связано именно с влиянием мемориальных процессов, происходивших в ЕС. Конечно же, речь идет о конструировании определенного мифа в том смысле, как его понимал Ролан Барт: определенные исторические события используются для того, чтобы обосновать значимость самой идеи глобального единства.

2000­е гг. — период активных дискуссий о возможности и перспективах космополитической, глобальной памяти (в 2005 г. американский социолог Дж. Степнинский приписывает себе ввод термина «глобальная память»). Мы не будем сейчас подробно останавливаться на пересказе этой дискуссии, а укажем на слабые моменты этого воображения глобальной памяти: во­первых, не понятно, кто и что будет ее носителем; во­вторых, не понятно, посредством чего она будет передаваться («коммуницировать»), где ее среда обитания; в­третьих, не понятно, как в принципе может быть решена проблема тотальной контекстуальности нашего знания: любое знание, тем более историческое, связано с определенным социальным контекстом, и как преодолеть зависимость от множества контекстов при создании некоей «глобальной культуры памяти».

Нужно понимать, что история — это текст. Сама история как совокупность процессов, событий и пр. ненарративна, скорее — история­как­процесс оставляет после себя множество текстов­следов, которые ученые (и не только они) превращают в совокупность нарративов, тоже текстов. Если этот текст организован согласно научным правилам высказывания — это научный текст. Если он не организован по научным правилам высказывания — этот текст ненаучный. Поскольку мы считаем, что именно научное знание обладает большей легитимностью, поскольку научный поиск обращен именно на определение истины, а разработанные процедуры анализа предстают наиболее достоверными (по сравнению с любыми другими), мы отдает предпочтение именно научному знанию историю. Однако это не значит, будто другие формы и обращения сразу же становятся нелегитимными. Они де­факто существуют, и категорический жест отрицания (на который скоры многие интеллектуалы) нам представляется проявлением интеллектуального снобизма.

Возвращаясь к проблеме контекста: как возможно выйти за пределы всех наших контекстов и пойти к некой глобальной культуре памяти? Это определенная загадка. Тем более если доверять утверждению, что мы живем в постмодернистском мире, когда произошло крушение больших нарративов, задававших цель (проблемы телеологии) и претендовавших на глобальное осмысление того, куда мы все движемся. Возможно, разговор о глобальной культуре памяти — это первый шаг к возвращению целостности нашего мира, выработка определенной телеологической перспективы.

Стоит сразу сказать, мы предпочитаем говорить не о глобальной памяти, а о глобальной культуре памяти, поскольку само понятие «память» относится к человеку, и здесь мы уходим в метафору, что «общество есть человек». Эта метафора либо уводит нас к чему­то психологическому, либо к биологическому. Эта метафора очень опасна, т. к. общество — не есть человек, а социальное — это то, что есть между людьми, а не сами люди. Чтобы не попадать в эту когнитивную ловушку (напомним, что расизм и Холокост как раз легитимировались биологическими метафорами), лучше говорить о глобальной культуре памяти, акцентируя внимание на том, что мы говорим о некоем формируемом семантическом пространстве, претендующем на глобальный статус.

Конечно, здесь важно поставить сразу вопрос: говорим ли мы о том, что происходит, или же мы исходим из того, что считаем желательным. Это важный момент. Нам представляется оправданным существующее в политологии разделение между различными видами знания: есть анализ на уровне politics (изучение политики как она есть), а есть уровень policy — когда человек приходит и начинает думать о том, как вырабатывается политический курс, куда и зачем все движется. В первом случае базовый вопрос «что есть», во втором — «как должно быть». Не обязательно это «должно» воспринимать в некоем жестком нормативном смысле, но обязательно — в некоей обращенной в будущее перспективе. И в случае глобальной культуры памяти мы также должно различать исследовательский подход (как если бы мы были внешними наблюдателями) и (назовем условно) перспективный подход, когда мы сами принимаемся за формирование этой глобальной культуры памяти.

Отметим, что авторы предлагаемой к обсуждению исследовательской программы не проводят такого разделения, довольствуясь совершенно неудовлетворительным ответом, будто глобальная память формируется объективно. Это не более чем риторический ход, направленный на то, чтобы оправдать свое неприятие даже не национальной исторической памяти, а существующей в России официальной исторической политики. Подчеркнем, что собственно национальная память, национально­ориентированные нарративы, несмотря ни на какую глобализацию, никуда не уходят. И существует она вовсе не потому, что это хочется политикам. Скорее наоборот, политики апеллируют и тем самым воспроизводят национальные нарративы именно по той причине, что именно такое видение прошлого готовы и хотят воспринять их избиратели, широкие «народные массы». Нет смысла изобретать велосипед, когда он уже имеется и на нем можно спокойно ездить. И не надо забывать, что та же самая национальная память поддерживает существование национального сообщества. Ее эффективно использовать, и поэтому ее используют. Если бы она не была эффективным инструментом, ни один политик не использовал бы ее. Как говорил один наш знакомый политтехнолог: «Политик не должен слишком много думать, иначе он не сможет из­за этого принимать решения». Политик будет обращаться к тем формам исторической памяти, тем сюжетам, историям, символам, которые будут легко продаваемы и «конвертируемы» в необходимый ему, политику, символический капитал. Какие­то менее востребованные сюжеты, истории, образы, идеи не будут использоваться либо из­за банальной нехватки времени (и здесь, кстати, возрастает роль эксперта, который мог бы вовремя подсказать и предложить), либо из­за неясности, насколько вообще выгодно к этому обращаться.

В этом плане, переходя к проблеме глобальной культуры памяти (которая только формируется), нужно четко представлять (если мы рассуждаем на уровне policy), в чем ее социальный смысл, кому выгодно обращение к ней, какие образы, сюжеты, темы потенциально привлекательны. И чему они служат. И здесь мы выходим на другую проблему, которую не затронули авторы обсуждаемой программы, а именно: научное сообщество различных стран при очень большом желании, возможно, смогло бы сформировать общее интеллектуальное пространство и заняться написанием научной global history, однако глобальная культура памяти принципиально не может быть научной, поскольку она выходит за пределы научного сообщества. Поясним эту мысль.

Научное представление об истории принадлежит прежде всего определенным профессионалам, которые выработали правила формирования этого исторического знания, определенные процедуры (методы) его получения, способы коммуникации (монографии и научные статьи). Научное историческое знание есть всегда производное от определенных научных институций. И существовать за их пределами оно не может. Публичная история (тем более на воображаемом глобальном уровне) по определению принадлежит людям, с разной степенью знающим и увлекающимся историей, ее формы передачи отличны от научных, равным образом как правила суждения не выдерживают никакой научной критики. Как можно рассказать адекватно о том, чему посвящены сотни монографий (например, о Февральской революции), за пять минут в телеэфире? С научной точки зрения — никак. Это не плохо и не хорошо. Это объективный, на наш взгляд, факт. Отсюда проистекает необходимость исторических экспертов, которые могли бы осуществлять перевод исторического знания с «научного языка» на иные языки.

Потому если мы ставим проблему формирования глобальной культуры памяти (вместо того чтобы тратить редкие ресурсы на написание научной global history), мы должны прежде всего задуматься о том, чему эта история будет служит. И чему бы эта история ни служила, она обязательно будет именно мифом. Мифом в бартовском смысле. Это не рассказ о прошлом ради самого прошлого, а рассказ о прошлом ради поиска некоего совместного будущего. Задача ученых, на наш взгляд, скорее в том, чтобы этот миф не противоречил принятым в науке представлениям, но полного соответствия быть не может. Но самое важное не это, а то, чему будет служить это социально­обусловленное историческое знание, к какому будущему вести.

И последнее. На наш взгляд, становление системы глобальных медиа, формирование глобальных туристических потоков — вот та инфраструктура, на которую может опираться эта глобальная культура памяти. Но чем тогда может быть глобальная культура памяти? Потоком различных образов (буквально — картинок), имеющих широкое хождение, но интерпретируемым по­разному в разных социальных контекстах? Скорее всего — да, пока другого варианта мы не видим. Мы полагаем невозможным формировать глобальную культуру памяти подобно национальной, хотя бы уже ввиду того, что национальная память сама формировалась на основе исключения других вариантов. Национальная память — это конструкт, основанный в том числе и на забвении альтернатив (и, в принципе, памяти без забвения не бывает). И сегодня сложно представить, чтобы глобальная культура памяти могла бы быть сформирована на основе забвения национальных. Эта логика приводит нас к следующей мысли: глобальная культура памяти не обязательно должна быть именно единым пониманием прошлого, скорее дискурсом, т. е. готовностью (это уже многое!) вместе смотреть на определенные события и обсуждать их. Немаловажно и иное: эмоциональный эффект, который несет в себе то или иное событие, в том числе историческое.

Приведем в заключение лишь один пример того, как на наших глаза на мирополитическом уровне сложился весьма эффективный дискурс, включающий в себя и мемориальное измерение. Речь идет о такой глобальной проблеме, как транснациональный терроризм. Не будем забывать, что события 11 сентября 2001 г. стали всемирно известными именно благодаря эмоциональному эффекту картинки падающих башен­близнецов, растиражированной по всему миру. Именно этот эмоциональный эффект во многом был положен в основу сформированной мемориальной культуры вокруг этого события, причем, как показывают некоторые исследования, она простирается далеко за пределы самих США. На эмоциях основано чувство сопричастности к этой трагедии тех, кто не пережил ее и был вообще далек от нее. Затем именно этот эмоциональный эффект был прекрасно использован администрацией Дж.У. Буша для формирования глобальной антитеррористической повестки дня. Многие страны восприняли эту повестку и связанный с нею дискурс вовсе не потому, что они так сочувствуют американцам. Антитеррористический дискурс оказался очень удобен для того, чтобы на международной арене артикулировать собственные интересы, говорить о собственных проблемах или же легитимировать проводимую политику (в том числе силовую). И этот международный антитеррористический дискурс существует до сих пор, причем не только в головах ученых или журналистов, а в самой что ни на есть политической реальности по ту сторону медиа.

Соответственно, говорить о будущем глобальной культуры памяти — это значит пытаться понять, проанализировать, вокруг какой еще глобальной проблемы и посредством чего может сформироваться еще один глобальный дискурс и как те или иные исторические сюжеты могут быть в него вписаны. Другими словами, глобальная культура памяти — это вопрос будущего, вопрос ценностей, вопрос улучшения нашего мира, вопрос поиска телеологической перспективы политического действия. И только в самом конце это вопрос исторической науки.

The global culture of memory: the origins and prospects

Pakhalyuk Konstantin A. — PhD Student of the Department of political science, MGIMO (University) of the The Ministry of Foreign Affairs of Russia (Moscow)

 

 

Т. С. Ахромеева, Г. Г. Малинецкий, С. А. Посашков

Равенство и глобальная память в контексте универсального эволюционизма

Все переплелось в какой­то замысловатый клубок, где человеческие страсти, подлость и невежество, соседствуя со все ускоряющимся развитием науки и техники, управляются некими нам мало понятными законами. И что самое страшное — эти законы управляют всеми нами!

И сегодня все те, кто понимает трагизм складывающейся обстановки, невольно задумываются над вопросом о том, в какой степени мы скованы этими законами, в чем мы еще свободны, что еще сегодня нам дозволено. И главное — есть ли у нас шанс на будущее?

Н. Н. Моисеев. Есть ли у России будущее (1996)

В настоящее[4] время в нашей стране опубликованы десятки тысяч научных статей, изданы сотни книг, выпускаются десятки журналов, посвященные глобальным, т. е. касающимся всего человечества проблемам. У основания этого полноводного потока актуальной информации стоял академик Никита Николаевич Моисеев. Он, занимаясь математическим моделированием глобальных климатических изменений и анализом последствий глобального ядерного конфликта, привлек к этой проблематике внимание как исследователей, так и всего общества.

Делал он это без колебаний. В одном из наших разговоров я приводил в пример кибернетику, «популяризация» и «реклама» которой привели к глубокому кризису вполне успешного и жизнеспособного научного направления, и, обращая внимание на это, говорил, что рост «вширь», а не «вглубь» глобальной и экологической проблематики превратит ее в моду, отключит от нее серьезных исследователей, породит поток «информационного шума». «Если 1 % из всего, что будет сделано и напечатано, окажется полезным и конструктивным, то вся эта шумиха будет оправдана. Проблемы слишком важны для нас и человечества, чтобы упустить хотя бы небольшой шанс», — услышал я в ответ.

По оценке, данной комиссией ООН по устойчивому развитию под руководством премьер­министра Норвегии Гру Харлем Брунтландт, главным источником и результатом большинства глобальных проблем является острое региональное, социальное, конфессиональное, профессиональное и иные типы неравенства.

Именно сейчас делается решающий выбор: по какому пути пойдет человечество, будет ли этот уровень неравенства уменьшаться или, напротив, расти. Человечество находится в точке бифуркации. Раньше математики так называли точки, в которых изменяется число и/или устойчивость состояний равновесия исследуемой системы. Придя в массовое сознание и сферу гуманитарных наук, этот термин стал трактоваться более широко — это время потери устойчивости прежней траектории системы и появления новых возможностей, момент выбора.

Между чем же делается этот выбор? Первая возможность декларировалась и воплощалась в жизнь Бараком Обамой и элитами, которые стояли за его спиной. Это сценарий «многоэтажного мира», в котором одни страны и регионы представляют «мозг мира» (конечно, это США и, может быть, кто­то еще), другие — его руки (сейчас Китай, а в недалеком будущем, видимо, Индия), третьи — менее престижные органы. При этом у развивающихся стран при таком положении дел исчезает шанс развиваться. Начинает работать механизм, который Н. Н. Моисеев называл «дьявольским насосом»: «…наиболее энергичные и талантливые люди тоже начинают эмигрировать в страны “золотого миллиарда”, которые становятся насосом, откачивающим из отсталых стран все лучшее, что они имеют… Стать сырьевым придатком — еще не худший вариант судьбы для отсталых стран: между ними уже возникает конкуренция за то, чтобы прислуживать у стола сильных мира сего» (Моисеев 1996: 13–15). Барак Обама неоднократно заявлял об особой, лидирующей роли США. В качестве зоны жизненно важных интересов этого государства представители ряда американских элит видят весь мир.

Альтернатива связана с отстаиванием традиционных ценностей, с практическим воплощением идеи равенства людей и справедливости. Библия утверждает, что «для Бога нет еллина и иудея». В основе ислама лежит понятие справедливости. Великая французская революция прошла под знаменем «Свободы, Равенства, Братства». Эти лозунги были подхвачены коммунистами и положены в основу советской идеологии. Интернационализм был ее неотъемлемой частью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

По иронии истории, начав с опровержения этой коммунистической идеологии, опирающейся на идею равенства, противостоящей либеральному мировоззрению, руководители новой России пришли к тому же. «Есть государства большие и малые, богатые и бедные, с давними демократическими традициями и которые только ищут свой путь к демократии. И они проводят, конечно, разную политику. Мы разные, но когда мы просим Господа благословить нас, мы не должны забывать, что Бог создал нас равными», — писал В. В. Путин в обращении к американскому народу.

Мы равны во многих отношениях и, в частности, перед лицом глобальных проблем и вызовов, которые требуют коллективных согласованных действий. Осознание этой общности, принадлежности к человечеству, взгляд на себя как на звено в череде поколений мог бы стать очень ценным достоянием человечества. Общие, «глобальные» элементы мировоззрения в сознании граждан разных стран были бы очень важны. Когда выдающегося просветителя, профессора С. П. Капицу спросили, как бороться с терроризмом на Ближнем Востоке, он ответил: «Лучшее средство — строить университеты в этих странах».

Помочь осознанию глобальной идентичности стать инструментом самоорганизации перед лицом вызовов XIX в., на наш взгляд, может проект, связанный с формированием глобальной памяти.

Концепция глобальной памяти

История — это политика, опрокинутая в прошлое.

М. Н. Покровский

Важнейшим инструментом формирования идентичности являются представления людей о пройденном человечеством историческом пути. Особенно важны их общие элементы, которые связывают, а не разделяют, своеобразная глобальная история.

Последний термин представляется очень емким, точным и важным, поэтому предпринималось несколько попыток наполнить его конкретным содержанием.

Например, некоторые американские профессора так называли обобщенный курс, посвященный прошлому (от Большого взрыва до избрания президентом Обамы), который они предлагали ввести в систему среднего и высшего образования стран третьего мира. На более подробные курсы, по их мысли, не было средств, да и предлагаемых знаний было довольно, остальное дополнит Интернет. Удивительно, но и в России нашлись поборники и энтузиасты этого подхода, которые, по счастью, не преуспели в его продвижении.

Более содержательная и глубокая попытка осмыслить глобальную историю была предпринята С. Е. Эрлихом, выдвинувшим гуманитарную исследовательскую программу «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке».

Поскольку предлагаемый им и его коллегами подход прекрасно изложен в двух статьях в журнале «Историческая экспертиза» (Ведерников и др. 2016: 7–10; Эрлих 2016: 11–34), достаточно привести несколько цитат, отражающих его суть. Коротко позволим себе прокомментировать эти тезисы.

«Глобальная память как феномен массового сознания и как исследовательский конструкт возникает под влиянием процессов глобализации, которые не следует путать с идеологией глобализации (глобального капитализма)» (Но ведь «глобализация без капитализма» — это интернационализм — коммунистический идеал. Не так ли?) «Глобальная память подразумевает выход за пределы оппозиций “свои — чужие”, “друзья — враги”, на которых основывается модерный дискурс «национальных интересов». Дискурс глобальной памяти часто напоминает коммуникативную ситуацию судебного разбирательства. Как правило, это также дискурс покаяния, стыда и вины…

Объединив усилия, академические исследователи, журналисты, деятели культуры разных стран могут превратить глобальную память в важный инструмент формирования коллективной идентичности, основанной на исторической ответственности и этике прав человека».

Дочитав до этого места программный документ, я еще раз глянул на первую страницу обложки. Нет, все правильно, 2016 г., а не 1986, как показалось по тексту, который удивительно напоминает прекраснодушные мечтания первых лет горбачевской перестройки.

Это уже было сделано. Вспомним знаковый фильм Т. Абуладзе «Покаяние». До 1991 г. с помощью наших СМИ и ряда ведущих представителей творческой интеллигенции наша страна стыдилась и каялась, каялась и стыдилась, расшатывая смыслы и ценности, скреплявшие наш этнос, новую историческую общность — советский народ. Результатом стал 1991 г. — крупнейшая геополитическая катастрофа XX в.

Позже за этой оранжевой революцией следовали еще десятки других, важной частью которых стала подмена ценностей нации, этноса, государства, которые складывались столетиями и позволяли народам выжить, оставаясь собой, отстаивая свою идентичность, «общечеловеческими», «европейскими» или «национальными» ценностями. Все эти технологии манипуляции массовым сознанием, способы применения «мягкой силы» для разрушения государств при условии доминирования в информационном пространстве давно детально изучены и прослежены по шагам[5]. Не надо далеко ходить в прошлое. Перед глазами новейшая история Украины. Сначала программная книга Л. Кучмы «Украина не Россия», перестройка СМИ на антисоветский и антироссийский лад, потом «Украина — це Европа», Майдан и социально­политическая и мировоззренческая катастрофа огромного государства, конца­края которой не видно.

Зачем же уважаемым ученым еще раз наступать на одни и те же грабли?! Для чего понадобилось поднимать из гроба труп давно почивших «общечеловеческих ценностей». Кажется, еще С. Хантингтон убедительно объяснил, что таковые отсутствуют (Хантингтон 2003). Это видно на бытовом уровне — ювенальная юстиция в скандинавских странах, с легкостью отбирающая детей у их родителей и отдающая их в чужие семьи, курортный режим, устроенный норвежскому террористу Брейвику, положившему 70 человек, никак не укладывается в сознании моих соотечественников…

Пробуя опереться на этику, уважаемые историки становятся на зыбкую почву. О какой, собственно, этике идет речь? В течение 24 веков философы так и не смогли примирить этики Платона и Аристотеля, принципиально отличающиеся во взглядах на общество и человека (Механик 2016: 54–56). По Гегелю человек по природе зол, а по Фейербаху добр. Кант изумлялся звездам на небе и нравственному закону в душе и очень заблуждался в отношении последнего. Двадцатый век окончательно убедил нас в этом. По мысли Ницше, «основание морали было… только утонченной формой доброй веры в господствующую мораль, новым средством ее выражения»[6]. Постмодерн настаивает на множественности этик и необходимости каждому найти свою.

К этому общему проекту С. Е. Эрлих добавляет несколько важных штрихов. «Идеи должны стать достоянием человечества, т. е. “глобальной собственностью”, отменяющей традиционный институт собственности…

Сближение идентичности и этики формирующейся на наших глазах эпохи с альтруистическим нарративом самопожертвования дают основания предположить, что истории Прометея и Христа могут быть архетипом глобальной памяти…

Задача жертвенного слоя, который следует лучшим традициям русской интеллигенции, — сделать все, чтобы как можно больше представителей народа стали людьми».

Прекрасны первые две мысли, но они радикально противоречат последней! Специалисты по этике не о многом сумели договориться между собой. Пожалуй, только об одном, объединяющем разные этнические доктрины золотом правиле этики: поступай по отношению к другому так, как ты хотел бы, чтобы он поступал по отношению к тебе. Очевидное следствие из этого правила состоит в том, чтобы «представителя народа» априорно считать человеком, сравнимым с собой, независимо, просвещен он русской интеллигенцией или нет.

Казалось бы, общность идей и отсутствие копирайта, похвалы волонтерству говорят о выборе в пользу равенства, традиции, аристотелевой этики. Но оказывается, нет, «люди» и «не люди»…

Может быть, это неточность, ошибка? К сожалению, нет. С. Е. Эрлих спрашивает себя, с чем связана непоследовательность руководителей России, порой гордящихся советскими достижениями, а порой трактующих историю с антисоветских позиций: «Такое поведение Путина объясняется давлением глобальной памяти. Он понимает, что, восславив Сталина, навсегда останется изгоем мировой политики. Соблазн повысить внутреннюю популярность укрощается страхом утратить внешнюю легитимность». Выходит, опять надо угождать Западу и ждать, похвалит ли за хорошее поведение дядя Сэм. Чистой воды горбачевский подход. Острое ощущение неполноценности мира России и острое желание понравиться «настоящим», «мировым» лидерам. Та же болезнь русской интеллигенции, о которой рассуждал в «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевский и многие после него. При таком подходе речь не о глобальной памяти, а об антинациональной памяти, как, впрочем, бывало не раз в горбачевские времена.

Думается, что не следует сталкивать глобальную и национальную память. Есть ведь и еще один вид памяти и исторического мировоззрения — цивилизационный. Характерный пример такого «забегания вперед» — это создание и попытки широкого распространения языка эсперанто — глобального языка. Разумный и благородный проект провалился.

Уровень глобальности исторического мировоззрения должен соответствовать состоянию и тенденции развития мир­системы в социально­экономическом, культурном, технологическом, информационном пространствах. Платон мечтал, что государствами будут управлять философы. Этого не произошло. И тем более трудно надеяться, что историки начнут играть существенную роль в мировой политике.

И последнее критическое замечание. «Альтруизм неотъемлем от глобальной идентичности», — пишет С. Е. Эрлих. Это не так. Проблема альтруизма является одной из ключевых в психологии, этнологии, социальной психологии, социологии, теории управления и самоорганизации и ряда других дисциплин. В самом деле, альтруизм предполагает готовность поделиться своим жизненно важным ресурсом с ближним. В соответствии с теорией Дарвина, подобные действия уменьшают шансы альтруистов дать потомство. При таком положении дел через несколько поколений альтруисты вымрут, и коллективные действия оставшихся будут либо сильно затруднены, либо вовсе невозможны.

В свое время Н. Н. Моисеев мечтал, что со временем математические модели начнут «подсказывать» гуманитариям механизмы исследуемых процессов. По­видимому, прикладная математика и теория самоорганизации уже осуществляют эту мечту.

И в биологии, и в социологии, и в истории. Да и во многих других дисциплинах на первый план выходят идеи, связанные с эволюцией рассматриваемых объектов, с «историей» того, что мы изучаем. Систему своих философских взглядов Н. Н. Моисеев назвал универсальным эволюционизмом.

В настоящее время активно развивается направление теории самоорганизации, называемое искусственной жизнью. Его идея — прямое численное моделирование популяции объектов, которые могут двигаться, сражаться за ресурс, оценивать обстановку и собственное состояние конкурировать, а также и размножаться. В ходе последнего процесса, как в природе, происходит комбинирование геномов взаимодействующих объектов. Иными словами, в таких моделях запускается традиционный дарвиновский механизм — «наследственность — изменчивость — отбор».

Технически каждый объект реализован как достаточно сложная компьютерная программа, способная обучаться в ходе своей деятельности. Это позволяет делать так называемые нейронные сети, имитирующие простейшие механизмы работы мозга — любимая игрушка специалистов по когнитивной психологии, искусственному интеллекту, распознаванию образов[7]. Такое представление о достаточно сложных организмах идет от одного из основоположников бихевиоризма Берреса Скиннера. В отличие от простейших организмов, они могут обучаться методом проб и ошибок, подстраивая собственное поведение под изменяющуюся реальность.

С этих позиций на проблематику альтруизма посмотрели М. С. Бурцев, в бытность его сотрудником Института прикладной математики им. М. В. Келдыша, и американский исследователь П. В. Турчин. Они смоделировали, имея в виду проблему альтруизма, эволюцию популяции первоначально одинаковых «организмов». Они решили понаблюдать, как со временем распределятся социальные роли в этой колонии, какие стратегии станут доминирующими. Вообще говоря, в этой модели, даже реализованной на персональном компьютере, потенциально может быть 21000 различных траекторий.

Первоначальная гипотеза состояла в том, что из всего этого многообразия сформируются хищники («ястребы») и жертвы («голуби»). Первые будут атаковать при каждом удобном случае, вторые — избегать встреч с ними. Это предположение естественно. В конце XIX в. итальянские математики Лоттка и Вольтерра обратили внимание на то, что мелкую рыбу в местных ресторанах периодически сменяет крупная, а крупную со временем — мелкая. Это наблюдение привело их к мысли о периодических колебаниях разных видов в биоценозе, а затем к созданию классической модели «хищник — жертва», которая к концу XX в. вошла в университетские учебники.

Однако результат оказался совершенно иным. Кроме ожидаемых «ястребов» и «голубей» возникли «вороны» (стратегия коллективного нападения) и «скворцы» (стратегия коллективной защиты). В последнем и ряде других случаев естественно появляются альтруистические стратегии. При этом в случае угрозы «альтруисты» действуют так, чтобы сохранить «своих», свой вид и, конечно, себя.

Эти результаты, подтверждающие известную концепцию Р. Докинза об «эгоистичном гене» (в данном случае «гене альтруизма»), были настолько неожиданными, что их опубликовал журнал Nature (Burtsev, Turchin 2006: 1041–1044).

Глобальная память. Синтез и междисциплинарность[8]

Предмет истории — то в прошедшем, что не проходит как наследство, урок, неоконченный процесс, как вечный закон.

В. О. Ключевский

Будьте реалистами — требуйте невозможного!

Лозунг студентов Парижа. 1968 г.

Диалектика учит нас, что противоречия являются движущей силой развития. Попытки покаяния, раскаяния, тем более за то, что эти конкретные люди не совершали, заметание под ковер реальных противоречий, требование политкорректности дают множество примеров фальши, лицемерия и отсутствия реальных результатов. На наш взгляд, бесперспективна попытка А. А. Проханова и газеты «Завтра», «примирения белых и красных». Думается, что эта попытка, сейчас взятая на вооружение официальной пропагандой, не будет иметь успеха. Дело не только в том, что «красных» почти не осталось, а «белые» в основном существуют в воображении политтехнологов или в маргинальных салонах «дворянских собраний» разного рода. Линия разлома в российском обществе проходит не там. И покаяния «белых» и «красных», как бы они не были убедительны, этот разрыв в социальном пространстве России не сошьют. Надо признать, что на том историческом повороте у каждой сторон была своя правда, и принять это.

Если мы хотим, чтобы сформировалась глобальная память — то из истории, что должно быть в сознании каждого человека мира, — то надо отдать себе отчет, что мы находимся, говоря словами Дж. Нейсбита, в ситуации «форсированного выбора» (Нейсбит 2003). Это означает, что число мемов, которое можно донести, очень невелико.

Каковы же эти мемы, в отношении которых люди должны быть солидарны? Человек живет в рациональном, эмоциональном и интуитивном пространствах, и соответствующие мемы можно разделить на те же категории.

В рациональной сфере особенно важны уроки кризисов, войн, катастроф и технологии, с помощью которых народы преодолевали выпавшие на их долю испытания. Люди должны быть предупреждены и, следовательно, вооружены. Это требует не общих рассуждений о том, кто прав, кто виноват, а междисциплинарного подхода. Эта работа уже начата. Стоит привести несколько примеров.

Это попытка увидеть за «фасадом» истории ее социоестественные основы, которые позволили одним народам и регионам взлететь, а других остановили, понять сферу ответственности субъектов и область влияния естественных причин. Например, с этих позиций смотрит на историю Дж. Даймонд (Даймонд 2010). Это продолжает многовековую традицию. И «Махабхарату», и «Откровения Иоанна Богослова», ряд других эпосов и религиозных текстов можно рассматривать как своеобразные «учебники антикризисного управления обществом».

При этом очень важен цивилизационный подход, на котором настаивал А. Тойнби и его последователи (Тойнби 1991), заставляющий задуматься, почему одни цивилизации оказались остановлены, а другие успешно прошли свой исторический путь. Именно это дает целостную картину, связывает нас с прошлым и будущим.

Бедой многих исторических исследований является, с одной стороны, широта и многозначность используемых понятий, а с другой — сверхспециализация. В последнем случае вместо того, чтобы увидеть за деревьями лес, ученые сосредотачивают внимание на отдельных листьях. Поэтому крайне важно сформулировать конкретные, количественные представления о прошлом и будущем — прочную опору научного мировоззрения. Эти представления — отличное лекарство против манипуляции массовым сознанием. В этой связи принципиальную роль играет количественный подход к анализу исторических процессов, выдвинутый в свое время Ф. Броделем (Бродель 2007).

Возможности этого подхода в настоящее время существенно расширились в связи с появившейся возможностью компьютерного моделирования исторических процессов и появлением обширных баз данных. Возможность рассматривать с помощью компьютерных моделей исторические процессы в их динамике стала основой для формирования исследовательской программы, направленной на построение математической истории (Капица и др. 2001).

Необходимость иметь в сознании количественные категории не является данью моде. Без них мы просто можем не увидеть главное.

Например, выдающийся экономист, математик, профессор Ост­Индской компании Томас Мальтус (1766–1834) считал, что численность человечества N в зависимости от времени растет в геометрической прогрессии, или на языке дифференциальных уравнений:

, ,             (1)

где α — число, называемое мальтузианским коэффициентом, N0 — начальное значение. И действительно, все виды, от амеб до слонов, при наличии достаточных ресурсов увеличивают свою численность по этому закону. Наш вид является исключением. Он растет по гораздо более быстрому квадратичному закону, при котором скорость роста определяется не числом людей, а их квадратом:

, .             (2)

Именно эта нелинейность выражает тот факт, что мы являемся технологической цивилизацией. Только мы научились передавать жизнеобеспечивающие технологии (продляющие жизнь и улучшающие ее качество) в пространстве и во времени.

Решение уравнения (2) определяет гиперболический рост численности населения планеты:

.               (3)

В соответствии с данными палеодемографов и результатами системного анализа, число людей увеличивалось по этому закону более 200 тысяч лет. Если бы и далее этот закон имел место, то , при год. Именно эта закономерность определила представления о сингулярности, режиме с обострением, переходе человечества в некое новое качество.

Однако с 1970­х гг. закон (3), описывающий «демографическую пружину» всего пройденного человечеством исторического пути, «ломается». Быстро (в течение времени жизни одного поколения) наступает глобальный демографический переход. Это кардинальное изменение в рамках всей планеты репродуктивной стратегии от «высокая рождаемость — высокая смертность» к «низкая рождаемость — низкая смертность». Вероятно, прошлое и начавшееся столетия войдут в историю не как век атома, космоса, компьютеров или двух мировых войн, а как эпоха глобального демографического перехода.

Такого крутого поворота в истории человечества еще не было. Самый близкий аналог — неолитический кризис и связанная с ним революция, которая принесла технологии возделывания зерновых культур и одомашнивания животных. Н. Н. Моисеев говорил, что мы живем в то время, когда человечество ищет новые алгоритмы развития. Сама постановка вопроса о глобальной памяти является одним из свидетельств этого.

В эмоциональной сфере, в отличие от рациональной, проблема намного сложнее. Дело в том, что мы не представляем в должной степени сущность человека, не имеем единых представлений об этике, а также удовлетворительной теории культуры.

Идея С. Е. Эрлиха устраивать суд историков, экспертов или простых смертных над историческими персонажами, с точки зрения формирования «глобальной памяти», представляется неконструктивной. Это так хотя бы потому, что людей одного времени мы собираемся судить по законам другого.

Кроме того, нечто подобное уже делалось. Несколько лет назад на одном из федеральных каналов с большим успехом шла передача «Суд истории». Советский взгляд на исторические процессы представляли известный политолог и публицист С. Е. Кургинян и его единомышленники. Как правило, его взгляд поддерживало от 75 % до 90 % голосовавших телезрителей. Можно сказать, что эта передача имела небольшой просветительский эффект (за час узнать в ходе острой дискуссии что­то новое для себя достаточно трудно). Скорее она имела, как и некоторые социологические опросы, характер общественной рефлексии, показавшей, что поддерживают, а что отторгают наши сограждане.

Разделяя точку зрения К. А. Пахалюка (Пахалюк 2016: 33–42) на то, что глобальную память не следует противопоставлять национальной, играющей очень важную роль и на государственном, и на этническом уровне (видимо, понятие этноса и идеи Л. Н. Гумилева рано «сбрасывать с корабля современности»), трудно принять перенос сути проекта от «глобальной памяти» к «культуре глобальной памяти». Опыт многих исследовательских проектов показывает, что как только к предмету добавляется слово «культура» или «методология», то до самого предмета дело обычно не доходит, проявляемая активность тонет в бесплодных дискуссиях и на конкретные практические или научные результаты надеяться не приходится. В современной науке представление и о культуре, и о методологии остаются слишком расплывчатыми и субъективными.

Поэтому здесь путеводной нитью может служить классическое сравнительное описание выдающихся деятелей Греции и Рима Плутарха. Как правило, выдающиеся люди оказывались в сходных обстоятельствах, но действовали по­разному. На наш взгляд, «учебник жизни», предложенный Плутархом, или его часть вполне может быть элементом глобальной памяти.

При этом фрагментом глобальной памяти могли бы стать и герои отдельных мифов, и религиозные образы. С. Е. Эрлих акцентирует внимание на образах Прометея и Христа, однако альтруизм и самопожертвование не должны являться единственными доминантами глобальной памяти. Кроме того, большого внимания заслуживают мифы, предлагающие стратегии разрешения конфликтов, которыми стоило бы воспользоваться в будущем и которые могут найтись у разных цивилизаций.

Здесь можно привести наглядный пример. Одним из ключевых в античной традиции является миф о суде Париса. Чтобы поссорить могущественных богинь, было сотворено волшебное яблоко с надписью «Прекраснейшей». Афина, Гера и Афродита, чтобы определить, кто из них является таковой, поручили сделать выбор прекраснейшему юноше Парису. Чтобы предопределить решение в свою пользу, каждая из них втайне пообещала Парису то, что было в ее власти, очевидно, не надеясь на объективность и справедливость решения. Когда выбор был сделан, то желаемое — Прекрасную Елену — пришлось добывать хитростью и отстаивать силой. Затем кровопролитная война, падение Трои, «Илиада» и «Одиссея». В классическом мифе задействованы и воспеты архетипы уникальности эксперта (Парис и никто другой, хотя, казалось бы, естественно было бы обратиться не к прекраснейшему, а к мудрейшему), коррупции (подкупа) и насилия.

Аналогичная ситуация с яблоком и спором трех богинь имеет место и в индийской мифологии. Однако там она разрешается к радости и удовольствию всех трех богинь и к счастью всех вовлеченных в эту ситуацию персонажей. Такому «антикризисному управлению» тоже могло бы найтись место в глобальной памяти.

Существует, на наш взгляд, глубокая проблема, на которую культурология пока не дает содержательного ответа — почему до нас дошли через глубину веков именно эти шедевры культуры или тексты. «Начала» Евклида практичны — лучше осмыслить и выучить его теоремы, а затем применять их, вместо того, чтобы заново строить всю логическую лестницу геометрии. Поэтому естественно, что и греки, и римляне, и арабы, и схоласты постарались сберечь эту книгу, как можно точнее воспроизвести оригинал. Но «Диалоги» Платона, достаточно произвольные, в большей степени субъективные и несущие отпечаток своего времени… Но ведь и они до нас дошли. Это случайность — дошло то, чему повезло? Или велик элемент объективности — классика действительно отразила что­то очень важное для человечества. Быть может, прав философ и культуролог Ален — все прошедшее «цензуру времени» действительно заслуживает особого внимания: «Человек в значительной степени лишен способности суждения, однако Человечество демонстрирует суждение безупречное. Тот, кто идет в салон — пропал, тот, кто идет в музей — спасен» (Ален 1996: 31).

Естественно возникает сложная проблема — что из гигантского культурного наследия должно стать элементом глобальной памяти. Думаю, что эта проблема разрешима. Культуру можно сравнить с постоянно совершенствующимся и развивающимся языком. Но для языков филологи уже сталкивались и решили подобную проблему. Им удалось выделить «скелет языка» — набор не более чем 2000 слов, с помощью которых можно объяснить все остальные. Вероятно, и в ходе осознанного и целенаправленного формирования глобальной памяти можно будет выделить подобный «скелет культуры».

В интуитивной области, о которой мы знаем меньше, чем об эмоциональной, и несравненно меньше, чем о рациональной, в связи с глобальной памятью также возникают глубокие и интересные проблемы. Память, кроме формирования идентичности (в данном случае глобальной), играет очень важную роль лоцмана, позволяющего прокладывать путь в будущее, избегая рифов и мелей, с которыми сталкивались предыдущие поколения. В огромной степени мы изучаем историю для того, чтобы заглянуть в будущее. И здесь принципиальную роль приобретает междисциплинарность.

Одним из принципиальных выводов теории самоорганизации, или синергетики — активно развивающегося междисциплинарного подхода — является утверждение, что будущее в сложных саморазвивающихся системах неединственно. В точках бифуркации сознательно или случайно происходит выбор одного из вариантов грядущего[9].

Тем не менее делавшиеся прогнозы, от «откровения Иоанна Богослова» до работ Университета Будущего Рэя Курцвейла, производят очень сильное впечатление. Они показывают, что в области технологий человечество располагает огромными возможностями, чтобы осуществить свои ясные и осознанные мечты. Практически все, что предсказывал Жюль Верн или о чем писал журнал «Техника молодежи», стало реальностью, хотя и не в те сроки, которые ожидалось. Мечты и желания больших групп людей очень серьезное дело — они имеют обыкновение воплощаться в реальность.

Междисциплинарность этой важнейшей сферы состоит еще и в том, что фантасты, футурологи или гуманитарии зачастую гораздо яснее видят будущее и его угрозы, чем представители точных наук или инженеры.

Наглядный пример этого дает блестящее эссе Станислава Лема «Системы оружия двадцать первого века». В нем автор намного точнее, чем аналитики генеральных штабов, предсказал тенденции развития систем вооружений в последующие тридцать лет и тот рубеж, на который мы вышли к настоящему времени. «Появляющиеся одна за другой системы оружия характеризовались возрастающим быстродействием, начиная с принятия решений (атаковать или не атаковать, где, каким образом, с какой степенью риска, какие силы оставить в резерве и т. д.); и именно это возрастающее быстродействие снова вводило в игру фактор случайности, который принципиально не поддается расчету. Это можно выразить так: системы неслыханно быстрые ошибаются неслыханно быстро… Словом, гонка вооружений вела к “пирровой ситуации”», — писал Лем (Лем 2003).

Скорость эскадры определяется скоростью самого медленного корабля. И этим «медленным кораблем» во многих перспективных системах вооружений оказывается человек. Но и доверить компьютеру решать «быть или не быть» крайне рискованно.

Существует некоторая аналогия между проектом «Глобальная память» и педагогической деятельностью. Педагогов учат, что гораздо лучше объяснять детям, что в доме есть спички и что с ними нельзя делать, не жалея на это сил и времени, чем заставлять их каяться и извиняться после того, как они сожгли дом…

Может ли эта часть «памяти» дать важные для человечества результаты? Практика показывает, что может. Сейчас появился эффективный инструмент, позволяющий проигрывать разные варианты прошлого и будущего, учитывая взаимосвязи, которые не удается проследить на уровне «здравого смысла» или традиционно гуманитарного анализа.

В частности, в свое время в Вычислительном центре АН СССР (ВЦ) под руководством Н. Н. Моисеева было проведено исследование климатических последствий масштабного обмена ядерными ударами. Было убедительно показано, что достаточно взорвать 1000 Мт атомных бомб (даже не важно где), чтобы человечество было отброшено на много веков назад, а может быть, и просто уничтожено. Эти результаты докладывались и в Ватикане, и в американском Конгрессе, и на многих других площадках. Именно ядерный дамоклов меч, нависший над человечеством, обеспечивает и требует глобальной идентичности. Исследования Н. Н. Моисеева нашли поддержку во многих странах на различных уровнях. За их продолжение бывший вице­президент США Альбер Гор был удостоен Нобелевской премии мира в 2007 г.

На наш взгляд, проект «Глобальная память» может и должен состояться. Просто очень важно, чтобы используемые средства соответствовали тем глобальным целям, на которые он направлен.

Библиографический список

Ален 1996 — Ален. Рассуждения об эстетике. Нижний Новгород: НГЛУ им. Добролюбова, Региональный центр французского языка, 1996.

Бродель 2007 — Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Cтруктуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Издательство «Весь Мир», 2007. 592с.

Будущая Россия 2013 — Будущая Россия. Вызовы и проекты: История. Демография. Наука / под ред. Г. Г. Малинецкого. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2013. 264 с.

Ведерников и др. 2016 — Ведерников В., Качанова Е., Корчинский А. и др. Глобальная память: культура, исторической ответственности в XXI веке // Историческая экспертиза, 2016. № 3. С. 7–10.

Даймонд 2010 — Даймонд Дж. Ружья, микробы и сталь: судьбы человеческих обществ. М.: АСТ: АСТ МОСКВА: CORPUS, 2010. 720 с.

Капица и др. 2001 — Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. М.: Эдиториал УРСС, 2001. 280 с.

Кара­Мурза 2000 — Кара­Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. М.: Алгоритм, 2000. 736 с.

Лем 2003 — Лем С. Системы оружия двадцать первого века. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. 551 с.

Малинецкий 2015 — Малинецкий Г. Г. Чтоб сказку сделать былью… Высокие технологий — путь России в будущее. М.: ЛЕНАНД, 2015. 224 с.

Механик 2016 — Механик А. Философ, который ценил «среднего» человека // Эксперт. 2016, № 48. С. 54­56.

Можейко — Можейко М. Л. Этика // Всемирная энциклопедия: Философия. М.: АСТ; Мн: Харвест, Современный литератор.

Моисеев 1996 — Моисеев Н. Н. Есть ли у России будущее. Попытка системного анализа проблемы выбора. М.: Изд­во «Апрель­85», 1996.

Нейсбит 2003 — Нейсбит Д. Мегатренды. М.: ООО «Издательство АСТ»: ЗЛО НПП «Ермак», 2003. 380 с.

Пахалюк 2016 — Пахалюк К.А. Глобальная культура памяти: в поисках телеологической перспективы // Историческая экспертиза. 2016. № 3. С. 33–42.

Тойнби 1991 — Тойнби А. Дж. Постижение истории. М.: Прогресс, 1991. 736 с.

Хантингтон 2003 — Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. 603 с.

Эрлих 2016 — Эрлих С. Е. Глобальная память информационного общества: этика, идентичность, нарратив // Историческая экспертиза, 2016. № 3. С. 11–34.

Burtsev, Turchin 2006 — Burtsev M. S., Turchin P. V. Evolution of cooperative strategies from first principles // Nature (Letters to Editor). 2006. № 440. P. 1041–1044.

Equality and global memory in the context of universal evolutionism

Akhromeeva Tatiana S. — candidate of physico­mathematical sciences, researcher of the Keldysh Institute of applied mathematics, RAS (Moscow)

Malinetskiy Georgiy G. — doctor of physico­mathematical sciences, head of the sector «Nonlinear dynamics» of Keldysh Institute of applied mathematics, member of the editorial board of the almanac «History and Mathematics» (Moscow)

Posashkov Sergey A. — candidate of physico­mathematical Sciences, Dean of the Faculty of applied mathematics and information technologies of the Financial University under the Government of RF (Moscow)

References

Alen. Rassuzhdeniia ob estetike. Nizhnii Novgorod: NGLU im. Dobroliubova, Regional’nyi tsentr frantsuzskogo iazyka, 1996.

Brodel’ F. Material’naia tsivilizatsiia, ekonomika i kapitalizm, XV–XVIII vv. Vol. 1. Ctruktury povsednevnosti: vozmozhnoe i nevozmozhnoe. Moscow.: Izdatel’stvo “Ves’ Mir’, 2007. 592 p.

Budushchaia Rossiia. Vyzovy i proekty: Istoriia. Demografiia. Nauka / pod red. G. G. Malinetskogo. Moscow: Knizhnyi dom “LIBROKOM’, 2013. 264 p.

Burtsev M. S., Turchin P. V. Evolution of cooperative strategies from first principles // Nature (Letters to Editor) 2006. No 440. .P. 1041–1044.

Daimond Dzh. Ruzh’ia, mikroby i stal’: sud’by chelovecheskikh obshchestv. Moscow: AST: AST MOSKVA: CORPUS, 2010. 720 p.

Erlikh S. E. Global’naia pamiat’ informatsionnogo obshchestva: etika, identichnost’, narrativ // Istoricheskaia ekspertiza, 2016. № 3. P. 11–34.

Kapitsa S. P., Kurdiumov S. P., Malinetskii G. G. Sinergetika i prognozy budushchego. Moscow: Editorial URSS, 2001. 280 p.

Kara­Murza S. G. Manipuliatsiia soznaniem. Moscow: Algoritm, 2000. 736 p.

Khantington S. Stolknovenie tsivilizatsii. Moscow: OOO “Izdatel’stvo AST’, 2003. 603 p.

Lem S. Sistemy oruzhiia dvadtsat’ pervogo veka. Moscow: OOO “Izdatel’stvo AST’, 2003. 551 p.

Malinetskii G. G. Chtob skazku sdelat’ byl’iu… Vysokie tekhnologii — put’ Rossii v budushchee. Moscow: LENAND, 2015. 224 p.

Mekhanik A. Filosof, kotoryi tsenil “srednego’ cheloveka // Ekspert. 2016, No 48. P. 54­56.

Moiseev N. N. Est’ li u Rossii budushchee. Popytka sistemnogo analiza problemy vybora. Moscow: Izd­vo “Aprel’­85’, 1996.

Mozheiko M. L. Etika // Vsemirnaia entsiklopediia: Filosofiia. Moscow: AST; Mn: Kharvest, Sovremennyi literator.

Neisbit D. Megatrendy. Moscow: OOO “Izdatel’stvo AST’: ZLO NPP “Ermak’, 2003. 380 p.

Pakhaliuk K. A. Global’naia kul’tura pamiati: v poiskakh teleologicheskoi perspektivy // Istoricheskaia ekspertiza. 2016. № 3. P. 33–42.

Toinbi A. Dzh. Postizhenie istorii. Moscow: Progress, 1991. 736 p.

Vedernikov V., Kachanova E., Korchinskii A. i dr. Global’naia pamiat’: kul’tura, istoricheskoi otvetstvennosti v XXI veke // Istoricheskaia ekspertiza, 2016. No 3. P. 7–10.

 

А. Ю. Федоров

Собирание Утопии

В последние годы становится все более модным говорить о проблеме «исторической памяти». При этом речь, как правило, идет не о феномене социальной памяти, формирующейся и развивающейся веками и связанной с передачей «преданий» о тех или иных событиях прошлого из поколения в поколение, но о более понятных для общественности событиях, связанных с историей XX в. [10]

Безусловно, феномен исторической памяти как чего­то глобального, связанного с формированием и жизнью социума, также обсуждается и изучается, однако все же мейнстрим оказывается связан именно что с историей последних ста — ста пятидесяти лет. Причем глобальное здесь оказывается подчиненным более зауженному мейнстриму, служа одним из способов осмысления современности, а также являясь важным орудием в деле изучения перспектив возможных путей дальнейшего развития человечества. Основные мотивы при этом оказываются «негативными», т. е. связанными с памятью о войнах и массовом (политическом) насилии, что вызвано тем простым фактом, что «короткий двадцатый век» стал своего рода эпохой войн и революций, приведших к гибели десятков миллионов человек.

И вот тут встает весьма важный вопрос, на который необходимо ответить прежде, чем браться за проблему исторической памяти: «Для чего?» Т. е. вопрос заключается в том, ради какой цели конкретный человек берется за изучение/развитие данной проблемы. И, на наш взгляд, здесь возможны лишь два основных ответа на поставленный вопрос: позитивистский и индуктивно­дедуктивный. Первый подразумевает под собой констатирование фактов ради их «консервации» в общественной памяти под благозвучной вывеской «никогда больше». Второй же подразумевает изучение того, что стояло за всеми этими событиями, что возможно лишь при тщательном собирании и изучении многочисленных фактов.

Безусловно, память, причем не выборочная, а включающая в себя возможно максимальный объем фактологической информации о трагедиях прошлого, важна как в обществах, переживших тоталитарную диктатуру, так и в тех, которые оставались в тот же исторический период формально «свободными».

Для первых это необходимо, чтобы не повторять ошибок прошлого, тем более что общество, как и конкретный человек, пережив жестокое насилие над собой, испытывает эффект вытеснения. Помогая пережить негативный опыт его испытавшим, данный эффект ослабляет защитные механизмы новых поколений, которые тем самым легче поддаются популистской демагогии, за которой подчас скрываются реваншистские последователи вчерашних диктаторов. Подобное мы можем наблюдать как в России, так и в некоторых других странах, в т. ч. Испании, Италии, Аргентине.

Для вторых же это по меньшей мере важное напоминание о том, что может произойти с обществом и почему этого важно не допустить, чтобы не произошло очередного «бегства от свободы», выражаясь словами Эриха Фромма. В конце концов, ведь Гитлер пришел в свое время демократическим путем, и его власть долгое время поддерживала значительная часть немцев.

Однако невозможно выстроить что­либо прочное только на «отрицательных» идеях, в нашем случае на памяти о кошмарах XX в. Несмотря на все разговоры в духе «никогда больше», войны в мире не прекращаются. А ведь, казалось бы, опыт XX в. уже давно должен отвадить людей военной истерии:

— Первая мировая война обошлась человечеству в 17–20 млн жизней;

— эпидемия испанского гриппа, спровоцированного войной — 50–100 млн;

— Гражданская война в России — 10–15 млн;

— гражданская война и политические репрессии в Испании — 0,5–1,5 млн;

— Вторая мировая война — 70–100 млн;

— Вторая конголезская война — не менее 4 млн;

— война во Вьетнаме — 1,5–3,5 млн.;

— террор красных кхмеров в Камбодже — до 3,3 млн;

— геноцид в Руанде — 0,5–1 млн;

— гражданская война в Афганистане — до нескольких млн и т. д.

История человечества последних тысячелетий буквально строится на крови и костях погибших. Насилие — это постоянный наш спутник. Однако люди продолжают из века в век наступать на одни и те же грабли истории.

Как бы то ни было, при этом современного человека не сильно трогают зверства европейских колонизаторов в Америке, жертвы британского владычества в Индии, Опиумные войны в Китае, равно как жестокость Нерона или Тамерлана. Актуальным на сегодня для нас является именно XX в., с его стремительным техническим прогрессом и одновременно поставленным на индустриальные рельсы массовым насилием, символом которого вполне можно назвать «негативную фабрику Освенцим», как охарактеризовал организованную в гитлеровской Германии систему лагерей смерти Роберт Курц.

Да, память обо всем этом важна, но, как можно видеть, она не спасает мир от все новых войн и социальных катастроф.

Одна из важнейших причин, а возможно и самая важная, по которой это оказывается возможным, — это разделение человечества на «своих» и «чужих». Данный феномен очень хорошо был описан Эрихом Фроммом в его «Анатомии человеческой деструктивности», где он прослеживает проблему подобного «разделения» с древности до XX в. Так, у первобытных племен жизнь человека своего племени считалась священной и неприкосновенной, в то время как представителей других племен убивать было можно в силу того, что им отказывалось в праве быть причисленными к категории «людей». В наше «цивилизованное» время настолько прямо и цинично говорить считается неприличным, в особенности после краха Третьего рейха с его идеями о разделении людей на полноценных и неполноценных (untermensch). Тем не менее именно градация на своих и чужих позволяет развязывать политикам все новые войны и при случае разжигать ненависть к «инородцам» и/или «иноверцам».

Если человек в повседневной жизни перестает воспринимать окружающих за (равных себе) людей, то он становится способным на убийство, что воспринимается обществом негативно (если речь не идет об убийстве как способе защиты от подобных типов, и то не всегда). Между тем стоит человеку надеть военную форму, то совершаемые им по приказу его «отцов­командиров» убийства «врагов» уже не воспринимаются столь негативно «своими» (согражданами). Более того, речь уже может идти о совершении «подвига» во имя Отечества. Слепая лояльность по отношению к своему государству просто в силу того, что оно «свое», делает человека легко поддающимся внушению, когда встает речь о развязывании очередной войны: коллективное «мы» своих сограждан становится квинтэссенцией благородства и достоинства, в то время как коллективное «они» — квинтэссенцией худших из возможных черт, встречающихся у людей.

Исторически одним из путей преодоления этой негативной стороны человечества стало развитие в XIX в. социалистических идей, устремившихся к построению в будущем нового, свободного общества, в котором всем люди станут «братьями и сестрами» и не останется места для войн, насилия и нищеты.

И вот, после десятилетий споров, первых проб и ошибок, к началу XX в. глобальный «социалистический проект», активно развивавшийся многочисленными теоретиками и пропагандистами от социал­демократии (марксизма) и анархизма, вышел на большую сцену мировой политики, пиком чего стал подъем рабочего и революционного движения в мире в 1917–1923 гг.

Говоря об исторической памяти, таким образом, надо уделять немало внимания не только негативной стороне истории XX в., но и ее положительной (созидательной) составляющей. Речь идет как об идейном наследии социалистической мысли, так и о сохранении (восстановлении) памяти о конкретной «практике». Между тем, как выражаются некоторые современные испанские анархо­синдикалисты, общество в этом смысле оказалось подверженным социальному Альцгеймеру.

На практике это выливается в то, что, несмотря на все разговоры о необходимости больше обращать внимание на наследие «красного (социалистического) проекта», у многих из нас остается о нем весьма смутное представление. Многие имена и идеи оказались стертыми из социальной памяти, так что иногда происходит переоткрытие некоторых идей прошлого без понимания того, что всего сто лет назад они уже широко обсуждались и даже проходили проверку своим практическим применением. Еще более важным при этом оказывается то, что иногда становятся забытыми те достижения, которые сейчас могли бы помочь новым исследователям и практикам избежать многочисленных ошибок и недочетов. Нечто подобное произошло с идеями «свободного воспитания», активно дискутировавшегося и развивавшегося на рубеже XIX–XX вв.

Что же касается стертых из социальной памяти имен, то здесь достаточно вспомнить имя одного человека, чтобы оценить, насколько важно воссоздавать картину прошлого в максимально возможном объеме и не сводить историю социалистической мысли к всего нескольким именам наиболее известных теоретиков. Речь идет об одном из первых учеников Зигмунда Фрейда, Отто Гроссе (1877–1920), стороннике психоанализа и анархо­коммунистических идей Петра Кропоткина, введшего понятие «сексуальной революции» и, как пишут, ставшего своего рода предтечей такого явления, как «антипсихиатрия».

При этом забытыми оказываются в истории не только многие моменты, связанные с историей социалистического движения, но и многое другое: сегодня не так много и столь многие знают о том, как еще в XIX в. началось развитие электромобилей и как создавалась гегемония бензинового транспорта, серьезно потеснившего электрический; о том, что современная генетика во многом «выросла» из евгеники (Рональд Фишер), чья история далеко не столь проста и однозначна, как о ней принято считать, и т. д. Историю пишет победитель, и потому «проигравшие» идеи и проекты подчас попросту выбрасываются из исторической памяти, и хорошо, если находится тот, кто со временем воссоздает память об утраченном.

И вот здесь снова встает вопрос о необходимости воссоздания исторической памяти «социалистического проекта». Дело в том, что он стал одним из важнейших факторов мировой политики в ключевой период современной истории. Речь идет, говоря языком мир­системного (Джованни Арриги, Иммануил Валлерстайн) анализа, о «тридцатилетнем периоде» смены гегемона на мировой арене.

Данный период, 1914–1945 гг., таким образом, оказывается не линейным процессом, с его фатальной логикой перехода от прошлого к настоящему, как того хотелось бы современным позитивистам, но более сложным периодом, точкой бифуркации, когда человечество «выбирало» свой дальнейший путь развития. И глядя на вызовы, которые бросает нам современность с ее политическими, экологическими, социально­экономическими проблемами, стоит внимательнее вглядеться в тот исторический период, попытаться максимально детально его воссоздать и проанализировать.

В этом смысле история оказывается ничем иным, как собиранием мозаики, как выражается российский историк Вадим Дамье. Процесс это кропотливый и не терпящий поверхностного подхода и спешки.

Именно поэтому необходимо, приближаясь к столетию российской революции 1917–1921 гг., заняться переосмыслением ее истории и ее наследия, более детально отнестись к изучению стоящей особняком испанской революции 1936–1938 гг. и других революционных потрясений, а также тех движущих сил, которые за ними стояли.

Не самым праздным в такой ситуации оказывается и вопрос о том, почему именно проиграли данные революции, было ли это закономерным и неизбежным и в какой степени их идейно­практическое наследие может быть для нас актуальным.

«Собирание Утопии», равно как и более тщательное воссоздание и переосмысление истории первой половины XX в., таким образом, оказывается крайне важным для нас, если мы хотим не только понять, как и через что человечество пришло к своему современному этапу существования, но также понять и оценить имеющиеся перспективы дальнейшего развития, а также нащупать пути преодоления стоящих сегодня перед ним проблем как локального, так и глобального характера.

Consolidation of Utopia

Fedorov Andrey Yu. — archaeologist, «Metropolitan Archaeological Bureau» (Moscow)

 

 

Н. О. Липилина

Комментарий

В гуманитарной исследовательской программе «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке» глобальная память определяется как вид культурной памяти, который разделяется всеми людьми и не зависит от различных коллективных представлений о прошлом. Авторы программы считают, что глобальная память в своем абсолютном воплощении приведет к появлению нового общего взгляда на прошлое как на историю всего человечества, который не будет суммой национальных нарративов памяти (Глобальная память). В предельном виде глобальная память представляется рефлексией человечества над всемирной историей. Однако для такого понимания истории нам придется отказаться от аргументов критиков, считающих, что всемирной истории не существует и не может существовать[11]. Не подойдут, на наш взгляд, и цивилизационные концепции развития человечества. Мы согласимся с мнением К. Пахалюка, который отмечает европоцентричность представленного в программе «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке» взгляда на историю (Пахалюк 2016: 33–48). Существующий нарратив всемирной истории повествует о прошлом с позиции европоцентрического подхода, при котором народы и государства описываются в степени их похожести с условным эталоном, что вряд ли сможет быть основанием для международного движения «глобальной памяти». Хочется отметить, что в европейских исследованиях есть попытки преодолеть подобный подход к истории через разговор о колониализме и постколониализме. К сожалению, в России на федеральном уровне эти темы не обсуждаются. Однако К. Пахалюк, рассматривая глобальную память, все же остается в рамках политологии. В то время как глобальная память — это попытка преодолеть междисциплинарные границы, возможность шире смотреть на проблему памяти, исследуя ее за рамками локальной (групповой, этнической) и национальной, привлекая социологию, психологию, экономику.

Возможно, помимо социокультурных оснований глобальной памяти, следует рассмотреть и некоторые этологические основы, заложенные в биологической природе человека (Дольник 2009: 109–115)? Например, через стремление к безопасности (уклонение от агрессивного поведения) и стремление к справедливости (осуждение и борьба с теми, кто масштабно нарушает права и свободы других людей) мы можем выйти на понимание глобальной памяти как общечеловеческой ценности. В этой связи нам очень нравится беседа «Этологические экскурсии по запретным садам гуманитариев» в книге В. Р. Дольник «Непослушное дитя биосферы». Нам кажется, что у подобного историко­этологического синтеза есть перспективы.

Быть может, более подходящей оппозицией глобальной памяти является не национальная память, как пишут авторы программы «Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке», а то, что сейчас исследователи пытаются обозначить термином post­truth. Слово «post­truth» было выбрано составителями Оксфордского словаря словом 2016 г. (Постправда). Этот термин обозначает что­то конструируемое и направляемое, в результате чего эмоциональная память о чем­то становится важнее фактов. В этом поле отсутствует возможность диалога, существует лишь конкуренция «чувств» и форм чувствования.

Нам кажется, что триггером, актуализирующим «глобальную память», является терроризм. 9/11 в США стало абсолютным событием, матерью событий, как назвал это Жан Бодрийяр (Бодрийяр 2016). Атаки в Париже 2015 г. (расстрел сотрудников Charlie Hebdo и посетителей «Батаклан»), на наш взгляд, стали таким же абсолютным событием для Европы. После них теракты перестали вызывать такой же общественный шок. Акты террора все еще являются особенными, но уже не исключительными событиями. К ним начали привыкать. Масштабность и способность терроризма преодолевать границы приводит к необходимости не только координировать межгосударственное сотрудничество в борьбе с терроризмом, но и переосмыслить границы общественной безопасности, полномочий государства, толерантности и личной свободы. Несмотря на осуждение чудовищной жестокости и бессмысленности терактов, возросшие шансы самим стать жертвой теракта, люди на первый план начинают выдвигать бытовое неудобство от последствий терроризма. К краткосрочным неудобствам относят перекрытие транспортной сети города, закрытие аэропортов, усиление полицейского контроля. К долгосрочным — дополнительные траты на отслеживание пассажиропотоков, усиление контроля над Интернетом, сотовой связью и финансами. Возникает недовольство и тем, что угроза теракта становится частью жизни, и тем, что меры, предпринимаемые правительствами для борьбы с терроризмом, ограничивают права рядовых граждан. Нам кажется, что идея «глобальной памяти» на этих основаниях может привести к появлению международного общественного движения за общегуманитарные ценности.

С. Э. Эрлих развивает тему оснований для глобальной памяти в статье «Три нарратива коллективной памяти». Он выводит три нарратива памяти для разных исторических периодов. В догосударственную эпоху определяющим для создания людей была волшебная сказка, в государственную эпоху на первый план выходит героический миф и престижное потребление эпохи модерна. Героический миф в скором времени должен полностью уступить свое место мифу самопожертвования. Историческими примерами такого мифа были Прометей и Христос, а в наше время эти идеи воплощаются в престижном жертвовании на благо всего человечества (Эрлих). Такими примерами престижного жертвования, как нам кажется, являются известные предприниматели из Силиконовой долины и финансисты, которые переводят большую часть своих состояний в благотворительные фонды, спонсирующие образование и научные исследования в области здравоохранения и защиты природы. Благотворительные фонды финансируют множество программ, направленных на гендерное равенство, борьбу с бедностью и др. С. Э. Эрлих пишет о перспективах волонтерского движения как основы для формирования новой культуры — «глобальной памяти» (Эрлих). Эта идея кажется привлекательной, однако она может существовать лишь в условиях, когда молодежь, стремящаяся к самореализации, долго не может получить постоянное рабочее место и перейти к реализации на профессиональном уровне. А государственные и общественные фонды обладают ресурсами для организации и финансирования работы волонтеров, снимая тем самым общественное напряжение (Эрлих). Подобные вещи, как кажется, сейчас возможно развивать лишь в таких наднациональных образованиях, как Европейский союз и Королевства Содружества.

Соотношение «глобальной памяти» с национальной памятью и исторической политикой было проанализировано К. А. Пахалюком в статье «Глобальная культура памяти: в поисках телеологической перспективы» (Пахалюк 2016: 33–48). Там же он поднимает вопрос о важности фигуры интеллектуала в формировании дискурса глобальной памяти. Вероятно, на эту роль могут претендовать публичные историки. Публичная история — это новое направление в России, однако сейчас есть пять магистерских программ в вузах Москвы, Санкт­Петербурга, Перми и Калининграда[12]. На этих программах готовят специалистов, ориентированных на работу со знанием о прошлом за пределами академической среды. Если определять публичную историю как теории и практики бытования истории в публичном пространстве, то можно обозначить глобальную память как часть публичной истории. Безусловно, общим тут является trauma studies — исследование исторической травмы и практик ее преодоления. Важную роль занимает проблема палачей и жертв. На фоне работы, проделанной Никитой Петровым по сбору и публикации информации о сотрудниках НКВД, и деятельности Дениса Карагодина по расследованию обстоятельств смерти его прадеда, в России снова стали говорить о палачах (Петров 2011). Тут возникает проблема: кто и кого имеет право называть палачом? В дискуссиях об этом происходит столкновение юридического и этического подходов. О государственной и личной ответственности, о сложности принятия подобной ответственности с историческими примерами написал Николай Эппле в статье «Прежде примирения» (Эппле). Хотелось бы дополнить список примеров, приведенных Н. Эппле, историей о мирном соглашении между ФАРК и правительством Колумбии. Опыт примирения президента с повстанцами и символизм, который широко использовался на этих встречах, — яркий пример работы по проработке трудного прошлого. Кроме того, ситуация в Колумбии может быть рассмотрена и в контексте глобальной памяти как попытка преодоления агрессии и поляризации общества.

Колумбия давно стала притчей во языцех: рай наркоторговцев, полигон для тренировки боевиков, постоянный рынок сбыта для оружия, коррупция, похищения людей, гражданская война, не затихающая уже много десятков лет. Анализируя новостные видеорепортажи, связанные с подписанием на Кубе долгожданных мирных соглашений, нам было трудно отделаться от мысли о продуманной театральности происходящего. В жарком зале сидят мужчины разного возраста, все в белых рубашках. Между ними 51 год ненависти, 51 год войны, 51 год непримиримых, как казалось, разногласий. На столах горят свечи, такие же белые, как и их рубашки[13]. Даже карибская духота не нарушает красоту и символичность момента. Операторы и режиссеры работали буднично, давая в эфир винегрет из картинок под монотонные комментарии диктора. Однако люди, чьи судьбы связаны с этой исторической встречей, в комментариях журналистам говорили, что считали заложенные в этой почти театральной сцене смыслы. Начало новой эпохи, сохранение памяти о прошлом, взаимное уважение жертв, чистота намерений договаривающихся лиц. Несмотря на трудности, сторонам конфликта хватило политической воли для того, чтобы договориться о мире. Эти соглашения, скрепленные авторитетом команданте Ф. Кастро на кубинской земле, ждет непростая судьба. Однако факт выработки совместного и реалистичного плана очень важен. Впервые обе стороны признают нарушения со своей стороны, впервые вместо всеобщей амнистии говорят о суде над командирами, обвиняемыми в жестоких преступлениях, вне зависимости от стороны, на которой они воевали[14]. Впервые о компенсациях жертвам говорят обе стороны конфликта[15]. Тяжелейшие раны от последствий конфликта ФАРК и правительства в колумбийском обществе сохранятся надолго, но важен путь, которым стороны надеются их преодолевать.

В истории нашей страны немало таких больных мест: события на Украине и в Абхазии, две чеченские войны, два путча (ГКЧП, расстрел Белого дома), Афганистан, судьба ликвидаторов аварии в Чернобыле и на «Маяке», народные волнения в Новочеркасске, диссиденты, сталинские репрессии, две мировая войны, Гражданская, две революции. И ни по одному из этих вопросов нет конструктивного общественного диалога. Краткий период 1985–1995 гг. характеризовался появлением информации из закрытых архивов, фондов. Он был первым опытом обсуждения сложных моментов российской истории в прессе и среди специалистов: политологов, обществоведов, историков и др. Однако результаты этих дискуссии не стали общим местом в сознании граждан. Потребность в новой идеологии для новой страны привела к появлению огромного числа квазипартий, девятый вал экономических перемен полностью захватил внимание граждан. Голос тех, кто говорил, что надо помнить историю, и понимать, что же и почему с нами произошло, потонул в простоватых ритмах новой эстрады. Бесконечный шопинг, карьерные возможности, шумные вечеринки, имперские амбиции и красивый заграничный отдых схлынули с волной сырьевых денег, оставив граждан в недоумении и неприятном похмелье. В. И. Новодворская в своем символическом белом пальто, говорившая про то, что система не умерла и возрождается, вызывала когда­то смех. Э. В. Лимонов и В. В. Квачков казались странными персонажами, заигравшимися в солдатики. Бабушки­коммунистки с иконами Сталина и крещеные пионеры Г. А. Зюганова тоже не заставили задуматься граждан о том, в каком направлении идет развитие страны. Зато теперь, когда из России выводят бизнес и автодилеры, и продавцы брендовой одежды, а купить кусок европейского сыра и недорогих, вкусных фруктов невозможно, остаются лишь православие, несменяемость и страх за будущее­настоящее. Возможно, настало подходящее время снова вернуться к невыученным урокам? Столетие революции 1905 г. прошло не замеченным для общественности, скоро другое — 1917 г. Нам кажется, очень важно начать снова говорить хотя бы об этих темах. О жертвах белых и красных, о военном коммунизме, о большом терроре. О том, кто и почему все­таки написал эти миллионы доносов. Нам надо проговорить эти травмы. Замалчивание не даст забвения, оно приводит лишь к постоянным рецидивам и ночным кошмарам.

Библиографический список

Бодрийяр 2016 — Бодрийяр Ж. Дух терроризма. Войны в Заливе не было: сборник / La Guerre du Golfe n’a pas eu lieu (1991). L’Esprit du terrorisme (2002). Power Inferno (2002), рус. перевод 2015 г. М.: Рипол­классик, 2016. [Электронный ресурс]. URL: http://syg.ma/@exsi­exsistencia/zhan­bodriiiar­dukh­tierrorizma (дата обращения: 15.12.2016).

Глобальная память — Глобальная память: культура исторической ответственности в XXI веке: Гуманитарная исследовательская программа // Историческая Экспертиза. [Электронный ресурс]. URL: http://istorex.ru/page/globalnaya_pamyat_kultura_istoricheskoy_otvetstvennosti_v_xxi_veke (дата обращения: 10.12.2016)

Дольник 2009 — Дольник В. Р. Непослушное дитя биосферы. СПб.: Петрофглиф, 2009. С. 109–115, 194–264. [Электронный ресурс]. URL: http://www.vixri.ru/d3/Dolnik%20V.R.%20_Neposlushnoe%20ditja%20biosfery.pdf (дата обращения: 10.12.2016).

Кроче 1998 — Кроче Б. Теория и история историографии. М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. С. 9–40

Пахалюк 2016 — Пахалюк К.А. Глобальная культура памяти: в поисках телеологической перспективы // Историческая Экспертиза. № 3. 2016. С. 33–48.

Петров 2011 — Петров Н. В. Палачи: Они выполняли заказы Сталина. М.: Новая газета, 2011. 320 с. Расследование в отношении судьбы КАРАГОДИНА Степана Ивановича [Электронный ресурс]. URL: http://blog.stepanivanovichkaragodin.org/ (дата обращения: 15.12.2016).

Постправда — «Постправда» стала словом года по версии Оксфордского словаря [Электронный ресурс]. URL: http://www.bbc.com/russian/news­37995176 (дата обращения: 15.12.2016).

Эппле Эппле Н. Прежде примирения // Inliberty [Электронный ресурс]. URL: http://www.inliberty.ru/blog/2446­Prezhde­primireniya (дата обращения: 10.12.2016).

Эрлих  Эрлих С. Три нарратива коллективной памяти [Электронный ресурс]. URL: pravaya.ru/look/24062 (дата обращения: 14.12.2016).

Commentary

Lipilina Natalia O. — historian, publisher, editor­in­chief of the public history portal «RU Public History» (Moscow)

References

Bodriiiar Zh. Dukh terrorizma. Voiny v Zalive ne bylo: sbornik / La Guerre du Golfe n’a pas eu lieu (1991). L’Esprit du terrorisme (2002). Power Inferno (2002), rus. perevod 2015 g. Moscow: Ripol­klassik, 2016. [Elektronnyi resurs]. URL: http://syg.ma/@exsi­exsistencia/zhan­bodriiiar­dukh­tierrorizma (data obrashcheniia: 15.12.2016).

Global’naia pamiat’: kul’tura istoricheskoi otvetstvennosti v XXI veke: Gumanitarnaia issledovatel’skaia programma // Istoricheskaia Ekspertiza. [Elektronnyi resurs]. URL: http://istorex.ru/page/globalnaya_pamyat_kultura_istoricheskoy_otvetstvennosti_v_xxi_veke (data obrashcheniia: 10.12.2016)

Dol’nik V. R. Neposlushnoe ditia biosfery. St. Petersburg: Petrofglif, 2009. P. 109–115, 194–264. [Elektronnyi resurs]. URL: http://www.vixri.ru/d3/Dolnik V. R. _Neposlushnoe ditja biosfery.pdf (data obrashcheniia: 10.12.2016).

Epple N. Prezhde primireniia // Inliberty [Elektronnyi resurs]. URL: http://www.inliberty.ru/blog/2446­Prezhde­primireniya (data obrashcheniia: 10.12.2016).

Erlikh S. Tri narrativa kollektivnoi pamiati [Elektronnyi resurs]. URL: pravaya.ru/look/24062 (data obrashcheniia: 14.12.2016).

Kroche B. Teoriia i istoriia istoriografii. M.: Shkola “Iazyki russkoi kul’tury’, 1998. P. 9–40

Pakhaliuk K. A. Global’naia kul’tura pamiati: v poiskakh teleologicheskoi perspektivy // Istoricheskaia Ekspertiza. No 3. 2016. P. 33–48.

Petrov N. V. Palachi: Oni vypolniali zakazy Stalina. Moscow: Novaia gazeta, 2011. 320 p. Rassledovanie v otnoshenii sud’by KARAGODINA Stepana Ivanovicha [Elektronnyi resurs]. URL: http://blog.stepanivanovichkaragodin.org/ (data obrashcheniia: 15.12.2016).

“Postpravda’ stala slovom goda po versii Oksfordskogo slovaria [Elektronnyi resurs]. URL: http://www.bbc.com/russian/news­37995176 (data obrashcheniia: 15.12.2016).

Полный текст Материалов размещен на сайте журнала «Историческая экспертиза» www: istorex.ru

 

[1]© Эрлих С. Е., 2017

Эрлих Сергей Ефроимович — доктор исторических наук, директор издательства «Нестор­История» (Москва–Санкт­Петербург); ehrlich@mail.ru

 Цит. по (Ассманн 2016: 22).

 

[2] «If you have an apple and I have an apple and we exchange these apples then you and I will still each have one apple. But if you have an idea and I have an idea and we exchange these ideas, then each of us will have two ideas». Безосновательно приписывается Бернарду Шоу. См.: [Электронный ресурс]. URL: quoteinvestigator.com/2011/12/13/swap­ideas/.

 

[3]© Пахалюк К. А., 2017

Пахалюк Константин Александрович — аспирант кафедры политической теории, МГИМО (У) МИД Россфии; konstantin.pahalyuk@rvio.org

[4]© Ахромеева Т. С., Малинецкий Г. Г., Посашков С. А., 2017

Ахромеева Татьяна Сергеевна — кандидат физико­математических наук, научный сотрудник Института прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН (Москва)

Малинецкий Георгий Геннадьевич — доктор физико­математических наук, руководитель сектора «Нелинейная динамика» Института прикладной математики РАН им. М. В. Келдыша, член редакционной коллегии альманаха «История и Математика» (Москва); gmalin@keldysh.ru

Посашков Сергей Александрович — кандидат физико­математических наук, декан Факультета прикладной математики и информационных технологий Финансового университета при Правительстве РФ (Москва)

[5] Например, эта технология детально рассмотрена в книге (Кара­Мурза 2000).

 

[6] Цит. по (Можейко: 1275).

 

[7] Более подробно об этом рассказано в книге (Малинецкий 2015).

 

[8] Работа выполнена при поддержке РФФИ (проект 15­06­07926) и РГНФ (проекты 15­03­00404 и 16­23­01005).

 

[9] Подробнее этот взгляд развит в (Малинецкий 2015; Будущая Россия 2013).

 

[10]© Федоров А. Ю., 2017

Фёдоров Андрей Юрьевич — специалист­археолог, ООО «Столичное археологическое бюро», fedorovan36@gmail.com

[11]© Липилина Н. О., 2017

Липилина Наталья Олеговна — историк, издатель, главный редактор портала публичной истории «RU Public History» (Москва); nata­lipi@yandex.ru

 Например, (Кроче 1998: 9–40).

 

[12] Описание магистерский программ по публичной истории URL: http://www.rupublichistory.ru/edu/edu.html (дата обращения: 15.12.2016).

 

[13] Историческое рукопожатие президента Колумбии и лидера ФАРК

http://ru.euronews.com/2015/09/24/colombia­and­farc­rebels­announce­peace­breakthrough/.

 

[14] Колумбия: церемония передачи останков жертв гражданской войны

http://ru.euronews.com/2015/12/18/amid­peace­accords­colombian­families­receive­remains­of­loved­ones/.

 

[15] ФАРК готовы к выплате компенсаций жертвам конфликта в Колумбии

http://ru.euronews.com/2015/12/16/colombia­deal­with­farc­brings­peace­agreement­closer/.

 

182