Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Маринченко А.А. Эскалация насилия и массовые убийства пленных красноармейцев в зоне боевых действий (неоднозначные аспекты военной кампан

Эскалация насилия и массовые убийства пленных красноармейцев в зоне боевых действий (неоднозначные аспекты военной кампании 1941 г.)

 

Войны и конфликты ХХ в. поставили перед историками ряд трудноразрешимых проблем. Одной из них является проблема типологии моделей поведения военнослужащих в экстремальных условиях боевых действий, особенно в период Второй мировой войны, выявление основных мотивов совершения преступлений в отношении различных групп комбатантов и некомбатантов противника, в частности против пленных. Говоря о событиях 1941 г., следует отметить, что главным образом это касается причин массовых убийств немецкими солдатами советских военнопленных еще до того, как те оказались в лагерях, т. е. непосредственно на поле боя, в прифронтовой полосе, при этапировании в тыловые районы вермахта и, следовательно, до того, как они могли быть учтены в официальной статистике. По сложившейся в историографии традиции большинство исследователей концентрировали свое внимание как раз на изучении положения узников лагерей, их принудительной трудовой эксплуатации на территории Третьего рейха, поскольку именно это давало возможность лучше всего понять сущность идеологии и определить долговременные целевые установки нацистов в отношении данной категории советских граждан, но мало внимания уделяли судьбе пленных в оперативных районах вермахта на Востоке. Некоторые аспекты данной проблемы получили освещение в работах А. Штрайма и К. Хартмана по проблеме немецкого плена во время операции «Барбаросса» [Streim, 1981; Hartmann, 2001], а также в трудах, посвященных нацистским преступлениям на Восточном фронте (О. Бартов, Дж. Мигарги, Ф. Ремер, С. Фриц) [Bartov, 2001; Megargee, 2006; Römer, 2008; 2010; Fritz, 2011] и в обширных монографиях по социальной и институциональной истории германских вооруженных сил в войне против СССР (К. Расс, И. Гюртер, К. Хартман, Д. Поль) [Rass, 2003; Hürter, 2006; Hartmann, 2009; Pohl, 2011]. И хотя в современной постсоветской литературе, вышедшей из­под пера как профессиональных историков, так и публицистов, и собственно бывших пленных, не уделялось должного внимания осмыслению обозначенной нами выше проблемы в качестве самостоятельной, отдельные авторы (И.А. Дугас и Ф.Я. Черон, Н.П. Дембицкий, В.Н. Земсков, О.С. Смыслов) отмечали, что тысячи пленных красноармейцев немцы не довели живыми до лагерей, пристрелив на фронте или по дороге в тыл [Дугас, Черон, 2003; Дембицкий, 2010; Земсков, 2011, Смыслов, 2014].

В данном контексте возникает закономерный вопрос, который можно сформулировать следующим образом: стала ли массовая гибель пленных в ходе боевых действий следствием реализации «преступных приказов» командования вермахта (в таком случае речь идет об ограниченном круге ответственных за их разработку, заранее продуманном плане истребления и преднамеренности совершенных преступлений, ставших следствием механического исполнения подчиненными четко обозначенных приказов вышестоящих инстанций) или же в значительно большей степени на подобный результат оказал влияние рост «молекулярной агрессии» со стороны немецких солдат вследствие чрезвычайно жестокого и крайне напряженного характера противостояния, непредвиденной силы сопротивления Красной армии, затягивания войны на Востоке, что привело к значительным потерям и росту озлобленности войск, а в результате — к стихийным и зачастую несанкционированным «сверху» расправам над безоружным противником? Понимая, что обе указанные позиции даже при условии их конвергенции являются недостаточными для объяснения случившегося летом–осенью 1941 г., автор намерен рассмотреть вопрос о соотношении различных факторов, оказавших решающее влияние на судьбу красноармейцев на первом этапе плена — начиная с момента их пленения и до поступления в лагеря.

ГДЕ И КОГДА БЫЛ ПЕРЕЙДЕН РУБИКОН?

Для понимания самого механизма эскалации насилия и массовых убийств военнопленных на Восточном фронте необходимо обратиться к событиям, предшествующим нападению на СССР, и вкратце рассмотреть, с чем же пришлось столкнуться немецким войскам в ходе военной кампании 1940 г. против наиболее сильных на то время противников в Европе — армий Великобритании и Франции. При всех существенных отличиях войны на Восточном фронте от так называемой «нормальной войны» на Западе, где немцы действовали с оглядкой на нормы международного права, это отнюдь не помешало частям вермахта и СС принимать участие в расстрелах пленных разного ранга и статуса[1]. Уже в середине мая 1940 г. были зафиксированы первые случаи казней британских и французских офицеров в районе Сен­Юбера. Во время боев в Бульоне все, решившие сдаться в плен и выходившие навстречу подразделениям 7­й танковой дивизии и 2­го полка СС «Дас Райх» (Das Reich) с поднятыми руками, расстреливались на месте либо закалывались штыками. Командовавший этими войсками генерал Э. Роммель хотя и не издавал соответствующего приказа, однако, по свидетельству его личного радиста, «сквозь пальцы смотрел на зверства своих подчиненных» [Фляйшман, 2009: 59, 91, 96]. Расстрелы больших групп пленных (в каждом случае около 100 чел.) имели место в районе деревни Ле Паради и города Вормхудт. Общее количество убитых таким способом солдат британской армии в ходе наступления на Дюнкерк в конце мая 1940 г. достигает нескольких сотен. Известно также, что эсэсовцы не брали в плен солдат из Северной Африки (алжирцев и марокканцев), многие из которых были казнены прямо на поле боя [Манн, 2006: 82–86; Пэдфилд, 2002: 289; Харт и др., 2006: 77; Рипли, 2009: 44–48; Weale, 2010: 254–255]. Около 3 тыс. чернокожих пленных из числа так называемых сенегальских стрелков уничтожены немецкими солдатами в течение мая–июня 1940 г. по мотивам расово­идеологического характера. Важно отметить, что все эти преступления также не были совершены по приказу высшего командования (во всяком случае, таковые исследователями пока не обнаружены), а были скорее следствием расистской индоктринации и идеологизации сознания военнослужащих вермахта и соединений СС, таких, например, как дивизии «Мертвая голова» (Totenkopf) и «Великая Германия» (Großdeutschland) [Scheck, 2006: 58, 74, 121]. В некоторых случаях инициатива принятия решения о проведении казни вполне могла исходить от офицеров низшего или среднего звена командования. В подтверждение этой версии можно привести показания военнослужащего 16­й роты полка СС «Германия» (Germania) на одном из послевоенных судебных процессов: «Если в плен попадали цветные войска (негры и марокканцы), то их выделяли из общей колонны военнопленных во время переходов и расстреливали. Исходил ли этот приказ из штаба полка, или от высших инстанций, мне неизвестно. Из роты выделялись команды, которые расстреливали этих пленных. Непосредственный приказ мы получали от СС­гауптштурмфюрера капитана Келлера»[2].

Чем важны для нашей темы все вышеперечисленные примеры? На наш взгляд, они позволяют сделать вполне однозначный вывод — Рубикон в отношении насилия и совершения массовых убийств безоружного противника был перейден отнюдь не во время войны против СССР, а задолго до этого. Французская кампания, традиционно считающаяся историками типичным примером «нормальной войны», дает нам для этого достаточное количество примеров. И в этом отношении нельзя не согласиться с мнением Г. Уильямсона о том, что «многочисленные случаи расстрелов солдатами “Мертвой головы” “расово неполноценных” пленных из французских колониальных войск явились предзнаменованием грядущих событий» [Williamson, 1995: 63]. Спецификой Французской кампании являлось то обстоятельство, что основная масса убийств была осуществлена эсэсовцами. Вермахт в этот период также не являлся «убежищем» от нацизма, принимая активное участие в расстрелах, но тем не менее у нас нет веских оснований именно в нем видеть своеобразный катализатор прогрессирующей брутализации методов ведения войны, чего не скажешь о событиях, произошедших чуть более года спустя в Советском Союзе.

Важно отметить еще один важный момент, который может дать нам возможность лучше понять происходившее на Восточном фронте летом–осенью 1941 г. Во время битвы за Францию основную массу военнослужащих, расстрелянных вскоре после пленения, можно условно разделить на две большие группы по принципу мотивов, лежавших в основе совершения этих преступлений:

  1. Британцы, оказывавшие наиболее упорное сопротивление вражескому наступлению на западном театре военных действий, следствием чего стали чувствительные потери вермахта. В свою очередь это вызывало со стороны немецких солдат ответную реакцию — желание отомстить за павших сослуживцев, выместив накопившуюся злобу на пленниках;
  2. Французские пленные африканского происхождения, убитые по мотивам, которые можно вполне однозначно характеризовать как расовые. Глубинные причины их уничтожения кроются в давно распространенной в Германии неприязни к чернокожим африканцам, уходящей своими корнями в эпоху кайзеровского колониализма конца XIX — начала XX столетий[3].

На Восточном фронте подобная схема во многом сохраниться, но с некоторыми существенными отличиями: 1) произвольные убийства пленных в качестве акций возмездия; 2) организованный террор против «окруженцев» и пленных с целью устрашения и принуждения к капитуляции советских войск в многочисленных «котлах»; 3) убийства по идеологическим соображениям. При этом следует особо отметить, что к тем, кто в 1941 г. целенаправленно уничтожался по мотивам расового характера (евреи и «азиаты»), добавилась категория политических врагов рейха (политкомиссары и функционеры Компартии)[4]. Последние, помимо всего прочего, рассматривались в качестве опасных элементов, которые могут стать движущей силой сопротивления и зачинщиками вооруженных выступлений против оккупантов. Таким образом, мотивы идеологического характера соединялись воедино с вполне прагматическим расчетом — ликвидировать любую потенциальную оппозицию германскому господству на Востоке.

Сравнительная перспектива дает нам возможность лучше понять, почему в ходе войны против СССР, проходившей под знаменем борьбы с «еврейским большевизмом» и «расой неполноценных славян», расстрелы военнопленных приняли просто лавинообразный характер. Хотя по ряду признаков можно говорить о типологическом сходстве убийств на Восточном и Западном фронте, всё же нельзя не отметить очень существенную разницу в масштабах и систематичности насилия. Помимо всех прочих, одним из основополагающих отличий между этими фронтами стал фактор времени, о котором пойдет речь далее. Дело в том, что наступление вермахта в 1940 г. продолжалось всего около шести недель и завершилось капитуляцией Франции, а соответственно, полным прекращением боевых действий на всем западном театре. И французами, и немцами кампания 1940 г. рассматривалась как завершенная война, в итоге которой Франция была побеждена и частично оккупирована немецкими войсками, а французская армия оказалась в плену [Jackson, 2003: 143–160; Mitcham, 2008: 333–348]. На Восточном же фронте только в ходе летне­осенней кампании 1941 г. непрерывные и ожесточенные бои продолжались в течение пяти месяцев и привели не к триумфальной победе, а, напротив, к первому крупному поражению германской армии во Второй мировой войне после того, как советские войска перешли в контрнаступление под Ростовом и Москвой[5]. Все эти факторы, включая самые главные — наличие перманентного фронта боевых действий, тяжелые потери и постоянно усиливающееся сопротивление Красной армии, привели к крайней степени радикализации солдат вермахта и СС, оказывая существенное влияние на динамику массового насилия в отношении пленных. Как можно заметить, опыт коллективного соучастия в преступлении, приобретенный во Франции, нашел свое применение на территории СССР, не только в более значительном масштабе, но и с несравненно большей степенью жестокости. Это становится еще более очевидным, если учесть, что большинство соединений, воевавших в 1940 г. на Западе, приняли участие в Восточном походе летом 1941 г.[6]

ВОЕННОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ И ФАКТОР ВРЕМЕНИ

Своеобразием первого этапа войны на Восточном фронте и в некотором роде его уникальной отличительной чертой на фоне всех последующих этапов являлось то немаловажное обстоятельство, что вермахт фактически безраздельно владел стратегической инициативой, и по крайней мере до конца октября 1941 г. у А. Гитлера и его ближайшего окружения сохранялась уверенность в возможности закончить войну против СССР до наступления зимы[7], реализовав тем самым одну из ключевых идей плана «Барбаросса» — разгром Красной армии в стиле «блицкрига» еще до окончания противостояния с Англией[8]. Несмотря на некоторую неясность в вопросе о том, что же последует за достижением немецкими войсками линии Архангельск–Астрахань и созданием заградительного барьера против азиатской части России, а также относительно точно установленных сроков, необходимых для реализации этого замысла, все стратегические расчеты базировались на идее молниеносного сокрушения[9]. Шокировавший современников неожиданно быстрый разгром бельгийской, голландской и французской армий, а также поспешная эвакуация британского экспедиционного корпуса с европейского континента убедили немецких стратегов в том, что им по силам разгромить СССР, который считался в военном отношении куда более слабым противником, причем в очень сжатые сроки. Помимо этого ими брались в расчет долгосрочные отрицательные последствия массовых репрессий командно­политического состава в 1937–1938 гг. и ход событий советско­финской войны 1393–1940 гг., на основании чего также был сделан вывод об относительно низкой боеспособности регулярной Красной армии [Черушев, 2003: 244–251; Гланц, 2008: 438–443]. Резкое падение уровня профессионализма советского высшего военного командования отмечалось немецкой стороной также по результатам Польского похода РККА в конце сентября 1939 г.[10] Незадолго до начала вторжения, в мае 1941 г., Верховное командование вермахта (ОКВ) в одном из своих документов вновь констатировало, что состояние вооруженных сил СССР «существенно не улучшилось, нет хорошего руководства» [Kriegstagebuch… 1965: 393]. Не в последнюю очередь подобные оценки были следствием веры нацистов в расовое превосходство Третьего рейха над Советским Союзом, который воспринимался ими как непрочное государство с преимущественно славянским населением, значительной прослойкой «азиатов» («монголов»), находящихся под властью евреев [Alexiev, 1982: 3–5]. По мнению историка Р. Эванса, Гитлер полагал, что «если даже превосходящие Россию в расовом отношении западноевропейские державы ничего не стоило сокрушить, что, в таком случае, говорить о славянах?» [Эванс, 2011: 181]. Примечательно также то обстоятельство, что даже такой компетентный военный, как начальник Генерального штаба сухопутных сил (ОКХ) Ф. Гальдер, в своих записях использовал аргумент, что, мол, «русский человек — неполноценен», предрекая закономерную победу Германии[11]. В результате был практически полностью проигнорирован опыт весьма успешных операций Красной армии у реки Халхин­Гол против имеющей боевой опыт Квантунской армии Японии. Довольно высокая оценка качественных характеристик советских войск, данная командующим 1­й танковой группой Э. фон Клейстом, подчиненным соединениям которого предстояло возглавить наступление группы армий «Юг» на территории Украины летом 1941 г., и вовсе не была услышана[12].

О колоссальной недооценке противника отчетливо говорят результаты предвоенного планирования и расчеты времени, положенные в его основу. Так, 13–14 декабря 1940 г. по результатам штабных игр в соответствии с планом вторжения, Ф. Гальдер провел совещание командующих армий и групп армий, на котором все присутствующие пришли к единому мнению о том, что для полного разгрома Красной армии будет вполне достаточно 8–10 недель [Blau, 1955: 20]. К аналогичным выводам пришли также в штабе ОКВ [Дейтон, 2000: 491]. По прошествии всего нескольких месяцев главнокомандующий сухопутных сил В. фон Браухич на совещании 30 апреля 1941 г. дал еще более уничижительную оценку предполагаемой силе организованного сопротивления советских войск — до 4­х недель крупных приграничных сражений. Далее предполагалась лишь кратковременная фаза преследования деморализованных остатков частей противника, за которым последует паралич всей системы его военного руководства и полный коллапс государственного аппарата [Банкротство… 1973: 63]. В то время лишь только наибольшие скептики допускали возможность того, что при самых благоприятных обстоятельствах Советскому Союзу удастся продержаться максимум до конца осени 1941 г., но ни в коем случае не дольше [Hillgruber, 1965: 377]. К числу последних, как можно судить из имеющихся источников, принадлежал и сам А. Гитлер[13]. Следует, однако, заметить, что в своих расчетах нацисты отнюдь не были одиноки, поскольку уверенность в быстром крахе СССР разделялась большинством военных экспертов, политических деятелей и дипломатов из числа его будущих союзников, как в Великобритании [Woodward, 1962: 150], так и в США[14].

Соответственно, принятие решения относительно дальнейшей судьбы советских пленных, можно было оставить на период после достижения основных целей военной кампании и установления гегемонии Третьего рейха в восточном пространстве, иначе говоря, после того как вермахту удастся одним мощным ударом покончить с СССР[15]. На наш взгляд, именно чрезмерная убежденность германских стратегов в скором исходе противостояния в значительной степени породила полный произвол и пренебрежительное отношение к пленным, особенно в зоне боев[16]. На фоне победных ожиданий не кажется странным, что уже к августу–сентябрю 1941 г. планировалось возвратить в Германию большую часть воинского контингента с Востока, уступив управление оккупированными территориями представителям гражданских властей и переложив на их плечи основную ответственность за жизнь красноармейцев. Без учета фактора времени многое останется просто непонятным [Streit, 1997: 80–82]. А пока война продолжалась, отношение к ним определялось приоритетом ведения боевых действий перед всеми остальными задачами. В сжатом виде эта мысль была верно выражена одним из жителей Киева, пережившим нацистскую оккупацию: «Пока немцы не потеряли веру в “молниеносную победу”, пленные были только обузой, лишним ртом, для которого ежедневно нужно изыскивать 200 г суррогатного хлеба и ½ литра горячей воды...»[17]. Смысл происходившего в 1941 г. открывается с принятием того обстоятельства, что за действиями вермахта далеко не всегда стоял четко проработанный план, а в значительной степени импровизация, обусловленная необходимостью принятия решений на ходу в соответствии с постоянно меняющейся обстановкой и непредвиденным развитием событий на фронте.

«ПРЕСТУПНЫЕ ПРИКАЗЫ», ИХ ВОСПРИЯТИЕ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Обращает на себя внимание несоответствие содержания приказов командования вермахта тому, как они запомнились рядовым солдатам, принимавшим участие в боях против Красной армии. О чем идет речь? При всей жестокости «преступных приказов», нарушавших практически все без исключения писаные и неписаные нормы международного права[18], они всё же требовали ликвидировать только определенные категории пленных, и в первую очередь политкомиссаров[19]. Вполне допустимо, по нашему мнению, под таким ракурсом рассматривать также указания о поведении немецких войск в операции «Барбаросса», которые требовали от них принятия суровых мер в отношении подстрекателей, партизан, саботажников, евреев, а также солдат азиатского происхождения[20]. Хотя этот документ нельзя однозначно рассматривать как приказ об уничтожении, однако уже тот факт, что он исходил от высшего командования, говорит сам за себя. Если рассматривать его в тесной взаимосвязи с распоряжением о военной подсудности в районе «Барбаросса» от 13 мая 1941 г.[21], то становится заметным явное стремление составителей обоих документов повлиять на поведение военнослужащих в нужном для них русле, и это может рассматриваться как подстрекательство к совершению насилия в отношении отдельных групп красноармейцев, чего раньше не наблюдалось. Отдельное место занимают приказы Главного управления имперской безопасности (РСХА), отвечавшего за проведение расово­идеологических чисток на Востоке. И хотя полный перечень тех категорий советских пленных, которые подлежали ликвидации в соответствии с предвоенными приказами, не выявлен[22] (либо его вообще не существовало до появления «Оперативного приказа № 8» от 17 июля 1941 г.[23], либо накануне или в самом начале вторжения были даны устные приказы, подлинное содержание которых неизвестно [Krausnick, Wilhelm, 1981: 627]), в целом круг задач айнзатцгрупп по уничтожению противника был значительно шире, чем вермахта. Но были и некоторые исключения. Так, согласно послевоенным показаниям одного из уполномоченных офицеров ОКХ Б. Белера, А. Гитлер дал устную инструкцию расстреливать всех советских женщин, имеющих оружие и принимающих участие в боевых действиях[24]. В то же время анализ процесса предвоенного планирования и разработки «преступных приказов» не позволяет сделать однозначный вывод о наличии у военно­политического руководства нацистской Германии намерения поголовно уничтожить весь контингент пленных красноармейцев. Однако максимально возможное уменьшение их численности, вероятнее всего, было его желанной целью как с точки зрения планировавшегося ослабления биологической силы восточнославянских народов, так и в связи со стремлением избавиться от лишних едоков, особенно в условиях, когда перед вермахтом была поставлена задача обеспечиваться продовольствием за счет советского населения [Der Prozess… 1948: 84].

На низовом уровне ситуация выглядит совершенно иначе. Приказы, которые получили немецкие солдаты перед нападением на СССР и в первые дни войны от своих офицеров, изначально были более радикальными и бескомпромиссными: «не брать пленных», «всех пленных советских солдат расстреливать», «раненых приканчивать на месте» и пр.[25] После войны многие из них свидетельствовали, что согласно «Приказу о комиссарах», от них требовалось беспощадно уничтожать комиссаров, коммунистов и евреев, иногда к этому перечню добавлялись также советские интеллигенты и командиры[26], хотя в тексте приказа речь шла исключительно о политических комиссарах РККА. Действительно, существовали приказы об уничтожении перечисленных групп пленных в ходе фильтрации лагерей, однако за их выполнение отвечали айнзатцкоманды (уже упомянутые приказы РСХА), и вряд ли они были известны простым немецким солдатам. Идет ли речь о том, что их сознание было подготовлено к широкой трактовке приказов в результате воздействия нацистской пропаганды и провокационных указаний, или же командиры низшего и среднего звена внесли свою лепту в их интерпретацию? Можем ли мы говорить о неизвестных историкам письменных директивах, которые не сохранились до наших дней или же до сих пор не обнаружены в архивах? Или же это следствие традиционного для германской армии поощрения инициативы подчиненных при выполнении приказов начальства, значительно усиленного в вермахте, в котором единство взглядов внутри офицерского корпуса на ключевые вопросы управления войсками во всех звеньях позволяло нижестоящему командиру всегда быть уверенным в том, что принимаемые им решения не противоречат основному замыслу его начальника? Данный вопрос остается открытым. Хотелось бы обозначить возможные подходы к его решению.

  1. Индоктринация вермахта. Важно отметить ту особенность, что в приведенных приказах, и в том числе на уровне документации отдельных соединений группы армий «Юг», доминирующей являлась идейная мотивация антибольшевистского характера с изрядной долей расового антисемитизма и негативным образом всего «азиатского». Тем временем в идеологической обработке солдат вермахта и войск СС наибольшее распространение получили именно антиславянские и антирусские мотивы. Еще до издания известной брошюры Г. Гиммлера «Недочеловек» («Der Untermensch») [Der Untermensch, 1942], начиная с первых дней войны на Восточном фронте, это понятие стало одним из ключевых в разжигании ненависти и презрения к солдатам Красной армии, причисленных к представителям так называемой «низшей расы» [Beutestücke, 2003: 9, 10, 17, 18, 30, 38, 93, 95]. Буквально накануне вторжения по инициативе ОКВ в войска поступила специальная инструкция под названием «Предупреждение о коварных советских методах ведения войны», с провокационной целью еще глубже идеологизировать войну против РККА в нацистском духе [Хартман, 2009: 228]. Около 800 тыс. листовок с соответствующим содержанием были распространены в каждой роте утром 20 июня 1941 г. [Басистов, 1999: 88].

Анализ солдатских показаний также подтверждает тот факт, что в пропаганде, обращенной на вермахт, доминирующими были антиславянские мотивы. Если до войны солдатам активно внушалась мысль о том, что «евреи — это величайшее несчастье для Германии», то после нападения на Советский Союз «началась травля славянских народов». Велась пропаганда через радио, прессу, кино, «в докладах говорили, что славянские народы размножаются, как вредные насекомые, и они являются большой опасностью для Германии»[27]. Решение этой проблемы было найдено в весьма простой формуле: «Нужно уничтожить как можно больше славян». По словам одного из начальников рабочей команды военнопленных, он выполнял приказы по уничтожению безоружного противника «без всякого угрызения совести и даже в тех случаях, когда… безболезненно для себя мог бы их не выполнить или выполнить частично», по той причине, что «разделял взгляды пропаганды на славянские народы»[28]. По признанию другого немецкого военнослужащего, все его сослуживцы, включая и его самого, были уверены в том, что «война закончится в 2–3 месяца, т[ак] к[ак] Россия очень богатая, но отсталая в военном отношении страна», а «русские это низшая раса»[29]. Насколько глубоко нацистская пропаганда проникла в сознание и подсознание не только рядовых солдат, но и офицерского корпуса, говорит хотя бы тот факт, что даже в издании ОКВ, посвященном обзору военных кампаний вермахта в 1941 г., нашлось место для пропагандистских фотографий и карикатур на «расово неполноценных» большевистских пленных [Die Wer­macht 1941, 1941: 231, 238–239, 258–259].

  1. Механизм передачи приказов. После того как основной массив «преступных приказов» был уже сформирован, перед германским командованием встала непростая задача донести их содержание до основной массы непосредственных исполнителей и разъяснить технический вопрос о путях воплощения задуманного на практике, сохранив военную тайну и не утратив при этом ключевых идей этих нормативных документов. Так, например, в том же «Приказе о комиссарах» указывалось на способ опознания жертвы — по красной звезде с золотым серпом и молотом на рукаве. И тут возникает другая проблема, поскольку в РККА эту форменную нашивку кроме политкомиссаров носили также военные корреспонденты, начальники клубов и домов офицеров, артисты фронтовых и армейских ансамблей [Лужеренко, 1999: 173]. По сути, речь шла о значительно более широком контингенте военнослужащих, нежели комиссары. Еще одна проблема, по нашему мнению, заключается в самой специфике процесса передачи этих документов нижестоящим инстанциям. Уже через два дня после того, как была утверждена окончательная редакция комиссарского приказа, начальник ОКХ В. фон Браухич разослал его в письменной форме исключительно подчиненным ему командующим и штабам армий для сведения и исполнения. Командиры меньших соединений были проинформированы о содержании этого распоряжения устно на совещаниях, которые состоялись буквально накануне вторжения [Датнер, 1963: 113, 116; Streit, 1997: 49]. В конечном итоге приказ об убийстве комиссаров был доведен до самых мелких подразделений наступательной группировки вермахта. К примеру, в 6­й армии, действовавшей в составе группы армий «Юг», приказ был доведен даже до командиров батальонного уровня [Кершоу, 2010: 296]. При этом на местах он очень быстро стал «обрастать» многочисленными дополнениями, причем явно по собственной инициативе нижестоящего командования, поскольку никаких специальных инструкций от руководства на этот счет не поступало. Наиболее характерными были такие: «Собственными силами расправляться с гражданскими лицами и комиссарами», «Политкомиссаров в плен не брать», «Не допускать проявлений человечности» и т. д. [Römer, 2008: 114, 167, 189]. В ряде документов на уровне корпусов и дивизий жертвы обозначены уже как «большевики и комиссары» [Römer, 2008: 93]. Такая поправка означала, по сути, установку на ликвидацию также всех коммунистов, находившихся в рядах Красной армии.

Парадокс ситуации заключался в том, что к началу войны в РККА института комиссаров как такового фактически не существовало. Вместо него была введена специальная должность заместителя командира по политической части, что было обусловлено предвоенной политикой наркома обороны маршала С. Тимошенко по укреплению единоначалия в армии [Русский архив, т. 13, 1994: 163; Маршал С.К. Тимошенко, 1994: 383–384]. Только 16 июля 1941 г. в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР в армии был вновь введен институт военных комиссаров [Русский архив, т. 16, 1996: 77]. 20 июля уже новый нарком обороны И. Сталин и начальник Главного политического управления РККА Л. Мехлис подписали директиву, которая конкретизировала задачи комиссаров и их статус в структуре вооруженных сил [Русский архив, т. 17­6, 1996: 48–51]. Из этого примера видна вся противоречивость ситуации — «преступный приказ» издан, а категория жертв, на которую он распространялся — по факту отсутствует. Это обстоятельство также не могло не повлиять на полный произвол в определении круга лиц, подлежавших ликвидации. На сегодняшний день в немецкой историографии существует немалое число качественных работ, анализирующих самые разнообразные аспекты появления этого приказа — от самой идеи его издания, процесса разработки и обсуждения в различных инстанциях вплоть до подписания окончательной редакции, но без соотнесения с реальной структурой противостоящего вермахту противника[30]. Можно предположить, что в представлении нацистских идеологов «комиссар» выступал в качестве своеобразного собирательного образа активного политического противника рейха — носителя враждебной коммунистической идеологии и предводителя сопротивления, благодаря действиям которого советские солдаты вообще способны более­менее организованно сражаться. Это несоответствие реальных комиссаров их воображаемым аналогам, проблема устной передачи приказа из штабов низовым исполнителям в условиях сложной армейской иерархии и полной секретности, а также интенсивное воздействие нацистской пропаганды в конечном итоге привели к появлению многочисленных интерпретаций одного и того же понятия, когда содержание самого приказа и то, как он отразился в сознании солдат и офицеров вермахта, существенным образом отличались.

МАССОВЫЕ УБИЙСТВА ПЛЕННЫХ НА ЮГО­ЗАПАДНОМ НАПРАВЛЕНИИ

С конца июля 1941 г. на всем протяжении южного крыла Восточного фронта отмечается стремительная эскалация насилия. Уже 29­го числа начальником тылового района группы армий «Юг» К. фон Роком был издан секретный приказ о расстреле всех красноармейцев, отказавшихся добровольно сдаться в плен оккупационным властям[31]. Но тогда ситуация на фронте была существенно иной, нежели месяц спустя, поскольку всё еще сохранялась уверенность в возможности разгромить Красную армию в самое ближайшее время, и это не привело к неуправляемому террору, хотя отдельные крупные расстрелы всё же имели место[32]. Так, во время летнего наступления в районе Ровно, 2­й батальон 35­го пехотного полка 125­й пехотной дивизии вермахта был практически полностью уничтожен. В ответ на это командир дивизии отдал устный приказ: в следующие 10 дней пленных не брать. В последующие дни отчеты о боевых действиях дивизии заканчивались так: «Пленных нет»[33]. В середине августа на подступах к Херсону силами только одной дивизии было расстреляно около 4 тыс. чел., попавших в плен за последние три дня боев в качестве акции возмездия за якобы жестокое обращение и казни немецких солдат, оказавшихся в советском плену [Керн, 2008: 49–50].

Однако к началу сентября расстрелы пленных стали приобретать черты эпидемии. Вермахт, будучи не в силах сломить советское сопротивление, увидел в массовом терроре единственный способ заставить противника сдаться, что в свою очередь привело к дальнейшему раскручиванию спирали насилия. Уже 11 сентября 1941 г., накануне гигантского окружения соединений Юго­Западного фронта под Киевом, немецким войскам был спущен приказ о немедленном расстреле всех красноармейцев, захваченных в плен после 19 сентября в гражданской или полугражданской одежде[34]. Как показывают дальнейшие события, этот приказ не был пустым звуком или простой попыткой запугать противника карательными мерами в отношении всех тех, кто откажется капитулировать в почти безвыходной ситуации. Речь шла о предписании командования, имевшем реальную силу. Не случайно командующий итальянского экспедиционного корпуса на Восточном фронте Дж. Мессе после войны вспоминал, как один из функционеров министерства иностранных Германии во время официальной речи открыто заявлял: «Русские пленные по большей части расстреливаются, особенно те, которые, оставаясь в окружении, оборонялись до последнего патрона» [Мессе, 2009: 70]. По свидетельству очевидцев, на территории киевского «котла» солдаты вермахта организовали расправу над большинством раненых и больных, которых не успели эвакуировать на восток[35]. Другие источники также подтверждают тезис о массовом истреблении значительной части оказавшихся в плену красноармейцев вблизи населенных пунктов сразу же после их захвата по всей территории Украины, а также во время конвоирования или транспортировки в тыловые районы[36]. Одно из самых массовых убийств произошло буквально сразу по окончании летне­осенней кампании — в декабре 1941 г. неподалеку от с. Каракубстрой Старобешевского района Сталинской области. Приблизительные подсчеты количества жертв этой расстрельной акции дают цифру порядка 6 тыс. чел.[37] По словам немецких солдат и офицеров, которые в свою очередь оказались в плену у Красной армии, таких массовых расстрелов советских пленных, как в 1941 г., в дальнейшем больше не происходило[38]. Абсолютное большинство пленных, уничтоженных в зоне боевых действий, так и остались неучтенными в официальной статистике, а 1941 г. побил печальный «рекорд» по количеству пленных, уничтоженных вне лагерей, поскольку подразделениям вермахта и СС не было никакого смысла регистрировать массовые казни красноармейцев, да и не было технической возможности осуществить это в условиях маневренной войны. Поэтому вполне можно согласиться с теми историками, которые выступают за пересчет общего числа лиц, оказавшихся в немецком плену, в сторону существенного увеличения.

НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ

Как показали события 1941 г. на Восточном фронте, массовые убийства военнопленных зачастую были спровоцированы не только нацистской идеологией войны на уничтожение и соответствующими приказами командования, но и тем морально­психологическим эффектом, которое производило упорное сопротивление советских войск. И в этом отношении свою роль также сыграли жестокие реалии войны сами по себе, не всегда в прямой взаимосвязи с идеологическими установками или приказами военного командования и политического руководства. На деле это привело к тому, что некоторые немецкие военнослужащие в какой­то момент решили для себя, что любой «красный», будь то комиссар или же простой солдат, может и должен быть расстрелян на месте, особенно в случае отказа добровольно сдаться в плен и активного отпора оккупантам до пленения. В конечном итоге риску быть уничтоженным подвергался любой оказавшийся в плену красноармеец вне зависимости от его служебного положения, звания, национальности или гендерной принадлежности. Это была своего рода стрессовая реакция на психологическую неготовность немцев к затягиванию войны. Нельзя исключать и той возможности, что именно инициатива радикализации методов ведения войны, исходившая «снизу», способствовала появлению соответствующих приказов ОКХ и ОКВ уже в ходе боевых действий, а не наоборот. События этого периода также продемонстрировали, что традиционное для историографии Второй мировой войны разделение военных операций, оккупационной политики и сопутствующих ей военных преступлений на несколько не связанных между собой составляющих не является оправданным. Необходимо учитывать очень тесную взаимосвязь между войной в оперативно­стратегическом смысле, войной на уничтожение и планами экономической эксплуатации советской рабочей силы, так же как и то обстоятельство, что массовый террор и полнейший произвол при определенных условиях вполне может сосуществовать с прагматическими геополитическими и экономическими расчетами долгосрочного характера.

REFERENCES

1941 god: V 2 kn. Kn. 1. Pod red. V.P. Naumova. Moscow, 1998.

Alexiev A. Soviet Nationalities in German Wartime Strategy, 1941–1945. Santa­Monica, 1982.

Bankrotstvo strategii germanskogo fashizma: Istoricheskie ocherki. Dokumenty i materialy. T. 2: Agressiya protiv SSSR. Padenie «tret’ey imperii» 1941–1945. Sost. V.I. Dashichev. Moscow, 1973.

Bartov O. The Eastern Front, 1941–1945: German Troops and the Barbarization of Warfare. 2nd ed. New York, 2001.

Basistov Yu.V. Osobyy teatr voennykh deystviy: Listovki na frontakh Vtoroy mirovoy voyny. Saint Peterburg, 1999.

Bennett E. Franklin D. Roosevelt and the Search for Victory: American­Soviet Relations, 1939–1945. Wilmington, 1990.

Beutestücke: Kriegsgefangene in der deutschen und sowjetischen Fotografie 1941–1945. Katalog. Margot Blank, Deutsch­Russisches Museum Berlin­Karlshorst (Hrsg.). Berlin, 2003.

Blau G. The German Campaign in Russia: Planning and Operations (1940–1942). Washington, DC, 1955.

Böhler J. Auftakt zum Vernichtungskrieg: Die Wehrmacht in Polen 1939. Frankfurt am Main, 2006.

Bryutmann T. Voennoe nasilie: Zapadnyy front, Vostochnyy front –— dve raznykh voyny? Voyna na unichtozhenie: Natsistskaya politika genotsida na territorii Vostochnoy Evropy. Materialy mezhdunarodnoy nauchnoy konferentsii (26–28 aprelya 2010 goda). Moscow, 2010. S. 115–120.

Cherushev N.S. 1937 god: Elita Krasnoy Armii na golgofe. Moscow, 2003.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Militärgeschichtliches Forschungsamt (Hrsg.). Stuttgart, 1983.

Datner Sh. Prestupleniya nemetsko­fashistskogo vermakhta v otnoshenii voennoplennykh vo Vtoroy mirovoy voyne. Moscow, 1963.

Dembitskiy N.P. Plen —– tragediya millionov sovetskikh boytsov i komandirov (1941–1945 gg.). Moscow, 2010.

Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion 1941. Berichte, Analysen, Dokumente / G. Ueberschär, W. Wette (Hrsg.). Paderborn, 1984.

Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof, Nürnberg, 14. November 1945 — 1. Oktober 1946. Bd. 31: Sekretariat des Gerichtshofs. Nürnberg, 1948.

Der Untermensch. Bearbeitet: SS­Hauptamt — Schulungsamt. Berlin, 1942.

Deyton L. Vtoraya mirovaya: oshibki, promakhi, poteri. Moscow, 2000.

Die Wehrmacht 1941: Um die Freiheit Europas. Herausgegeben vom Oberkommando der Wehrmacht. Bearbeitet von K. Fischer. Berlin, 1941.

Dugas I.A., Cheron F.Ya. Sovetskie voennoplennye v nemetskikh kontslageryakh (1941–1945). Moscow, 2003.

Evans R. Tretiy reykh: Dni voyny. 1939–1945. M.; Ekaterinburg, 2011.

Flyayshman G. Po koleno v krovi: Otkroveniya esesovtsa. Moscow, 2009.

Fritz S. Ostkrieg: Hitler’s War of Extermination in the East. Lexington, 2011.

Gal’der F. Voennyy dnevnik: Ezhednevnye zapisi nachal’nika General’nogo shtaba sukhoputnykh voysk 1939–1942 gg. T. 2: Ot zaplanirovannogo vtorzheniya v Angliyu do nachala Vostochnoy kampanii (1.7.1940–21.6.1941). Moscow, 1969.

Glants D. Koloss poverzhennyy: Krasnaya Armiya v 1941 godu. Moscow, 2008.

Hartman K. Planirovanie Gitlerom voyny na unichtozhenie protiv Sovetskogo Soyuza. Vestnik MGIMO — Universiteta. Spetsial’nyy vypusk. Moscow, 2009.

Hartmann Chr. Massensterben oder Massenvernichtung? Sowjetische Kriegsgefangene im «Unternehmen Barbarossa». Aus dem Tagebuch eines deutschen Lagerkommandanten. Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte. 2001. Bd. 49. S. 97–158.

Hartmann Chr. Wehrmacht im Ostkrieg: Front und militärisches Hinterland 1941/42. München, 2009.

Hillgruber A. Hitlers Strategie: Politik und Kriegführung 1940–1941. Frankfurt am Main, 1965.

Hull I.V. The Military Campaign in German Southwest Africa, 1904–1907. GHI Bulletin. 2005. N 37 (Fall). P. 39–44.

Hürter J. Hitlers Heerführer: Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion 1941/42. München, 2006.

Jackson J. The Fall of France: The Nazi Invasion of 1940. New­York; Oxford, 2003.

Kern E. Plyaska smerti: Vospominaniya untershturmfyurera SS, 1941–1945. Moscow, 2008.

Kershou R. 1941 god glazami nemtsev: Berezovye kresty vmesto Zheleznykh. Moskow, 2010.

Khart S. et al. Ryadovye vermakhta i SS: Nemetskiy soldat Vtoroy mirovoy voyny. Moscow, 2006.

Krausnick H., Wilhelm H.­H. Die Truppe des Weltanschauungskrieges: Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei des SD 1938–1942. Stuttgart, 1981.

Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab). Bd. 1: 1. August 1940 — 31. Dezember 1941 / H.­A. Jacobsen. Frankfurt am Main, 1965.Lusane C. Hitler’s Black Victims: The Historical Experiences of Afro­Germans, European Blacks, Africans, and African Americans in the Nazi Era. New York; London, 2003.

Luzherenko V.K. Plen: tragediya millionov. Velikaya Otechestvennaya voyna 1941–1945: Voenno­istoricheskie ocherki: V 4 kn. Kn. 4: Narod i voyna. Moscow, 1999.

Mann K. SS­Totenkopf: Istoriya divizii SS «Mertvaya golova». 1940–1945. Moscow, 2006.

Marinchenko A.A. «Vnesti razdory mezhdu narodami…»: Rasovaya politika nemetskikh vlastey v otnoshenii sovetskikh voennoplennykh, 1941 — nachalo 1942 goda // Novaya i noveyshaya istoriya. 2014. № 2. S. 59–91.

Marshal S.K. Timoshenko. Portugal’skiy R.M. i dr. Moscow, 1994.

Megargee G. War of Annihilation: Combat and Genocide on the Eastern Front, 1941. Lanham, 2006.

Messe Dzh. Voyna na Russkom fronte: Ital’yanskiy ekspeditsionnyy korpus v Rossii (K.S.I.R.). Moscow, 2009.Mitcham S.W. The Rise of the Wehrmacht: The German Armed Forces and World War II. Vol. 1. Westport, 2008.

Myagkov M.Yu. Bitva pod Moskvoy: ot oborony k kontrnastupleniyu. Novaya i noveyshaya istoriya. 2010. № 3. S. 22–61.

Nyurnbergskiy protsess: Sbornik materialov: V 8 t. T. 4. Otv. red. A.Ya. Sukharev. Moscow, 1990.

Otkroveniya i priznaniya: Natsistskaya verkhushka o voyne «tret’ego reykha» protiv SSSR. Sekretnye rechi. Dnevniki. Vospominaniya / Per. s nem. i sost. G.Ya. Rudoy. Moskow, 1996.

Pedfild P. Reykhsfyurer SS. Smolensk, 2002.

Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht: Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944. Frankfurt am Main, 2011.

Rass Chr. «Menschenmaterial»: Deutsche Soldaten an der Ostfront. Innenansichten einer Infanteriedivision 1939–1945. Paderborn, 2003.

Ripli T. Istoriya voysk SS. 1925–1945. Moscow, 2009.

Römer F. Der Kommissarbefehl: Wehrmacht und NS­Verbrechen an der Ostfront 1941/42. Paderborn, 2008.

Römer F. Die Wehrmacht und der Kommissarbefehl: Neue Forschungsergebnisse. Militärgeschichtliche Zeitschrift. 2010. Bd. 69. S. 243–274.

Russkiy arkhiv: Velikaya Otechestvennaya. T. 13 (2–1): Prikazy narodnogo komissara oborony SSSR. 1937 — 22 iyunya 1941 g. Moscow, 1994.

Russkiy arkhiv: Velikaya Otechestvennaya. T. 16 (5­1): Stavka VGK. Dokumenty i materialy. 1941 god. Pod. obshch. red. V.A. Zolotareva. Moscow, 1996.

Russkiy arkhiv: Velikaya Otechestvennaya. T. 17­6 (1­2): Glavnye politicheskie organy Vooruzhennykh Sil SSSR v Velikoy Otechestvennoy voyne 1941–1945 gg. Dokumenty i materialy. Pod. obshch. red. V.P. Zimonina. Moscow, 1996.

Scheck R. Hitler’s African Victims: The German Army Massacres of Black French Soldiers in 1940. Cambridge, 2006.

Shneer A. Plen. T. 2. Ierusalim, 2003.

Smyslov O.S. Plen: Zhizn’ i smert’ v nemetskikh lageryakh. Moscow, 2014.

Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener im «Fall Barbarossa»: Eine Dokumentation unter Berücksichtigung der Unterlagen deutscher Strafvollzugsbehörden und der Materialien der Landesjustizverwaltungen zur Aufklärung von NS­Verbrechen. Heidelberg, 1981.

Streit Chr. Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. Bonn, 1997.

Suvenirov O.F. Tragediya RKKA 1937–1938. M., 1998.

The Nuremberg Interviews: An American Psychiatrist’s Conversations with the Defendants and Witnesses / L. Goldensohn, R. Gellately. New York, 2004.

Voennoplennye v SSSR. 1939–1956: Dokumenty i materialy. Pod. red. M.M. Zagorul’ko. M., 2000.

Weale A. The SS: A New History. London, 2010.

Weinberg G. German Diplomacy Toward the Soviet Union // Operation Barbarossa: The German Attack on the Soviet Union, June 22, 1941. J.L. Wieczynski. Salt Lake City, 1993. P. 318–322.

Wette W. Die Wehrmacht: Feindbilder. Vernichtungskrieg. Legenden. Frankfurt am Main, 2002.

Williamson G. The SS: Hitler’s Instrument of Terror. London, 1995.

Woodward L. British Foreign Policy in the Second World War. London, 1962.

Zemskov V.N. «Statisticheskiy labirint»: Obshchaya chislennost’ sovetskikh voennoplennykh i masshtaby ikh smertnosti. Rossiyskaya istoriya. 2011. № 3. S. 22–32.

Zimmerer J. Annihilation in Africa: The «Race War» in German Southwest Africa (1904–1908) and Its Significance for a Global History of Genocide. GHI Bulletin. 2005. N 37 (Fall). P. 51–57.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

1941 год: В 2 кн. Кн. 1 / Под ред. В.П. Наумова. М., 1998.

Банкротство стратегии германского фашизма: Исторические очерки. Документы и материалы. Т. 2: Агрессия против СССР. Падение «третьей империи» 1941–1945 / Сост. В.И. Дашичев. М., 1973.

Басистов Ю.В. Особый театр военных действий: Листовки на фронтах Второй мировой войны. СПб., 1999.

Брютманн Т. Военное насилие: Западный фронт, Восточный фронт — две разных войны? // Война на уничтожение: Нацистская политика геноцида на территории Восточной Европы. Материалы международной научной конференции (26–28 апреля 2010 года). М., 2010. С. 115–120.

Военнопленные в СССР. 1939–1956: Документы и материалы / Под. ред. М.М. Загорулько. М., 2000.

Гальдер Ф. Военный дневник: Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 гг. Т. 2: От запланированного вторжения в Англию до начала Восточной кампании (1.7.1940–21.6.1941). М., 1969.

Гланц Д. Колосс поверженный: Красная Армия в 1941 году. М., 2008.

Датнер Ш. Преступления немецко­фашистского вермахта в отношении военнопленных во Второй мировой войне. М., 1963.

Дейтон Л. Вторая мировая: ошибки, промахи, потери. М., 2000.

Дембицкий Н.П. Плен — трагедия миллионов советских бойцов и командиров (1941–1945 гг.). М., 2010.

Дугас И.А., Черон Ф.Я. Советские военнопленные в немецких концлагерях (1941–1945). М., 2003.

Земсков В.Н. «Статистический лабиринт»: Общая численность советских военнопленных и масштабы их смертности // Российская история. 2011. № 3. С. 22–32.

Керн Э. Пляска смерти: Воспоминания унтерштурмфюрера СС, 1941–1945. М., 2008.

Кершоу Р. 1941 год глазами немцев: Березовые кресты вместо Железных. М., 2010.

Лужеренко В.К. Плен: трагедия миллионов // Великая Отечественная война 1941–1945: Военно­исторические очерки: В 4 кн. Кн. 4: Народ и война. М., 1999.

Манн К. SS­Totenkopf: История дивизии СС «Мертвая голова». 1940–1945. М., 2006.

Маринченко А.А. «Внести раздоры между народами…»: Расовая политика немецких властей в отношении советских военнопленных, 1941 — начало 1942 года // Новая и новейшая история. 2014. № 2. С. 59–91.

Маршал С.К. Тимошенко / Португальский Р.М. и др. М., 1994.

Мессе Дж. Война на Русском фронте: Итальянский экспедиционный корпус в России (К.С.И.Р.). М., 2009.

Мягков М.Ю. Битва под Москвой: от обороны к контрнаступлению // Новая и новейшая история. 2010. № 3. С. 22–61.

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов: В 8 т. Т. 4 / Отв. ред. А.Я. Сухарев. М., 1990.

Откровения и признания: Нацистская верхушка о войне «третьего рейха» против СССР. Секретные речи. Дневники. Воспоминания / Пер. с нем. и сост. Г.Я. Рудой. М., 1996.

Пэдфилд П. Рейхсфюрер СС. Смоленск, 2002.

Рипли Т. История войск СС. 1925–1945. М., 2009.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 13 (2­1): Приказы народного комиссара обороны СССР. 1937 — 22 июня 1941 г. М., 1994.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 16 (5­1): Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год / Под. общ. ред. В.А. Золотарева. М., 1996.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 17­6 (1­2): Главные политические органы Вооруженных Сил СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Документы и материалы / Под. общ. ред. В.П. Зимонина. М., 1996.

Смыслов О.С. Плен: Жизнь и смерть в немецких лагерях. М., 2014.

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998.

Фляйшман Г. По колено в крови: Откровения эсэсовца. М., 2009.

Харт С. и др. Рядовые вермахта и СС: Немецкий солдат Второй мировой войны. М., 2006. Хартман К. Планирование Гитлером войны на уничтожение против Советского Союза // Вестник МГИМО — Университета. Специальный выпуск. М., 2009.

Черушев Н.С. 1937 год: Элита Красной Армии на голгофе. М., 2003.

Шнеер А. Плен. Т. 2. Иерусалим, 2003.

Эванс Р. Третий рейх: Дни войны. 1939–1945. М.; Екатеринбург, 2011.

Alexiev A. Soviet Nationalities in German Wartime Strategy, 1941–1945. Santa­Monica, 1982.

Bartov O. The Eastern Front, 1941–1945: German Troops and the Barbarization of Warfare. 2nd ed. New York, 2001.

Bennett E. Franklin D. Roosevelt and the Search for Victory: American­Soviet Relations, 1939–1945. Wilmington, 1990.

Beutestücke: Kriegsgefangene in der deutschen und sowjetischen Fotografie 1941–1945. Katalog / Margot Blank, Deutsch­Russisches Museum Berlin­Karlshorst (Hrsg.). Berlin, 2003.

Blau G. The German Campaign in Russia: Planning and Operations (1940–1942). Washington, DC, 1955.

Böhler J. Auftakt zum Vernichtungskrieg: Die Wehrmacht in Polen 1939. Frankfurt am Main, 2006.

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion. Militärgeschichtliches Forschungsamt (Hrsg.). Stuttgart, 1983.

Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion 1941. Berichte, Analysen, Dokumente / G. Ueberschär, W. Wette (Hrsg.). Paderborn, 1984.

Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof, Nürnberg, 14. November 1945 — 1. Oktober 1946. Bd. 31: Sekretariat des Gerichtshofs. Nürnberg, 1948.

Der Untermensch / Bearbeitet: SS­Hauptamt — Schulungsamt. Berlin, 1942.

Die Wehrmacht 1941: Um die Freiheit Europas. Herausgegeben vom Oberkommando der Wehrmacht / Bearbeitet von K. Fischer. Berlin, 1941.

Fritz S. Ostkrieg: Hitler’s War of Extermination in the East. Lexington, 2011.

Hartmann Chr. Massensterben oder Massenvernichtung? Sowjetische Kriegsgefangene im «Unternehmen Barbarossa». Aus dem Tagebuch eines deutschen Lagerkommandanten // Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte. 2001. Bd. 49. S. 97–158.

Hartmann Chr. Wehrmacht im Ostkrieg: Front und militärisches Hinterland 1941/42. München, 2009.

Hillgruber A. Hitlers Strategie: Politik und Kriegführung 1940–1941. Frankfurt am Main, 1965.

Hull I.V. The Military Campaign in German Southwest Africa, 1904–1907 // GHI Bulletin. 2005. N 37 (Fall). P. 39–44.

Hürter J. Hitlers Heerführer: Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion 1941/42. München, 2006.

Jackson J. The Fall of France: The Nazi Invasion of 1940. New­York; Oxford, 2003. Krausnick H., Wilhelm H.­H. Die Truppe des Weltanschauungskrieges: Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei des SD 1938–1942. Stuttgart, 1981.

Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab). Bd. 1: 1. August 1940 — 31. Dezember 1941 / H.­A. Jacobsen. Frankfurt am Main, 1965.

Lusane C. Hitler’s Black Victims: The Historical Experiences of Afro­Germans, European Blacks, Africans, and African Americans in the Nazi Era. New York; London, 2003.

Megargee G. War of Annihilation: Combat and Genocide on the Eastern Front, 1941. Lanham, 2006.

Mitcham S.W. The Rise of the Wehrmacht: The German Armed Forces and World War II. Vol. 1. Westport, 2008.

Pohl D. Die Herrschaft der Wehrmacht: Deutsche Militärbesatzung und einheimische Bevölkerung in der Sowjetunion 1941–1944. Frankfurt am Main, 2011.

Rass Chr. «Menschenmaterial»: Deutsche Soldaten an der Ostfront. Innenansichten einer Infanteriedivision 1939–1945. Paderborn, 2003.

Römer F. Der Kommissarbefehl: Wehrmacht und NS­Verbrechen an der Ostfront 1941/42. Paderborn, 2008.

Römer F. Die Wehrmacht und der Kommissarbefehl: Neue Forschungsergebnisse // Militärgeschichtliche Zeitschrift. 2010. Bd. 69. S. 243–274.

Scheck R. Hitler’s African Victims: The German Army Massacres of Black French Soldiers in 1940. Cambridge, 2006.

Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener im «Fall Barbarossa»: Eine Dokumentation unter Berücksichtigung der Unterlagen deutscher Strafvollzugsbehörden und der Materialien der Landesjustizverwaltungen zur Aufklärung von NS­Verbrechen. Heidelberg, 1981.

Streit Chr. Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. Bonn, 1997.

The Nuremberg Interviews: An American Psychiatrist’s Conversations with the Defendants and Witnesses / L. Goldensohn, R. Gellately. New York, 2004.

Weale A. The SS: A New History. London, 2010.

Weinberg G. German Diplomacy Toward the Soviet Union // Operation Barbarossa: The German Attack on the Soviet Union, June 22, 1941 / J.L. Wieczynski. Salt Lake City, 1993. P. 318–322.

Wette W. Die Wehrmacht: Feindbilder. Vernichtungskrieg. Legenden. Frankfurt am Main, 2002.

Williamson G. The SS: Hitler’s Instrument of Terror. London, 1995.

Woodward L. British Foreign Policy in the Second World War. London, 1962.

Zimmerer J. Annihilation in Africa: The «Race War» in German Southwest Africa (1904–1908) and Its Significance for a Global History of Genocide // GHI Bulletin. 2005. N 37 (Fall). P. 51–57.

 

[1] При этом необходимо отметить, что уже во время Польской кампании 1939 г. жертвами массовых убийств, совершенных вермахтом и СС, стали, по меньшей мере, 3 тыс. военнопленных. См.: [Böhler, 2006: 241].

 [2] United States Holocaust Memorial Museum Archive (USHMMA). RG. 06.025*02. N­18762. T. 12. F. 247.

 [3] См. [Lusane, 2003: 37–84]. В особенности это касается чрезвычайно жестокого подавления восстания племен гереро и нама в Германской Юго­Западной Африке. См. более подробно [Hull, 2005; Zimmerer, 2005].

 [4] В то же время, согласно утверждению К. Штрайта, уже летом 1940 г. по армии был разослан тайный приказ о расстреле в пунктах сбора пленных всех эмигрантов, имеющих немецкое гражданство, на присоединенных к рейху территориях (речь идет о левых противниках нацистского режима), который рассматривается им в качестве предшественника так называемого «Приказа о комиссарах». При этом автор ничего не пишет о его реализации на территории Франции [Streit, 1997: 58, 321–322].

 [5]См. более подробно: [Мягков, 2010].

 [6] Критерии для сравнения двух фронтов предложены французским историком Т. Брютманном. См. его тезисы: [Брютманн, 2010].

 [7] Своеобразным рубежом можно считать решение А. Гитлера об использовании труда советских пленных в промышленности рейха ввиду невозможности хотя бы частичной демобилизации вермахта и высвобождения достаточного количества рабочих рук, которое привело к появлению соответствующих директив В. Кейтеля и Г. Геринга в конце октября — начале ноября 1941 г. См.: Государственный архив Российской Федерации (далее — ГАРФ). Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 200. Л. 3; Центральний державний архів вищих органів влади та управління України (­ЦДАВОУ). Ф. 3206. Оп. 1. Спр. 102. Арк. 2–3.

 [8] Директива № 21 от 18 декабря 1940 г. // ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 208. Л. 46–49.

 [9] Распространенное в историографии представление о том, что сроки выполнения плана «Барбаросса» были определены в 5 месяцев, по нашему мнению, неверно, поскольку оно исходит из предварительных расчетов, озвученных А. Гитлером в конце июля 1940 г. в Бергхофе, т. е. до того, как сам план был разработан и утвержден. См. [Das Deutsche Reich… 1983: 215–216; Weinberg, 1993].

 [10] Об этом свидетельствуют запись А. Розенберга своих впечатлений о только что состоявшемся разговоре с А. Гитлером. См. [Сувениров, 1998: 317] .

 [11] Заметки о совещании у А. Гитлера от 5 декабря 1940 г. См. [Гальдер, 1969: 282].

 [12] К подобным выводам Э. фон Клейст пришел под впечатлением от увиденного им в Польше в сентябре 1939 г. См. [The Nuremberg Interviews… 2004: 342].

 [13] По словам Й. Геббельса, буквально за неделю до нападения на СССР А. Гитлер заявил, что, по его мнению, «вся эта акция потребует примерно четыре месяца». См. [Откровения… 1996: 278].

 [14] См. [Bennet, 1990: 28]; Events and atmosphere in Moscow prior to Harriman mission, September 1941, as seen by Mr. Thayer. September 29, 1953 // Library of Congress, William A. Harriman Papers, Writing Files, Memoirs, H. Feis Files, Cont. 872.

 [15] По мнению К. Хартмана, вермахт к началу войны был как никогда «полон абсолютной уверенности в себе»[Hartmann, 2009: 16–17].

 [16] Более продуманная и дифференцированная политика нацистов, проводившаяся в лагерях по этнорасовому признаку, рассмотрена в моей статье [Маринченко, 2014].

 [17] Центральний державний архів громадських об’єднань України (ЦДАГОУ). Ф. 166. Оп. 3. Спр. 248. Арк. 23.

 [18] В частности, см. положения Гаагской конвенции 1907 г. и Женевской конвенции 1929 г. о защите прав военнопленных (ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 150. Д. 5. Л. 7–10), а также [Военнопленные в СССР... 2000: 1013–1028].

 [19] См. содержание так называемого «Приказа о комиссарах» от 6 июня (ОКВ) и дополнение к нему от 8 июня 1941 г. (ОКХ): «Unternehmen Barbarossa»: [Der deutsche Überfall… 1984: 313–314].

 [20] 3­е приложение особого распоряжения к директиве № 21 (план «Барбаросса») от 19 мая. [Der deutsche Überfall… 1984: 312].

 [21] Немецкие военнослужащие освобождались от судебных преследований за военные преступления, совершенные на оккупированной территории СССР. См.: ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 208. Л. 13–14.

 [22] Исключение составляет указание А. Гитлера, зафиксированное в документах штаба ОКВ от 3 марта 1941 г., об устранении «еврейско­большевистской интеллигенции», и подтвержденное в его официальной речи перед немецким генералитетом 30 марта, в ходе которой был также впервые публично озвучен замысел о ликвидации комиссаров. См.: [1941 год, 1998: 708–709, 806–807].

 [23] Приказ предполагал фильтрацию лагерей для военнопленных с целью выявления и последующего уничтожения так называемых «нежелательных элементов», к которым относили руководящую прослойку советского общества, функционеров компартии, комиссаров и всех евреев. В дальнейшем изданы аналогичные приказы № 9 и 14 с соответствующими приложениями, и ряд уточняющих приказов отдельным айнзатц­ и зондеркомандам. См.: ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 101. Л. 5–68.

 [24] Представляет интерес реакция А. Гитлера на вопрос подчиненных о соответствии отданного приказа общепринятым правовым нормам. Его ответ может служить классическим примером реального отношения к обязательствам Германии согласно международным соглашениям: «Международное право это то, что будем определять мы, когда мы выиграем войну». См.: ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 242. Л. 3.

 [25] ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 28. Л. 91; Там же. Д. 44. Л. 7, 15; Там же. Д. 242. Л. 2, 5; [Нюрнбергский процесс, 1990: 125–126].

 [26] См., например [Шнеер, 2003: 96–97]. Подобное заявление было сделано также генералом К. фон Остеррайхом во время допроса на Нюрнбергском процессе 28 декабря 1945 г. См.: ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 23. Спр. 3108. Арк. 207.

 [27] USHMMA. RG. 06.025*02. N­18762. T. 9. F. 209.

 [28] ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 30. Л. 2–4.

 [29] Там же. Л. 11.

 [30] См., напр., уже упомянутые работы Ф. Рёмера, а также обобщающий обзор В. Ветте [Wette, 2002: 95–103].

 [31] Речь шла о всех красноармейцах, по тем или иным причинам оказавшихся в тылу немецких войск. См.: National Archives and Records Administration (NARA). RG. 242. T­501. R. 5. 000476.

 [32] При этом начиная с первых дней войны одиночек в плен не брали, а тяжелораненых добивали на месте. По словам немецких военнопленных, летом–осеню 1941 г. это происходило повсеместно. См.: ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 39. Л. 73; Д. 42. Л. 4.

 [33] ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 151. Д. 14. Л. 24.

 [34] Российский государственный архив социально­политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 125. Д. 96. Л. 114.

 [35] ЦДАГО України. Ф. 1. Оп. 22. Спр. 355. Арк. 84; Оп. 23. Спр. 227. Арк. 3 зв.; Спр. 228. Арк. 4; Спр. 237. Арк. 3 зв.; Спр. 254. Арк. 8 зв.; Спр. 256. Арк. 22, 27 зв.

 [36] ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 42. Л. 18, 67, 71; USHMMA. RG. 06.025*02. N­18762. T. 11. F. 235; T. 12. F. 266. 269; T. 16. F. 309, 322; T. 17. F. 326.

 [37] USHMMA. RG. 22.016. B. 3. F. 23. 244­2980­54­205.

 [38] Это характерно не только для территории СССР, но и для лагерей, расположенных непосредственно на территории Германии. См.: ГАРФ. Ф. Р­7021. Оп. 148. Д. 28. Л. 38.

 

517