Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Лукьянов М.Н. "Великие потрясения" глазами правого интеллектуала: Заметки на полях дневника Бориса Никольского

Лукьянов М.Н. «Великие потрясения» глазами правого интеллектуала: Заметки на полях дневника Бориса Никольского. Рец.: Никольский Б. В. Дневник, 1896–1918 / изд. подгот. Д. Н. Шиловым, Ю. А. Кузьминым. В 2 т. СПб.: Дмитрий Буланин, 2015. Т. 1. 704 с.; Т. 2. 656 с. // Историческая Экспертиза. № 1. 2017. С. 207-214

Рецензируемое издание делает доступным массовой аудитории источник, прежде знакомый ограниченному кругу читателей, главным образом специалистам по политической истории России начала ХХ в. Его автор, Борис Владимирович Никольский, преподавал римское право в Училище правоведения, Санкт­Петербургском и Юрьевском университетах, занимался литературоведением, писал стихи, однако более всего оказался известен как активный участник правого движения. [1]

В соответствии с политической конъюнктурой оценки автора дневника в исторической литературе варьировались в самом широком диапазоне, от резко негативных до откровенно панегирических. В 1920­е гг. в авторизованной биографии Г. В. Чичерина отмечалось, что во второй половине 1890­х тот «нашел отзвуки своим философско­пессимистическим настроениям в творчестве реакционера [курсив наш. — М. Л.] Б. В. Никольского» (Деятели 1989: 755). На излете советской эпохи, в конце 1980­х гг., В. С. Дякин именовал его «одним из идеологов черносотенства» (Дякин 1988: 165).

И в постсоветское время Никольский оставался заметным персонажем правой части российского идейно­политического спектра начала ХХ в. Важнейшую роль в этом сыграли работы Ю. И. Кирьянова. Он написал статью о Никольском для энциклопедии «Политические партии России. Конец XIX — первая треть ХХ века», многократно упоминал его в монографии о Русском собрании1.

В 2000­е гг. на оценки Никольского существенно повлияла новая историографическая мода: либералы и социалисты стали описываться как деструктивные элементы, ломавшие естественный порядок вещей, а их оппоненты справа — как борцы с разрушительными тенденциями. В таком контексте автор дневника оказался одним из наиболее заметных представителей антиреволюционных, антиреформаторских сил. Серию апологетических очерков о Никольском опубликовал Д. И. Стогов[2]. В 2015 г. он писал: «Нам, православным людям, при обращении к жизни и трудам Никольского необходимо в первую очередь понимать следующее: этот человек до конца дней своих был предан православно­монархической идее, в духе которой были воспитаны его предки и он сам, и никогда на протяжении своей жизни он не изменял своим идеалам. Никольский любил свою Родину Россию и видел свою миссию в служении Богу, Царю и Отечеству»(Правая Россия 2015: 521, 535–536).

Вводная статья к рецензируемому двухтомнику, подготовленная Д. Н. Шиловым, выдержана в иной тональности. Шилов подчеркивает необычность Никольского, сделавшую его, несмотря на высокие знакомства, явным аутсайдером среди столичных интеллектуалов. «Обладая от рождения резким неуживчивым характером, высочайшим самомнением (основанным, правда, на широкой образованности и громадной эрудиции), мало восприимчивый к мнениям, суждениям и подходам, с которыми не был согласен, Никольский к тому же связал свою судьбу с партиями и движениями правого политического спектра. Все это вкупе со временем привело его фактически к положению изгоя в преобладавшей в Петербурге умеренно­либеральной гуманитарной среде» (Т. 1. С. 9).

Знакомство с дневником создает образ, далекий от того, что долгие годы доминировал в советской историографии. В ней принадлежность к правым, особенно крайне правым, чаще всего ассоциировалась с решительной защитой правительственного курса, самодержавия, и шире — статус­кво. Нельзя сказать, чтобы постсоветская историография существенно скорректировала эту установку в содержательном отношении. Скорее поменялись термины и знаки. Неблагозвучные «реакционеры» превратились в респектабельных «консерваторов», тогда как превозносимые прежде «революционеры» стали достойными осуждения «мятежниками» и «бунтовщиками»[3].

Дневник Б. В. Никольского наглядно демонстрирует несостоятельность как традиционной советской трактовки, так и ее постсоветской альтернативы: реальная картина политических симпатий и антипатий ее видного представителя оказывается намного сложнее.

Никольский, безусловно, ассоциирует себя с консервативным идейно­политическим полем. Он демонстрирует знакомство с сочинениями отечественных и зарубежных консервативных идеологов и публицистов — К. П. Победоносцева, К. Н. Леонтьева, Э. Доде, Э. Берка, Ж. де Местра и выражает свое согласие с ними (Т. 1. С. 171, 499; Т. 2. С. 137, 173, 250, 259). Никольский полностью разделяет ключевые постулаты консервативного мировоззрения. Он видит источник творческого начала не в человеке, но в Боге (Т. 1. С. 174). Автор — убежденный сторонник социального неравенства. «Погибель современных государств — в эгалитарности. Все должны быть равны перед законом: но из этого никоим образом не выходит, чтобы все законы для всех должны быть одни. Это безумие. Дворянству, т. е. служилому сословию — свое, свободным профессиям — свое, купечеству — свое, духовенству — свое, военным — свое, мещанству — свое, фабричным — свое, прислуге — свое, студентам — свое» (Т. 1. С. 499).

По Никольскому, власть может распространяться только сверху вниз. Источник власти — Бог, чьим представителем является монарх. «Царь — мандатарий божий. <…> От монарха идет лестница мандатов. У царя мандатарии только министры, да губернаторы. У них уже мандатарии — директора и т. п.» (Т. 1. С. 255). Из этого следует, что единственно возможная форма власти в России — самодержавие. «Быть или не быть России, быть или не быть самодержавию, — одно и то же. <…> самодержавие до такой степени является сущностью нашего строя, нашей жизни, что не только мы, но даже иностранцы иначе и не могут себе вообразить Россию, как самодержавной» (Т. 2. С. 48). Даже летом 1917 г. он ждет «второго пришествия» самодержавия. «Возрождение пойдет новым собиранием растерзанного братьями­предателями на части Ивана­Царевича. <…> Монархия сложится, но не разом, и династия будет, но тоже не разом и не одна» (Т. 2. С. 308).

Не только демократические институты, но и любая инициатива снизу вызывает у него недоверие. Его смущает патриотический подъем июля 1914 г.: «Что касается манифестаций, то к ним я равнодушен. Это все бутафория» (Т. 2. С. 195). В мае 1918 г. Никольский обнаруживает сходство между черносотенными организациями и большевистскими Советами. «“Совдепы” <…> это отделы Союза русского народа, только из большевиков, но последнее — деталь: главное — пугачевщина, грабеж, воровство и жульничество…» (Т. 2. С. 383).

Бороться с либералами и социалистами должно, пользуясь своей монополией на насилие, государство (Т. 1. С. 475). Убитому финляндскому генерал­губернатору Н. И. Бобрикову он советует найти «преемника более крутого» (Т. 2. С. 18). Его пугает воззвание Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича «К полякам!», обещавшего автономию Польше после победы над Германией и Австро­Венгрией: «Что же касается воззвания к полякам, то оно меня тревожит. <…> Ох, делатели весны, будьте вы прокляты на все роды и роды!» (Т. 2. С. 198).

Очевидно, именно неприязнь к компромиссам и реформам обусловливает негативное отношение Никольского к Франции и Великобритании, сохраняющееся даже в период Первой мировой войны (Т. 2. С. 201–202). США также не вызывают у него позитивных эмоций (Т. 1. С. 212; Т. 2. С. 27). Куда более лояльное отношение Никольский демонстрирует к Германии (Т. 2. С. 27). Даже весной 1918 г. он полагает, что та заинтересована в наведении в России порядка, тогда как Англия и Франция предпочитают «углубление революции» (Т. 2. С. 375).

Последовательно отстаивая самодержавие как принцип, Никольский сомневается в адекватности Николая II роли самодержца. В мае 1897 г. он пишет, что царь «непроходимо глуп», а годом позже выражает опасения, как бы тот, в отличие от Александра III, не бросился завоевывать общественную популярность (Т. 1. С. 74, 174). С течением времени отношение Никольского к монарху не становится почтительнее. В период Первой мировой войны он иронически именует его «обожаемым полковником» (Т. 2. С. 195, 219, 232). Достается от него и императрице. Никольский упрекает ее в «эротоманстве» и даже допускает причастность «полковницы» к шпионажу (Т. 2. С. 71, 245).

Никольский порицает высших бюрократов, резко отзываясь и об отдельных министрах (в том числе об обычно симпатичных правым Л. А. Кассо и Н. А. Маклакове) и о правительстве в целом. «Безумное сборище глупых, трусливых, бездарных и ничтожных людей, что могут они делать, кроме сеяния анархии?» — пишет он о Совете министров в сентябре 1916 г. (Т. 2. С. 275). Не больше доверия и симпатии вызывают у Никольского правые политики. А. И. Дубровин, хотя и кажется лучше Н. Е. Маркова и его сторонников, все равно характеризуется как «противное, грубое животное» (Т. 2. С. 65, 115).

Дневник наполнен эсхатологическими ожиданиями. Уже в мае 1905 г. Никольскому кажется, что наступил «конец той России, которой я служил, которую любил, в которую верил» (Т. 2. С. 59). В 1912 г. он восклицает: «Боже, Боже мой, какой ужас жить в царствование Николая II­го…» (Т. 2. С. 7). А в начале 1916 г. признается: «Я верю в победу, но я не верю в будущее» (Т. 2. С. 235). Февраль 1917 г. полностью подтверждает прежние опасения: «Переворот совершился, династия кончена и начинается столетняя смута, если не более, чем столетняя. Ведь в лице нашей Империи умирает Восточно­римская империя» (Т. 2. С. 280).

О восстановлении «старого режима» после февраля 1917 г. Никольский не помышляет. На повестке дня оказывается гораздо более скромная задача — выжить. Он просит В. Н. Коковцова помочь перебраться ему в Америку (Т. 2. С. 282–283). И даже предлагает свои услуги Временному правительству (Т. 2. С. 285). Не сочувствуя свергнутому монарху, Никольский признает, что крах самодержавия означает и его личный крах. «Я сегодня дошел до такого состояния, что готов плакать. Подумайте, что я переживаю: в религиозном отношении — поругание моей веры, унижение церкви; в государственном отношении — полный упадок военной мощи, расчленение на кусочки, грозный враг у порога столицы, полный ущерб всему русскому, в политическом отношении полное крушение того строя, которому я отдал себя, свои силы, свою семью, свою удачу; в смысле призвания — полная невозможность быть прочитанным или выслушанным в науке, словесности, где бы то ни было; в смысле житейского успеха — полный тупик и неизвестность; в смысле существования — нищета и невозможность прокормить семью. <…> Бог мне свидетель, что я не сдамся, не паду духом, не сложу рук и буду жить, пока [не] убьют или умру. Если так суждено, чего же метаться?» (Т. 2. С. 286). Приход к власти большевиков это настроение усугубляет: «Сейчас я еще не сломлен, еще не трус, но во мне, хуже всякой старости, леденящая скорбь за униженную, опозоренную Россию. Прожить 47 лет в незыблемом убеждении, что Россия — незыблема, неколебима, нерушима, что перед нею — сияющая вечность, бесконечные победы, что все личное вздор перед этим будущим, питать эту веру до конца, до сей минуты не поколебленной, и видеть Россию поруганной, оплеванною, преданною, битою, ведомою на позорное распятие и быть бессильным помочь ей хотя бы гибелью своей и всей семьи своей» (Т. 2. С. 320).

Пожалуй, лишь в дни корниловского выступления, да и то совсем ненадолго, возникают надежды на лучшее (Т. 2. С. 312–313). Любопытно, что нещадно критикуя большевиков, Никольский признает их превосходство над оппонентами. «Большевики пищат все больше, но кому от этого лучше? Никому. Я злобы к ним не питаю. Не говоря о личностях и личной честности, это единственные политически честные люди за все время революции. Они беспомощны, бессильны, жалки, но они верны себе. Они не лгали политически. Ну, а что между ними жуликов не меньше, если не более, чем между другими, — так разве это удивительно?» (Т. 2. С. 454).

Перспективу возрождения страны он связывает с «новыми вождями», беспощадным террором и полным разрывом с недавним прошлым. В стихах он взывает к «нещадному ангелу истребленья»: «Рази без счета и предела, / Чтоб ни одна не уцелела / Преемства гибельного нить. / Виновны все, — не знай пощады / Равны невежды, мудрецы, / Равны пророки, верхогляды, / И звездочеты, и слепцы, / Да не останется избавлен, / Кто старым ядом был отравлен, / Кто был и рвался быть вождем, / Да истребится род лукавый / И мы пределы древней славы / С вождями новыми вернем» (Т. 2. С. 387–368).

Опубликованный источник, как документ интимный, отражает не только мысли автора, но и особенности его личности. Дневник демонстрирует поразительное самомнение Никольского, граничащее с нарциссизмом. Некоторые пассажи производят прямо­таки комическое впечатление. Чего стоит хотя бы рассуждение о внешности маленького сына: «Лицом — все говорят — в меня. Я всем говорю, что верю этому, ибо все восхищаются его красотою» (Т. 1. С. 126). Его статья производит «огромное впечатление» (курсив наш. — М. Л.) (Т. 1. С. 418). Нравится он себе и как преподаватель: «Мои практические занятия — лучшие в университете, мой курс — безусловно лучший из всех читаемых теперь публичных курсов…» (Т. 1. С. 531). Весьма высоко оценивает автор дневника себя и в качестве политика. 6 июля 1907 г. он записывает: «Я чувствую, что сыграл роль. Я силою воли и силой убеждения одухотворил слепой отпор. И непосредственно я этого не смог бы сделать; но я поил вином идейной воли тех, кто оставался тверд и верен. Это мне удалось. Перелом совершился» (Т. 2. С. 65.)

Даже крах всего дорогого Никольскому не избавляет его от комплекса превосходства. По поводу своей попытки выпросить субсидию у большевистского наркома просвещения А. В. Луначарского, он с удовлетворением констатирует: «Я был учтив, холоден, строг, ясен и краток» (Т. 2. С. 334). Летом 1918 г. Никольский восхищается плодами собственного поэтического творчества. «Весь день обдумывал и чистил моего “Патриция”. Хорошее стихотворение, верьте мне. Его в школах будут учить, как классически­образцовое. Моя поэзия, с ее терпким мужеством и силою, свое дело сделает» (Т. 2. С. 400).

Автор неизменно снисходителен к собственным слабостям, которые признает, но считает извинительными: «Несомненно, мои лекции развивают; но научно они ниже всякой критики. Я не в состоянии читать под конец года без конспектов, а между тем конспектов у меня нет, а готовиться к каждой лекции — никаких сил не хватит» (Т. 1. С. 560). Очевидные отступления от моральных норм провозглашаются неизбежными, вполне в духе сформулированной веком позже максимы: «Не мы такие. Жизнь такая». «Я хитрю, я рассчитываю, я соображаюсь с людскими пороками и людской глупостью, потому что я должен жить…» — уверяет Никольский в августе 1913 г. (Т. 2. С. 145). А в ходе начавшейся революции своей главной задачей провозглашает собственное выживание: «Для отдельного человека, для личной инициативы сейчас еще места нет. Надо ждать. Кто останется жив и дождется — ему и книги в руки» (Т. 2. С. 313).

Вновь и вновь Никольский возвращается к необходимости попросту пережить трудные времена. «Надо ждать: вот и вся мудрость. Убогая мудрость, — но как же быть? А до тех пор надо есть и пить» (Т. 2. С. 337). С 1918 г. тема сохранения физических сил, поиска хлеба насущного, постоянно выходит на первый план. «Теперь ешь там, где прежде люди пили. Это единственное, чем можно поднять в себе дух» (Т. 2. С. 377). «Голоданье сказывается глубокой слабостью. Сил нет», — замечает Никольский в июле 1918 г. (Т. 2. С. 415).

Новые, печальные для автора, события и обстоятельства заметно расширяют круг его контактов и делают более лояльным к окружающим. В январе 1918 г. под впечатлением бесед с Е. В. Тарле он так описывает свое отношение к историку: «Я постепенно его начинаю прямо любить. Это ограниченный, легкомысленный, не достоверный ученый, но не лишенный ни ума, ни способностей, а по душе — добрый и хороший человек. Жид, конечно, — но уж этого ничем не поправишь… А в душе у него много хорошего и не­жидовского» (Т. 2. С. 325). Хвалит он и автора геополитических сочинений А. Е. Вандама: «Очень умный человек… Очень умный и глубокий… Вот естественный член Государственного совета новой России, переболевшей большевизмом» (Т. 2. С. 368).

Вообще, создается впечатление, что на фоне происходящей в стране катастрофы, житейских неудач у Никольского ослабевает склонность к самолюбованию и презрению к людям. Текст, начинающийся как записки весьма высокомерного и полного надежд 25­летнего молодого человека, превращается в летопись осознавшего ограниченность собственных возможностей обреченного, уже не рассчитывающего выбраться из неодолимого потока. И хотя последняя запись датирована началом сентября 1918 г., и Никольскому остается еще девять месяцев до ареста и расстрела, такое развитие событий кажется необратимым.

Подготовившие издание сотрудники Государственной национальной библиотеки Д. Н. Шилов и Ю. А. Кузмин проделали огромную работу, собрав дошедшие до нас фрагменты дневника, хранящиеся в РГИА и ГАРФ. Издание снабжено основательным справочным аппаратом, составляющим более двухсот пятидесяти страниц. Благодаря усилиям петербургских историков их коллеги получили возможность познакомиться с одним из самых ярких эго­документов рубежа XIX–ХХ вв., помогающим более адекватно судить не только о событиях той эпохи, но и об отношении к ним российского правого интеллектуала.

Библиографический список

Деятели 1989 — Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989.

Дякин 1988 — Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. Л., 1988.

Кирьянов 2003 — Кирьянов Ю.И. Русское собрание, 1900–1917. М., 2003.

Никольский 2009 — Никольский Б. В. Сокрушить крамолу. М., 2009.

Правая Россия 2015 — Правая Россия. Жизнеописания русских монархистов начала ХХ в. / сост. А. А. Иванов, А. Д. Степанов. СПб., 2015.

Святые черносотенцы 2011 — Святые черносотенцы. Священный Союз Русского Народа / сост., вступ. и биогр. ст., комм. А. Д. Степанова, отв. ред. О. А. Платонов. М., 2011.

Стогов 2008 — Стогов Д.И. Никольский Б.В. // Черная сотня. Историческая энциклопедия (1900–1917). М., 2008.

Стогов 2010 — Стогов Д.И. Никольский Б.В. // Русский консерватизм середины XVIII — начала ХХ века / отв. ред. В. В. Шелохаев. М., 2010.

Стогов 2012 — Стогов Д. И. Черносотенцы. Жизнь и смерть за великую Россию. М., 2012.

Стогов 2015 — Стогов Д. И. Патриот Земли Русской. Борис Владимирович Никольский (1870–1919) // Правая Россия. Жизнеописания русских монархистов начала ХХ века / сост. А. А. Иванов, А. Д. Степанов. СПб., 2015.

«The great upheaval» as seen by a right intellectual:
Notes in the margin of the Boris Nikolsky

Rev.: Nikol’skii B. V. Dnevnik, 1896–1918 / izd. podgot. D. N. Shilovym, Iu.A. Kuz’minym. V 2 t. SPb.: Dmitrii Bulanin, 2015. T. 1. 704 s.; T. 2. 656 s.

Lukyanov Mikhail N. — doctor of historical sciences, professor of the modern history of Russia, Perm State University (Perm)

References

Deiateli SSSR i revoliutsionnogo dvizheniia Rossii. Entsiklopedicheskii slovar’ Granat. Moscow, 1989.

Diakin V.S. Burzhuaziia, dvorianstvo i tsarizm v 1911–1914 gg. Leningrad, 1988.

Kir’ianov Iu.I. Russkoe sobranie, 1900–1917. Moscow, 2003.

Nikol’skii B.V. Sokrushit’ kramolu. M., 2009.

Pravaia Rossiia. Zhizneopisaniia russkikh monarkhistov nachala XX v. / sost. A. A. Ivanov, A. D. Stepanov. St. Petersburg., 2015.

Sviatye chernosotentsy. Sviashchennyi Soiuz Russkogo Naroda / sost., vstup. i biogr. st., komm. A. D. Stepanova, otv. red. O. A. Platonov. Moscow, 2011.

Stogov D. I. Nikol’skii B.V. // Chernaia sotnia. Istoricheskaia entsiklopediia (1900–1917). Moscow, 2008.

Stogov D. I. Nikol’skii B.V. // Russkii konservatizm serediny XVIII — nachala KhKh veka / otv. red. V. V. Shelokhaev. Moscow, 2010.

Stogov D.I. Chernosotentsy. Zhizn’ i smert’ za velikuiu Rossiiu. Moscow, 2012.

Stogov D. I. Patriot Zemli Russkoi. Boris Vladimirovich Nikol’skii (1870–1919) // Pravaia Rossiia. Zhizneopisaniia russkikh monarkhistov nachala XX veka / sost. A. A. Ivanov, A. D. Stepanov. St. Petersburg, 2015.

 

 

[1]© Лукьянов М. Н., 2017

Лукьянов Михаил Николаевич — доктор исторических наук, профессор кафедры новейшей истории России, Пермский государственный университет (Пермь); mloukianov@gmail.com

1 Судя по именному указателю, Никольский был упомянут в тексте 50 раз (!). См.: (Кирьянов 2003: 349).

 [2] См., например: (Стогов 2008: 344–349; 2010: 313–316; 2012: 303–366; 2015: 521–537). Под редакцией Стогова вышел и сборник сочинений Никольского, включающий в себя не только выдержки из переписки и дневника, но и стихи, литературоведческие тексты, публичные выступления. См.: (Никольский 2009).

 [3] Появились книги, названия которых в советскую эпоху были бы восприняты не иначе, как оксюморон. См., например: (Святые черносотенцы 2011).

 

204