Лукин П.В., Пчелов Е.В. Как рецензент не раскрыл тему. О рецензии Л.А. Кацвы

Лукин П.В., Пчелов Е.В. Как рецензент не раскрыл тему. О рецензии Л.А. Кацвы // Историческая Экспертиза. № 1. 2016. С. 82-109.

Автор рецензии выбрал очень своеобразную риторическую стратегию. Больше всего она напоминает так называемую амальгаму, изобретённую во времена якобинского террора, а затем активно использовавшуюся и в другие идеологически озабоченные эпохи. Вот, например, на один процесс выводят людей, уличённых в предательстве или шпионаже, нескольких оппонентов режима, а также ряд лиц, которые случайно рядом оказались. Выносится решение, что «все они, как минимум, нуждаются в серьезной доработке», точнее, все оказываются виновными в предательстве и шпионаже и отправляются на переработку (гильотину). Пламенные французские революционеры (и их последователи в других странах, в том числе в России) ставили именно такую цель: прикрываясь обвинениями в тех или иных преступлениях, расправиться с оппонентами, политическими конкурентами и вообще со всеми, кто, по какой-­либо причине, им не нравится. Какое это отношение имеет к рецензии Л.А. Кацвы на опубликованные учебники? Самое прямое.

Вот, например, рецензент возмущается тем, что «два из трёх учебников» удревняют историю славян до эпохи греко­персидских войн и Александра Македонского[2]. Но в нашем же учебнике ничего подобного нет! Формально автор это признаёт, но почему­то не отмечает, что в учебнике издательства «Русского слова» сложный и запутанный вопрос о прародине и происхождении славян изложен корректно, и переходит сразу к следующему сюжету. А там — как кажется Л.А. Кацве — есть повод покритиковать и учебник «Русского слова». Таким нехитрым, но эффективным способом создаётся упомянутая выше амальгама, и у неискушённого читателя невольно складывается впечатление, что «дыма без огня не бывает», и если в нашем учебнике, может быть, и нет «грубой фальсификации истории», то по существу он — такой же «плохой», как и другие.

Обратимся, однако, непосредственно к критическим замечаниям Л.А. Кацвы. Тут мы, не являясь методистами, будем рассматривать только замечания, относящиеся собственно к содержанию учебника, т. е. к истории Руси и русских земель до начала XVI в. Прежде, однако, охарактеризуем некоторые методические приёмы самого рецензента. Поскольку материала для содержательной критики у него набралось не очень много, то в ход пошли следующие беспроигрышные «аргументы».

  1. «Тема не раскрыта». Полагаем, многим знаком этот немудрящий критерий, с помощью которого, можно разгромить абсолютно любое произведение обобщающего или учебного характера. «Как же вы могли не написать о том-­то и том-­то? Ведь это же ТАК важно!», — раздаётся возмущённый глас, и неискушённый (но доверчивый) читатель тоже готов возмутиться. «Таким важным» может быть всё, что угодно, например, одна из бесчисленных княжеских междоусобиц эпохи раздробленности или детали каких-­то походов русских князей. Разумеется, набор «такого важного» у каждого специалиста, учителя истории, краеведа, просто любителя истории — свой. В зависимости от собственных научных интересов, политико­идеологических взглядов, места проживания, этнической и религиозной принадлежности, личных вкусов. Между тем объём учебника строго ограничен, а его содержание чётко определено рамками Историко­культурного стандарта. Нам постоянно приходится сталкиваться с такого рода претензиями, и всегда они носят взаимоисключающий характер. В более чем тысячелетней русской истории огромное множество «таких важных» событий и явлений, и вместить их все в школьные учебники решительно невозможно. Рецензенту следовало бы сосредоточиться на том, в какой мере изданные учебники отражают утверждённый Историко­-культурный стандарт, но как раз этого он и не делает.
  2. Методы полемики, которые высмеявший их Карел Чапек назвал «Testimonia» и «Quousque». Речь идёт о ссылках на «авторитеты» или просто о фразах типа «как всем известно» или «давно доказано, что…» без подкрепления их серьёзными аргументами, а главное — при отсутствии знания историографического контекста, особенно современного. Между тем, никакое отдельно взятое мнение (даже уважаемого историка), никакая концепция (даже если она очень нравится рецензенту, или, допустим, отстаивается его кумирами, друзьями или соавторами), не могут быть представлены в учебнике в качестве истинных, если они не признаны исторической наукой, или если против них выдвинуты серьёзные, аргументированные возражения, в свою очередь неопровергнутые. В противном случае в учебники проникнут субъективные суждения, ошибочные представления, устаревшие концепции или просто вкусовщина.
  3. «Двойные стандарты» (или «готтентотская мораль»). Здесь всё просто: у меня (или у «наших») украли корову, это плохо, безнравственно и ужасно аморально. Я (или «наши») сделали то же самое — это очень морально, нравственно, в лучшем случае допустимо. Когда надо, рецензент надевает на себя сияющие ризы поборника строжайшего научного ригоризма и противника идеологизации истории. Что ж, согласимся с ним в этом. Мы писали учебник, стараясь исходить из принципов научной объективности и непредвзятости, основываясь только на фактах и положениях, подтверждённых данными достоверных источников. Но что это? Когда надо, рецензент снимает ризы и надевает совсем другой костюм. Оказывается, например, что «неправильные» факты, даже если они подтверждаются достоверными источниками, упоминать не надо, потому что это противоречит, например, воспитательной функции учебника. Или потому что при их упоминании не очень нравящиеся автору те или иные аспекты духовной жизни людей прошлого займут слишком много места.

Вот вкратце три метода, с помощью которых Л.А. Кацва анализирует текст нашего учебника и находит в нём, как и в других рассмотренных им учебниках, «небрежные формулировки», «устаревшие сведения» и «прямые ошибки». Иногда этих методов оказывается недостаточно, и тогда рецензент прибегает к натяжкам и искажениям позиции авторов. Чтобы эти утверждения не остались голословными, разберём теперь в соответствии с хронологией абсолютно все конкретные замечания, сделанные по адресу учебника «Русского слова».

  1. Восточные славяне в древности. По мнению рецензента, авторы «не ставят» вопроса о сопоставлении древних славян и германцев. Здесь мы имеем дело с натяжкой, искажением, а также с двойным стандартом. Во­первых, авторы такой вопрос ставят. На с. 33–34 формирование государственности у славян сопоставляется с аналогичным процессом именно у германцев. На с. 32 задан вопрос, призывающий школьников сопоставить языческие верования славян и германцев, причём именно с акцентом на поиск общих черт. Характеристика же варварского общества в целом, на примере германцев известного неизмеримо лучше, чем на примере славян, — задача, разумеется, учебника по всеобщей истории, повторы здесь излишни. Двойной стандарт здесь присутствует подспудно: имеется призыв к сопоставлению с древними германцами, но дальше сопоставление с западными славянами критикуется (см. ниже).

В учебнике «не объясняется, почему продвижение славян представляло собой мирную колонизацию, а не завоевание». Здесь используется метод quousque и отчасти — искажение. Строго говоря, мы не знаем, как именно происходило расселение славян, и до какой степени бесконфликтными были их отношения с финно-­угорскими этническими общностями. Именно поэтому в учебнике об этом сказано достаточно общими словами. Любовь рецензента — как профессионального учителя, а не учёного — к «объяснениям» понять можно, но в данном случае (как и во множестве других) подробное и однозначное объяснение будет a priori ошибочным. В частности, нам самим было бы интересно узнать, какова была плотность населения в Восточной Европе в VIII–IX вв. (этот фактор рецензент считает необходимым упомянуть). Если у Л.А. Кацвы есть конкретные данные на этот счёт, пусть поделится ими. Впрочем, в учебнике указано, что восточные славяне расселялись на очень большой территории (с. 25), из чего вполне можно сделать вывод о том, что на этой территории всем хватало места.

Как именно выглядело подсечно-­­огневое земледелие в догосударственную эпоху, в деталях, естественно, неизвестно. Эта система земледелия реконструируется по более поздним, в том числе этнографическим данным. Вот как она выглядела на Вологодчине в XIX в.: «Для начала выбирался участок для подсеки — “новина”, как ее называли крестьяне. Обычно это был смешанный лес с преобладанием березы и осины. Выбрав место, полесовщики сводили крупный лес (часто просто подрубали и оставляли на корню) и кустарники, вывозя с подсеки лишь строевые деревья. Сучья, жердняк, пни, а также лиственные деревья оставляли до следующего лета, когда это сжигали. На следующий год с “паленины” горелые деревья убирали и проводили легкое боронование лесной подстилки — “смык”»[3]. Всё это более или менее точно соответствует описанию подсечно­огневого земледелия восточных славян в учебнике «Русского слова» на с. 28. Вероятно, следовало бы выразиться несколько точнее, но суть дела в учебнике отражена верно. В рецензии, следовательно, в данном случае применены методы: тема не раскрыта; натяжки и искажения. Сделано одно дельное замечание непринципиального характера, которое можно учесть при редактировании текста.

По мнению Л.А. Кацвы, «не указываются ни причины» перехода от подсеки к пашенному земледелию, «ни столетия, когда он совершился в тех или иных регионах». Это эталонный пример метода «тема не раскрыта». Дело в том, что тема эта очень сложна в связи с почти полным отсутствием данных. Даже о времени перехода к трёхполью, который происходил в более позднее время, шли дискуссии (История крестьянства в Европе 1986: 24–26). Ясно только то, что подсека и перелог в целом древнее пашенного земледелия, что и сказано в учебнике. Любое уточнение (или, как любит выражаться рецензент, «объяснение») тут приведёт к фантазированию и ни на чём не основанным предположениям. Что касается рекомендации осветить этот переход «в тех или иных регионах», то это потребовало бы превращения школьного учебника в серию научных монографий. В некоторых регионах, как уже говорилось, подсека существовала и в XIX в. Данное явление не разбирается детально даже в современном учебнике для исторических факультетов университетов, вышедшим под редакцией такого крупного специалиста по аграрной истории, как Л.В. Милов[4].

  1. Славянское язычество. Считался ли Перун «главным богом восточных славян» (учебник, с. 30)? Здесь критика Л.А. Кацвы полностью основана на методе quousque. Вопреки рецензенту, «большинство исследователей» вовсе не сходится на том, что у восточных славян не было главного бога (не говоря уже о том, что научные вопросы большинством голосов не решаются). Давняя догадка Е.В. Аничкова, популяризированная Б.А. Рыбаковым и дополненная им рассуждениями о древнем славянском боге Роде, якобы заменённом Перуном (Рыбаков 1987: 436–437; 1994: 417–420), учёными — авторами наиболее авторитетных в европейской историо­графии трудов о славянском язычестве ни в коей мере не разделяется. Перун признаётся ими как раз главным, а то и единственным «настоящим», богом восточных славян (Ловмянский 2003: 83–104; Gieysztor 2006: 85–130). Опровержению теории о позднем возникновении культа Перуна и его связи исключительно с князем и дружиной посвящён специальный раздел полемического труда Л.С. Клейна, который так и называется: «Главный из богов» (Клейн 2004: 219–248).
  2. Социальный и политический строй восточных славян. Рецензент сетует на то, что в учебнике не рассматривается «характер славянской общины в докняжескую эпоху» Между тем не только характер, но и сам факт существования крестьянской общины у древних славян (как иу других варваров), проблематичен. В данном случае Л.А. Кацва, видимо, ориентируется на традицию советских учебников по истории России, где про общину говорилось много, но главным образом на основании не источников, а произведений классиков марксизма-­ленинизма. Прежде всего речь идёт о «Происхождении семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельса, который, в свою очередь, сам с раннесредневековыми источниками не работал, а ориентировался на немецкую общинную теорию (в основном на работы Г.Л. Маурера) — устаревшую уже в середине XX в. (Гуревич 2007: 9–10, 21–22, 41–43). В реальности никаких конкретных данных не то что о восточнославянской, но даже о древнерусской общине домонгольского времени просто не существует. Часто использующиеся для её описания упоминания в «Правде Русской» о верви неоднозначны и могут интерпретироваться по-­разному (Фроянов 1999: 22–32). Поэтому рассуждать в учебнике о каком-­то «переходном характере общины» (от чего к чему?) просто бессмысленно. Никакого конкретного содержания такие рассуждения иметь не будут.

Сопоставление Руси с Польшей и Чехией, по мнению Л.А. Кацвы, бьёт «мимо цели». Двойной стандарт: сопоставление восточных славян с германцами не бьёт мимо цели (а бьёт прямо по ней), сопоставление же Руси с близкими ей в социально­-экономическом отношении западно-славянскими государствами[5] почему­-то бьёт мимо цели. Если речь идёт о том, что в школьном курсе всеобщей истории средних веков история южных и западных славян не занимает достойного места, то этот вопрос должен быть решён в ходе работы над историко­-культурным стандартом по всеобщей истории, которая, насколько нам известно, в настоящее время ведётся.

  1. Русь первых князей. Л.А. Кацва возражает против понятия «держава» применительно к этому периоду. «Держава», как нам сообщает словарь Ожегова, это большая и мощная страна. Была ли таковой Русь, если имела возможность воевать с могущественной империей ромеев и одерживать победы? Вопрос представляется излишним. А вот уверенность рецензента в том, «что отношения славян и Византии походили на отношения варваров III–V вв. с Римской империей», основано на ошибочных представлениях о характере социально­экономического и политического строя как варварских обществ, так и Руси X в. При всех архаических элементах, которые сохранялись в «державе Рюриковичей», она типологически должна сопоставляться прежде всего с Польшей Пястов, Чехией Пржемысловичей и Венгрией Арпадов, но не с сегментарными «племенными» структурами варваров-­германцев (Modzelewski 2004: 435–454, passim.). Типологическим соответствием последних являются восточно-славянские «племенные» общности. Если учебник помешает осознанию этих ошибочных аналогий, здесь следовало бы видеть его заслугу.

Рецензент считает, что повешенный, по летописному преданию, на вратах Царьграда Олегом щит был символом не победы, а примирения, и об этом надо обязательно сообщить в учебнике. Главное же, о чём следует сообщить в учебнике, — это то, что этот рассказ, как и ряд других подобных повествований Начального летописания, — прежде всего, легендарен. И об этом в учебнике сказано вполне определённо (с. 44). В связи с этим вопрос о том, что «на самом деле» подразу­мевал Олег, вешая щит, вряд ли имеет смысл. Тем не менее, в летописи прямо сказано, что русский князь «повѣси щит свои въ вратех, показуа побѣду (курсив наш. — П.Л., Е.П.)»[6]. «Показати побѣду» — это именно засвидетельствовать победу, а не что­то ещё. Дело в том, что это выражение не единично. После окончательного поражения, нанесённого Святополку Окаянному, Ярослав Мудрый, согласно летописи, «сѣде Кыевѣ, утеръ пота с дружиною своею, показавъ побѣду и трудъ великъ»[7]. Понятно, что Ярослав не собирался примиряться со своим злейшим врагом, и речь идёт о том, что вокняжение в Киеве стало итогом и свидетельством его победы. То же самое летописец хотел сказать и про щит на вратах Царьграда. Замечание Л.А. Кацвы о неких историках, которые «давно указывают», в действительности относится только к одному историку — И.Н. Данилевскому, и «указывает» он на это не давно, а относительно недавно (Данилевский 1997). Но дело не в этом — И.Н. Данилевский, автор спорной интерпретации этого летописного рассказа, не несёт ответственности за безосновательные инвективы Л.А. Кацвы.

Применительно к Руси X в. говорить о её единстве, вопреки рецензенту, вполне допустимо; она отнюдь не представляла собой «союза племенных союзов». Последний термин и в целом неудачен (восточнославянские общности не были, строго говоря, ни племенами, ни племенными союзами (Горский 2012: 32–48)). Тем более не было «племенным союзом» государство Рюриковичей, управлявшееся не племенной знатью, а княжеско­дружинной элитой, значительная часть которой была вообще неславянской по происхождению (это мы хорошо знаем по таким достоверным источникам, как договоры Руси с Византией). Единство Руси вполне могло быть нарушено: летопись прямо сообщает о случаях отложения восточнославянских общностей (в том числе и тех же древлян) от Киева[8]. Если доверять летописному преданию о сватовстве древлянского Мала к Ольге, то оно говорит не о стремлении Мала вокняжиться в Киеве (и стать новым киевским князем), а наоборот, о том, что в случае такого брака Ольга должна была оставить Киев и отправиться в Древлянскую землю[9]. Здесь рецензентом применён метод quousque, причём одновременно проявлено слабое знание источников и историографии вопроса.

Говоря о полюдье, рецензент ставит в вину авторам то, что они не сообщают об одной из целей этого явления: «таким образом данникам регулярно демонстрировалась мощь княжеского войска». Между тем никаких упоминаний такого факта источники не содержат, в то время как сбор дани, разумеется, в них чётко отражён. Было ли войско, с которым отправлялся в полюдье князь, «мощным» (напоминавшим скорее армию, а не княжескую дружину?) — предоставим доказать Л.А. Кацве.

Много замечаний возникло у рецензента в связи с походами Святослава. То, что целью Святослава Игоревича в борьбе с Хазарским каганатом было установление контроля над торговыми путями и утверждение власти Руси над теми восточнославянскими общностями, которые ранее подчинялись хазарам, — общее место в историографии, причём не только в отечественной, но и в зарубежной, см. напр. (Франклин, Шепард 2009: 232–234). С чем тут спорит Л.А. Кацва, непонятно. Что касается печенегов, то отношения между ними и Русью при Игоре и Святославе были неоднозначными, есть данные о союзе с ними в этот период (Пашуто 1968: 107–108). В какой степени русский князь просчитался, недооценив печенежскую угрозу, и было ли более правильным решением сближение с Хазарией, вопрос сложный. Подобный геополитический анализ к тому же вряд ли доступен ученикам 6­го класса. Оценка в рецензии Святослава как византийского наёмника и типичного викинга (в связи с его действиями в Дунайской Болгарии) упрощённа. Несмотря на византийское финансирование, он преследовал на Дунае собственные стратегические цели, а вовсе не просто искал «где лучше» (Пашуто 1968: 69–73; Франк­лин, Шепард 2009: 234–238). В связи с этим кажется также упрощённой оценка походов Святослава для Руси как «бесполезных» (со ссылкой на авторитет С.М. Соловьёва), данная Л.А. Кацвой.

Хотя в целом, возможно, о причинах внешнеполитической активности Святослава в учебнике имело бы смысл сказать поподробнее, критика и тут в основном построена на приёмах «тема не раскрыта» и quousque.

  1. Крещение Руси. Рецензент верит в некую логику «развития религиозных представлений человечества» и, вырывая цитату из контекста, осуждает учебник «Русского слова» за то, что там якобы отсутствует «правильная» трактовка. В действительности, вопреки утверждениям Л.А. Кацвы, в учебнике прямо сказано, что важнейшей причиной Крещения Руси было то, что соседние государства уже отказались от язычества (с. 53). Факт существования языческих монархий авторам хорошо известен, но дело в том, что языческие славянские «племенные» культы не стали объединяющим фактором не только на Руси, нои в других славянских «политиях». Почему, — другой и сложный вопрос, но это — реальность. Славянские языческие народы (и не только славянские, но и балтские, в частности пруссы) в эпоху Средневековья просто перестали существовать под давлением своих соседей. Что касается монотеизма, то он идеально соответствовал единоличной власти князя.

Рассуждения же о некоей «логике развития» вызывают недоумение. Ещё не так давно эта логика состояла в том, что изначально безрелигиозное человечество по мере развития производительных сил и нарастания классовой дифференциации подпало под влияние «опиума для народа», формы которого определялись социально­экономическим «базисом». В перспективе религия, по той же «железной» логике, должна была отмереть. Обоснованность этой логики может теперь оценить каждый, включив телевизор или открыв новостной сайт в интернете. Относительно истории религий существует множество концепций (например прамонотеизма с принципиально иной логикой, в рамках которой язычество рассматривалось как отклонение от первоначального, пусть и примитивного, но «чистого» монотеизма). Вера рецензента в некую общепринятую «логику» развития религиозных идей представляет собой в лучшем случае историографический курьёз, оставшийся в наследство от эволюционистских представлений XIX в.

Если здесь мы видим довольно прямолинейное использование приёма quousque, то упрёк в том, что авторами учебника не выявлено «причудливое отражение истории» в предании о Крещении Руси, основан целиком на приёме «тема не раскрыта». Чтобы раскрыть это «причудливое отражение» (степень и характер которого — весьма дискуссионны), нужно прежде всего обратиться к летописной текстологии. Насколько шестиклассники способны вникнуть в построения А.А. Шахматова, его последователей и критиков, — вопрос риторический. А без обращения к текстологии разговоры о «причудливом отражении» опять же повисают в воздухе.

  1. Политический строй древней Руси. Пассажи о древнерусском вече в рецензии не могут не вызвать удивления. Приёмы «тема не раскрыта» и quousque явлены здесь в наиболее откровенном виде. Л.А. Кацва сетует, что вопросы о роли веча при Владимире и Ярославе «попросту обойдены», и соглашается с утверждением другого учебника о решающей роли, которую в этот период на вече играла «племенная знать». В действительности, за это время есть только 2 (два) упоминания о вече (997 и 1015 гг.), причём одно из них (под 997 г.) имеется только в «Повести временных лет» и отсутствует в более раннем Начальном своде, отразившемся, по­видимому, в Новгородской первой летописи, т. е. должно датироваться началом XII в. Достоверность его, как любит выражаться рецензент, мягко говоря, сомнительна. Ни в том, ни в другом случае ровным счётом ничего не говорится о «племенной знати» (причислять к ней белгородских «старцев» и «старейшин градских» из рассказа о белгородском киселе не приходится: это были литературные обозначения, тесно связанные с библейской терминологией). Рецензент не потрудился даже поинтересоваться работами на эту тему одного из авторов учебника (не говоря уже о другой литературе) (Zernack 1967: 29–48; Львов 1975: 252; Завадская 1989; Лукин 2004; 2010).
  2. История Бориса и Глеба. Сравним внимательно два текста: 1) «Русская церковь... Бориса и Глеба причислила к лику святых… В Русской церкви их называют страстотерпцами, то есть теми, кто с христианской кротостью, не сопротивляясь злой воле, безропотно принял страдания и смерть. Они исполнили заповедь Христа о непротивлении злу. Почитание страстотерпцев очень характерно именно для русской культуры» (учебник, с. 60). 2) «…авторы зачем­то посчитали нужным отметить, что “почитание страстотерпцев очень характерно именно для русской культуры”, хотя мученики и страстотерпцы глубоко почитаются во всех христианских культурах (курсив и выделение всюду наши. — П.Л., Е.П.)» (рецензия Л.А. Кацвы). Думается, комментарии тут излишни. Речь в учебнике идёт исключительно о страстотерпцах, т. е. святых, пострадавших не собственно за веру, а за евангельскую правду в мирской жизни или просто безвинно, — но не о мучениках вообще. И почитание страстотерпцев действительно особенно — хотя и не исключительно — характерно именно для России (страстотерпцем часто называют св. Димитрия Углицкого, в этом же чине не так давно Русской православной церковью был прославлен последний император со своей семьёй).
  3. Русская Правда и древнерусское право. «Наиболее подробно изложен материал о “Русской Правде” и переходе от кровной мести к вире в учебнике “Русского слова” (с. 63). Но сам этот переход объясняется тем, что кровная месть противоречила христианским нормам. Думается, важнее несовместимость этого обычая с укреплением государства. К сожалению, в учебнике не названы категории зависимого населения и совсем обойдён вниманием вопрос о верви и землевладении». О верви уже говорилось выше. Что имеет в виду автор под «землевладением», не очень понятно. Если речь идёт о так называемом феодальном землевладении, то данных о нём не только в «Правде Русской», но и в других источниках очень мало. Связь запрета кровной мести с христианской этикой бесспорна. Можно вспомнить хотя бы приписываемое летописью Владимиру Святославичу нежелание казнить разбойников или призыв Владимира Мономаха, по инициативе которого редактировалась «Правда Русская», не казнить не только невиновных, но даже и виновных. В обоих случаях мотивировалось это именно христианскими убеждениями. О том, какое отношение имела кровная месть к укреплению (или ослаблению) государства, можно рассуждать. Во всяком случае, Янь Вышатич, расправившийся в XI в. с мятежными волхвами, будучи представителем государства, использовал кровную месть в его — государства — интересах, и это оказался быстрый и эффективный способ устранения неугодных лиц. Но это рассуждения, а об осознании современниками несоответствия легализованного смертоубийства моральным нормам христианства имеются конкретные свидетельства. Если здесь применяется метод quousque, то сетование Л.А. Кацвы по поводу отсутствия в учебнике упоминания категорий зависимого населения представляет собой ещё один пример попытки введения читателя в заблуждение. Действительно, в этом параграфе данные категории не рассматриваются. Зато они характеризуются на с. 72–73, где фигурируют и смерды, и закупы, и даже вервь.
  4. Период «раздробленности». Рецензенту причины распада Древнерусского государства, по­видимому, хорошо известны, и единственную проблему он видит только в том, чтобы «правильно» объяснить их школьникам. Учёные же знают, что самым сложным вопросом в истории (особенно когда дело касается столь глобальных проблем) является вопрос «почему?». Долгое время считалось (по аналогии с Западной Европой), что главной причиной распада Руси стало развитие феодального (вотчинного) землевладения, что привело к тому, что «феодалы», т. е. князья и бояре стали стремиться к автаркии и обособлению от единого центра. Именно такое объяснение дано — судя по рецензии — в одном из альтернативных учебников, и оно признано рецензентом глубоким. В действительности же речь идёт о давно устаревшей концепции, которой не место в современных учебниках. Выяснилось, в частности, что в XI–XII вв. процесс становления вотчинного землевладения только начинался и не мог стать значимым фактором, повлиявшим на распад государства. Гораздо более существенную роль играло стремление местных элит сосредоточить в своих руках поступавшую им часть «централизованного фонда государственных доходов». Об этом идёт речь не только в научной литературе, но и в современном университетском учебнике (автор — Б.Н. Флоря) (История России… 2006: 115–118). О том же самом — но, разумеется, в упрощённой форме — говорится и в нашем учебнике. Хотя, конечно, подмеченные рецензентом стилистические шероховатости следует устранить. В целом замечания Л.А. Кацвы относятся в данном случае к категории quousque.

Далее рецензент заявляет, что в нашем учебнике «рассказ о Владимиро-­Суздальском княжестве <…> предельно поверхностен». Заметим, что «Владимиро-­Суздальское княжество» — термин историографический. В домонгольское время это политическое образование обычно называлось «Суздальской землёй», а понятие «княжество» возникло гораздо позднее (Горский 2008: 20–21; 2014). Территория, на которой была расположена Суздальская земля, — Северо­-Восточная Русь. «Предельно поверхностно» будет любое изложение в любом учебнике, таковы условия жанра, о чём уже говорилось выше (аргумент «тема не раскрыта»). Наверное, о переносе княжеской резиденции из Суздаля во Владимир­-на-­Клязьме, а также о борьбе между «старыми» и «новыми» городами в Северо­-Восточной Руси и можно было бы рассказать подробнее, но для этого пришлось бы чем­то, в свою очередь, пожертвовать. Чем? В общем, это опять же дело вкуса. В Историко-­культурном стандарте освещения данной тематики не предусмотрено.

А вот претензии по поводу того, что в учебнике не отражено изменение характера княжеской власти в Северо-­Восточной Руси, приняты никак быть не могут. Во-первых, в учебнике прямо указано на то, что в Суздальской земле княжеская власть была особенно сильной, и объясняются причины этого (с. 123). Во-­вторых, применительно к Андрею Боголюбскому и Всеволоду Большое Гнездо в учебнике как раз говорится об их самовластии (с. 125–126). В­-третьих, особенности княжеской власти в Суздальской земле не стоит преувеличивать, теория специфического владимиро­суздальского деспотизма была в своё время разобрана и опровергнута (Насонов 1924), и с тех пор аргументов у её адептов не прибавилось.

Мы не можем согласиться и с критическими замечаниями Л.А. Кацвы, касающимися раздела об истории Новгорода. Для начала рецензент заявляет, что наш учебник не сообщает о существовании в Новгороде «ганзейского и Готландского торгового дворов». Однако, во-­первых, таких торговых дворов в Новгороде не существовало. Были Немецкий (Петровский) и Готский дворы. И первый, и второй бóльшую часть своей истории были ганзейскими, т. е. принадлежали немецким купцам. Во-­вторых, о существовании иноземных торговых дворов учебник сообщает (с. 115), а детали здесь, как представляется, излишни.

Один из авторов учебника — автор монографии и докторской диссертации, посвящённой новгородскому вечу. В них, а также в других его работах (многие из них легко обнаружить в интернете) можно найти ответы на все вопросы, которые ставит рецензент (Лукин 2012; 2014а; 2014б). И о вечевой площади (точное место расположения которой, к слову, до сих пор не обнаружено). И об известном эксперименте со скамьями на Ярославовом дворище (нерелевантном уже потому, что на вече не сидели, а стояли). И о том, кого и почему надо считать полноправным населением Новгорода (всех горожан — членов кончанских территориальных организаций, во главе которых стояли бояре). И о том, почему в новгородском вече участвовали отнюдь не только бояре (об этом говорят абсолютно все источники, в которых упоминается вече: летописи, грамоты, ганзейские документы; все аргументы — как один, косвенные — в пользу чисто боярского состава веча опровергнуты, причём не только П.В. Лукиным, но и рядом его предшественников[10]). Всё это и нашло отражение на страницах учебника.

Ошибочно утверждение рецензента о том, что «меньшие люди» в Новгороде — это обязательно землевладельцы. Давно показано, что так называли всех полноправных новгородцев (т. е. в том числе купцов и ремесленников), не принадлежавших к категории «вячших» (которая, в свою очередь, состояла в основном — хотя и не исключительно — из бояр) (Goehrke 1974: 357–358; Алексеев 1979: 248–254).

Эволюция должности новгородского тысяцкого — одна из насущных задач исторической науки. Здесь много неясного. Достаточно сказать, что автор последнего исследования, посвящённого этой теме, в конце концов затруднился дать точную характеристику этой магистратуре (Бассалыго 2013: 138). Тут снова проявляется несколько наивная уверенность Л.А. Кацвы в том, что существует некая всем известная историческая данность, которую следует только «правильно» объяснить школьникам. В действительности же из какой среды в раннее время избирались тысяцкие, до конца непонятно (Бассалыго 2008: 48). Вполне возможно, что и до постулируемой В.Л. Яниным реформы тысяцкого (а именно из этой гипотезы имплицитно исходит рецензент) они принадлежали к знати (Leuschner 1980: 91–92; Мартышин 1992: 204–206; Несин 2014: 143–144). И это не мешало им представлять во власти именно торгово­-ремесленное население ни в домонгольское время, ни позднее (когда они уже точно были боярами). Рецензент же, между тем, критикует нас за это утверждение.

  1. Монгольское нашествие и установление ордынского владычества. Претензии по поводу отсутствия в учебнике подробного рассказа о завоевании монголами Китая (!) и Хорезма представляют собой очень яркий пример метода «тема не раскрыта» (рецензент признаёт, впрочем, что краткий рассказ об этом присутствует). Эти сюжеты более уместны в учебнике всеобщей истории, но и там могут быть даны, увы, довольно кратко, поскольку речь идёт о пособиях для школьников. За подробностями всё равно придётся обращаться к специальной литературе.

Вопреки рецензенту, «вина» за поражение на Калке в нашем учебнике не возлагается на половцев. Прежде всего, понятие «вина» вообще вряд ли уместно использовать не только при изучении, но и при преподавании истории. Ещё Марк Блок заметил, что «все учителя, которым приходилось исправлять работы студентов, знают, как трудно убедить этих юношей, чтобы они с высоты своей парты не разыгрывали роль Миносов или Осирисов» (Блок 1986: 80). Но главное — в другом. Замечания рецензента по этому поводу абсолютно неосновательны. О том, что главными причинами поражения было военное превосходство монголов и разобщённость русских земель, в учебнике сказано прямо и значительно пространнее, чем о бегстве половцев (с. 132–134). Упомянуты не приславшие своих отрядов Владимир­на­Клязьме и Новгород, при описании самой битвы отмечена пассивность киевского князя Мстислава. Всё это исторические факты. Как и бегство половцев, которое, судя по наиболее достоверному летописному описанию битвы, сыграло немалую роль в её исходе[11]. Но, по словам Л.А. Кацвы, упоминать об этом в учебнике «нецелесообразно» с воспитательной точки зрения (!). Оказывается, это может «посеять рознь между школьниками славянского и тюркского происхождения». Хочется, конечно, спросить у рецензента, много ли он видел в современных российских школах половцев. Дело, однако, даже не в этом. Подобная постановка вопроса представляет собой типичный двойной стандарт. По логике рецензента, говорить об ошибках и неблаговидных поступках древнерусских князей и воинов можно, а о бегстве с поля боя половцев — почему­-то нельзя. Вообще подобное стремление к «целесообразности» может завести очень далеко. Ведь в истории представители самых разных этносов и других общностей совершали не только подвиги, но и менее почтенные деяния. Почему надо, преследуя подобные «воспитательные» цели, останавливаться на тюрках? А вдруг тверские школьники тоже расстроятся, если узнают о не вполне рыцарском поведении Ивана Калиты во время тверского восстания 1327 г. и устроят конфликт с московскими? За что половцам такая привилегия? Нужно ли все с какой­то точки зрения неблаговидные факты скрывать из­за опасения, что кто­то «обидится»? Или лучше говорить правду, а детям объяснять иное: что коллективной и наследственной вины не бывает, что представления о моральных нормах могут быть разными в разных социумах, и могут меняться со временем, что со временем меняется и сама этническая картина, и что история существует не для того, чтобы выносить посмертные приговоры, диктуемые, по словам того же М. Блока, относительными критериями «индивидуума, партии или поколения» (Блок 1986: 80), а для по возможности непредвзятого постижения прошлого?

Рецензент упрекает авторов учебника за то, что они написали об упорном сопротивлении в ходе Батыева нашествия защитников Рязани и особенно Козельска, но не написали о гораздо более упорной обороне Ургенча. Упрёк выглядит более чем странным. Авторы много о чём не написали, например, о не менее упорной обороне Отрара или о героизме японских самураев, проявленном во время попыток монголов захватить Японию. Но авторы писали учебник не по истории Туркмении, Казахстана или Японии, а по истории России. Длительная осада Козельска засвидетельствована не только в русской летописи, но и в сочинении персидского историка Рашид­ад­Дина, отметившего, что небольшой город осаждали в течение двух месяцев войска самого хана Бату и не смогли его взять, пока не подошло подкрепление (Рашид­ад­Дин 2001: 39). Рецензент уверенно пишет о причинах отказа Батыя от похода на Новгород (считая при этом одной из них нежелание монголов жить в лесной зоне!), но, строго говоря, они неизвестны, их можно только предполагать. Обычно в историографии идёт речь о тех двух причинах, которые упомянуты в учебнике: боязнь распутицы и истощение сил (Черепнин 1977: 195–196).

Что конкретно имеет в виду рецензент, утверждая, что наш учебник не уделяет внимания «изменению характера княжеской власти в результате Батыева нашествия», не очень понятно. В нём говорится, например, о выдаче ярлыков и связанной с этим зависимостью князей от ханской воли (с. 156–157). Об изменении политической системы на территории русских земель сказано ниже (с. 171). Вопрос о характере ордынского влияния на их политический строй неоднозначен и дискуссионен, и вряд ли может быть адекватно рассмотрен в учебнике для 6­го класса. В любом случае, утверждение Л.А. Кацвы о том, что «на подвластной Орде Руси автоматически воспроизводились ордынские порядки», некорректно[12]. Дело обстояло значительно сложнее.

  1. Александр Невский. Характеристика этого исторического деятеля в нашем учебнике вызвала у рецензента больше всего возражений. Можно ли принять какие­то из них? Увы, нет, поскольку все они основываются на традиционных для рецензента приёмах.

Так, Л.А. Кацва указывает, что в нашем учебнике используется выражение «шведские крестоносцы», считая его недостаточно объективным. Но о крестоносцах говорится применительно не к Невской битве, а к действиям шведов на территории современной Финляндии (с. 142–143). Поход шведов на финноязычную емь (тавастов), который большинство историков датирует теперь 1238–1239 гг., т. е. временем буквально накануне Невской битвы, был следствием буллы папы Григория IX 1237 г. и действительно носил характер крестового похода (Lind 1991: 292; Selart 2007: 147–148). Его участников, разумеется, вполне допустимо называть «шведскими крестоносцами». Существует, впрочем, и мнение о том, что и события 1240 г. можно рассматривать как часть крестового похода, но оно вызывает возражения[13]. Именно поэтому в учебнике в рассказе о самой Невской битве шведы крестоносцами не называются (с. 144–145). Но рецензент предпочёл этого не заметить.

Прозвище «Невский» действительно закрепилось за Александром Ярославичем только в XV–XVI вв., но в учебнике и не утверждается, что это произошло сразу после сражения, а связь прозвища с победой на Неве — очевидна[14]. Оценка рецензентом значения Невской битвы внутренне противоречива. Если целью шведов было «закрепиться в устье Невы», то это никак не «обычный грабительский набег», а именно элемент натиска на сопредельные территории. Даже А. Селарт, весьма критически относящийся к тенденции советской историографии преувеличивать значение Невской битвы, отмечает, что «поход на Неву может быть поставлен в ряд предшествующих и последующих попыток шведских правителей подчинить область вокруг устьев Невы или Волхова» как область «стратегически важную» (Selart 2007: 148–149). По вполне очевидным причинам, контроль над водным путём от Балтийского моря к Ладожскому озеру был жизненно важен и для Новгорода. Дж. Линд характеризует шведский поход на Неву ещё более определённо — как «предвестие шведской экспансионистской агрессии» и даже как «первый шаг на том пути русско­шведских отношений, который кончился Полтавой» (Lind 1991: 295).

Ещё хуже дело у рецензента обстоит с Ледовым побоищем. Он утверждает, что сведения о том, что перед боем Александр Ярославич укрепил фланги, а в ходе сражения важную роль сыграли русские лучники, обстреливавшие орденское войско, взяты не из источников, а из сочинения А.И. Козаченко — автора, писавшего о Ледовом побоище в 1930­х гг. В действительности, о лучниках в русском войске сообщает не Козаченко, а источник, причём источник орденский — Старшая Ливонская Рифмованная хроника: «У русских было много стрелков перед дружиной (досл.: отрядом. — П.Л., Е.П.) князя, которые тогда мужественно первыми вступили в бой (досл.: первыми начали игру) (Die Rûzen hatten schutzen vil, die hûben dô daz ěrste spil menlǐch vor des kuniges schar)» (Livländische Reimchronik… 1963: 52). Что касается укрепления флангов, то это обстоятельство неизбежно вытекает из того, что, как мы знаем из летописи и Рифмованной хроники, фронт русских был прорван, но они несмотря на это смогли окружить орденские отряды и одержать полную победу. Это было возможно только если фланги были предварительно усилены. Об этом лучше читать не в сочинении Козаченко, а в работе, написанной на основе тщательного анализа источников и с опорой на самые ранние и достоверные среди них. И соответствующий отрывок из Рифмованной хроники, и указанную работу можно без труда найти в интернете (Бегунов, Клейненберг, Шаскольский 1966: 212–213; Кучкин 1996). При этом нужно учесть, что рецензент знает рассказ о Ледовом побоище из Рифмованной хроники: он ссылается на неё, когда ведёт речь о потерях Ордена.

Захват Орденом Пскова Л.А. Кацва трактует как союз (!). Когда и при каких обстоятельствах он был заключён, каковы были союзнические обязательства сторон, — об этом он, однако, умалчивает. И это не случайно: никакого союза не было. А был захват Пскова, о чём прямо говорят и русские, и орденские источники. Особенно интересно, конечно, свидетельство орденской «Рифмованной хроники». Она отмечает, что псковичи «тогда не были рады гостям», т. е. немцам (die von Plezcowe dô wâren der geste unvrô); что многие ливонские отряды намеревались именно штурмовать Псков, а не заключать с ним союз (sturmen wolde manich schar); что псковичи («русские») сдались Ордену, так как их силы были истощены после поражения под Изборском и опасались в связи с этим «несчастья», т. е. окончательного разгрома (die Rûzen wâren strîtes mat dâ vor bie Îsburc worden: sie boten sich dem orden, wan sie vorchten ungemach). «Рифмованная хроника» сообщает о том, что во Пскове была учреждена орденская администрация и был оставлен гарнизон, конкретизируя тем самым краткое указание новгородской летописи[15]: «Там (во Пскове. — П.Л., Е.П.) оставили двух братьев­рыцарей, которым велели охранять землю, [и] небольшое немецкое войско» (Zwêne brûdere man dar liez die man daz lant bewaren hiez, von dûtschen eine cleine macht). Более того, орденский хронист без обиняков пишет, что новгородский князь, т. е. Александр Ярославич, после этого «привёл много русских, чтобы освободить псковичей», а не чтобы их закабалить и лишить прелестей обоюдовыгодного союза с западным соседом (hette manchen Rûzen brâcht: zu lôsene die von Plezcô) (курсив везде наш. — П.Л., Е.П.) (Livländische Reimchronik… 1963: 49–51).

Далее рецензент обвиняет авторов в том, что они скрывают сотрудничество Александра Невского с монголами, хотя об этом в учебнике сказано вполне определённо (с. 159–160). Ни о какой «абсолютной покорности Орде», впрочем, говорить не приходится. В конце 40­х гг. XIII в. Александр Ярославич поддерживал контакты с римским папой Иннокентием IV, который в своём послании Александру характеризует его отношение к монголам несколько иначе, чем Л.А. Кацва: «За то же, что ты не пожелал подставить свою шею под иго татарской свирепости, мы будем воздавать твоей мудрости подобающую хвалу во Господе» (Super eo autem quod collum tuum noluisti subdere jugo Tatarice feritatis, prudentiam tuam dignis in Domino laudibus commendemus) (Матузова, Назарова 2002: 263, 265). Можно предположить, что целью этих контактов было заключение союза с папской курией и Орденом против Орды. Цель эта достигнута не была и, по­видимому, не по вине Александра Невского. Так что пресловутая «покорность Орде» была следствием отнюдь не личных убеждений князя, а объективно сложившегося соотношения сил, см. об этом: (Горский 2004: 210–218).

Что касается карательных акций князя, то в учебнике речь идёт о событиях не 1257 г., а о более значимых событиях 1259 г. Тогда никаких расправ не было[16]. Как уже говорилось выше, всего в учебник вместить нельзя. В нём нет и упоминания о том, что Александр Ярославич как минимум благожелательно­нейтрально отнёсся к восстаниям против «бесермен» в Суздальской земле в 1262 г.[17], а как максимум (если верить известию Устюжского летописного свода[18]) — их поддержал.

  1. Великое княжество Литовское и «наследие Киевской Руси». Рассуждения рецензента о ВКЛ как об, условно говоря, «равноправном» с Северо­Восточной Русью «наследнике» Древней Руси, основаны на сложившейся в русской историографии XIX — начала XX в. романтической теории о «Литовско­Русском государстве», которое в некоторых интерпретациях выглядело как чуть ли не «почти русское». Как формирование этой теории в Российской империи, так и её возрождение в СССР периода перестройки, имели политико­идеологические предпосылки (хотя и парадоксальным образом диаметрально противоположные) (Филюшкин 2004). В действительности в ВКЛ всегда привилегированное положение занимало собственно литовское боярство, а в конце XIV в. оно было закреплено юридически. Уже в это время только католики могли занимать высокие должности воевод и каштелянов, так что имело место и конфессиональное неравенство (Полехов 2015: 71–129). Единственно, можно принять замечание о том, что присоединение Москвой русских земель не было, строго говоря, их возвращением (хотя когда­то эти земли и входили в состав Руси, прямой наследницей которой провозглашала себя Москва с рубежа XV–XVI вв.). В целом, однако, мы вновь имеем дело с методом quousque, но в данном случае это менее заметно, поскольку оценки, на которые ориентируется автор, очень распространены в историографии.
  2. Объединение русских земель. Замечание автора о том, что в учебнике не рассматриваются экономические предпосылки объединения русских земель, устарело как минимум на полвека. Уже советской историографией 1960–1970­х гг. было показано, что создание единого Русского государства было вызвано прежде всего не развитием экономических связей, а политическими причинами (натуральное хозяйство господствовало на Руси ив XVI в. и даже позже) (Зимин 1991: 191–195). Ещё в 1918 г. А.Е. Пресняков вполне справедливо определил основное содержание объединительного процесса как «собирание власти», т. е. борьбу за власть во Владимирском великом княжестве (Пресняков 1918: 457–458). Именно об этих обстоятельствах и рассказывается в нашем учебнике. Взятые Л.А. Кацвой из каких­то старых пособий рассуждения о росте боярского землевладения представляют собой типичного deus ex machina— интерпретацию, которая при необходимости извлекается для объяснения абсолютно всего, даже взаимоисключающих вещей. Напомним, что именно ростом боярского землевладения рецензент призывал авторов учебника объяснить явление противоположного характера — начало так называемой раздробленности! Боярское землевладение действительно в этот период росло, но почему, например, новгородские бояре, которые, по сути дела, разделили к XV в. между собой 66 % основной территории Новгородской земли, не стремились к объединению?

Возражения рецензента по поводу того, что при Иване III начало складываться централизованное государство, отличаются зато излишним ригоризмом. Авторам учебника известно, какое — чуть ли не мистическое — значение вкладывалось во время известных послевоенных дискуссий в эпитеты «единое» и «централизованное». Тогда это имело какой­то смысл, так как считалось, что централизованное государство — это обязательно государство, объединённое экономическими связями. Сейчас эти споры напоминают скорее споры средневековых богословов­«реалистов». В действительности большой разницы между этими определениями нет: централизованное государство не может не быть единым, и наоборот, не существует единого государства без центральных органов власти, а они — пусть и самые примитивные — в Русском государстве конца XV в. уже были. Подобные споры о словах (столь любимые некогда нашими теоретиками) не имеют никакого значения ни для научного исследования, ни для работы со школьниками.

Фраза о «тишине великой»[19] действительно принадлежит перу московского книжника (но, кстати, по­видимому, связанного не с московскими великими князьями, а с митрополией, т. е. составителя не собственно московского, а общерусского свода (Лурье 1976: 45–49; 1989: 23)), однако важнее тут, соответствовала ли эта оценка реальности. В части прекращения татарских набегов, — соответствовала, что признаётся и историками, крайне отрицательно относящимися к Ивану Калите, см. напр. (Насонов 1940: 111).

Сюжет о получении суздальским князем Дмитрием Константиновичем ярлыка на великое княжение присутствует в учебнике в «дополнительном тексте». Разумеется, порассуждать о суздальско­нижегородских князьях было бы интересно, и, вероятно, следовало бы несколько отредактировать, расширить читающийся сейчас рассказ и несколько сместить акценты (в части «хитрости» Дмитрия Константиновича). Однако, по объективным причинам возможности тут ограничены: сопоставление суздальского боярства с московским в этот период, например, подходит для научной монографии, а не для школьного учебника. Утверждая, что в нашем учебнике при описании этого конфликта не учтено превосходство Москвы в ресурсах, и не объяснена роль митрополита, рецензент искажает нашу позицию. О том, что Московское княжество уже до этого стало сильнейшим в Северо­Восточной Руси (а значит, и превосходящим все остальные по ресурсам) прямо сказано дважды (с. 175, 177); повторяться тут нет ни возможности, ни необходимости. То же самое относится и к митрополии. О поддержке митрополитами Москвы говорится в параграфе, посвящённом Церкви (с. 205).

  1. Куликовская битва. Сюжет учебника о Сергии Радонежском кажется автору рецензии неприемлемым. Ему явно хотелось бы обвинить авторов в том, что они отрицают легендарный характер благословения Сергием Дмитрия Донского в Троицком монастыре перед Куликовской битвой. Но они этого не делают и прямо пишут, что речь идёт о «позднейшем предании» (с. 208). Что ж, тогда можно написать так: «Но вслед за тем два учебника из трех рассказывают об этом, уже не используя оборот “по преданию”: “Великий старец не только ободрил князя, но даже отправил с ним двух своих монахов, Пересвета и Ослябю”». А в учебнике на самом деле написано следующее: «Согласно позднейшему преданию (курсив наш. — П.Л., Е.П.), перед сражением с ордой Мамая великий князь Дмитрий, нуждаясь в моральной поддержке и благословении, отправился к Сергию. Великий старец не только ободрил князя и предрёк ему победу, но даже отправил с ним двух своих монахов, Пересвета и Ослябю» (с. 208). Комментарии, как говорится, излишни. Заметим, что в рассказе учебника о Куликовской битве этого эпизода вообще нет, а приведён он в параграфе о Русской церкви. Характерно для методики работы рецензента ещё и то, что, как мы помним, характеристики отношений между московскими князьями и митрополитами он в этом же параграфе «не заметил».

Примерно то же самое относится и к бою Пересвета с ордынским богатырём. Подробный же рассказ об «идеологии» этого предания, которого требует рецензент, — явно не для учебника 6­го класса («тема не раскрыта»).

  1. Династическая война в Московском княжестве. Рассуждения в духе «тема не раскрыта» продолжаются и тут. Так, «излагать последовательно» в учебнике историю золотого пояса Дмитрия Донского не представляется возможным (хотя бы потому, что в разных источниках по­разному описываются её детали) (Зимин 1991: 52). Как школьники могут решить, что в краже был обвинён Василий Косой, неясно: в тексте прямо говорится, что пояс пропал «давно» (с. 190)? Происхождение прозвища Василия Юрьевича, строго говоря, неизвестно, но оно традиционно связывается с его ослеплением, см. напр. (Черепнин 1969: 766) (вообще­то это слово в значении «кривой» вполне могло быть применимо и по отношению к одноглазому человеку). Ссылки А.А. Зимина на то, что в позднем летописании он именуется «косым» ещё до расправы над ним (Зимин 1991: 223), неубедительны: это прозвище могло уже к этому времени за ним закрепиться (так же, как сейчас Александра Ярославича часто называют «Невским» в рассказе о событиях, произошедших до Нев­ской битвы).

Рецензент считает, что учебнику очень не хватает объяснения поддержки Василия Тёмного московскими служилыми людьми и ссылается на такое объяснение, данное в другом учебнике: они зависели от пожалований Василия Тёмного. Дело было, однако, не в этом. У Шемяки не было ни возможностей, ни, вероятнее всего, желания в тот момент, когда ему была нужнее всего поддержка московских бояр, конфисковывать у них земли. Просто у старшей линии Калитичей уже давно были выстроены отношения со своими служилыми людьми, и у последних не было оснований отказываться от их поддержки. Прямо так это объясняет и летописец применительно ещё к вокняжению в Москве отца Шемяки, Юрия Дмитриевича: «…не повыкли бо служити удѣлнымъ княземъ»[20]. Объяснений требовала бы обратная ситуация: в верности бояр своему князю не было ничего неожиданного с дружинных времён.

  1. Присоединение Новгорода к Москве. Тут претензия у рецензента одна: новгородцы могли стремиться к союзу с Литвой, так как там сохранялись городские вольности и вечевые порядки. Учитывала ли «пролитовская» группировка новгородского боярства какие­то аспекты внутриполитического устройства ВКЛ, неизвестно: источники об этом молчат. В любом случае, у противников Москвы не было другого выбора: никакой альтернативы, кроме Литвы, в этом регионе не существовало. О «вечевых порядках» в ВКЛ мы знаем крайне мало, а имеющиеся свидетельства весьма неоднозначны. Есть данные и о крайне негативном отношении литовской верхушки к проявлениям «вечевых порядков», которая усматривала в них угрозу единству княжества (Пресняков 1939: 115–117; Полехов 2014). Концепция же о Великом княжестве Литовском как о своеобразной «кладовой» древнерусской старины (в том числе и вечевых порядков) представляет собой частный случай теории «Литовско­Русского государства», о которой уже шла речь выше.
  2. Система управления в едином Русском государстве и история Русской церкви. Далее рецензия выстреливает серией залпов из орудия «тема не раскрыта». Однако практически все темы на самом деле раскрыты, только в учебнике для 7­го класса (Пчелов, Лукин 2015): поместная система (с. 10); Боярская дума с чёткой характеристикой её состава (с. 8); служилые князья и их статус (с. 9). Л.А. Кацве, видимо, не удалось ознакомиться с этим учебником, вышедшим практически одновременно с учебником для 6­го класса.

Упрёки рецензента по поводу характеристики системы кормлений частично основываются на том же принципе «тема не раскрыта», частично — на quousque. Кормления действительно раздавались в принципе в награду за службу (и, наверное, об этом можно было сказать в учебнике), но вовсе не в этом суть этой системы. Она — именно в получении «корма» за службу. Эффективность этой системы, вопреки Л.А. Кацве, всегда была очень относительной, просто при ослаблении центральной власти и утрате контроля над наместниками (как это было во времена «боярского правления») её недостатки обострялись (Флоря 1999: 44–46). Речь, впрочем, надо вести не об абстрактной эффективности системы кормлений, а о том, что в условиях натурального хозяйства, тем более в стране с очень ограниченными ресурсами, у неё долгое время не было альтернативы. Опять же — в прямом противоречии с утверждениями рецензента — воеводам, в отличие от наместников-­кормленщиков, было запрещено получать «корм». Их содержание должно было обеспечиваться поступавшим из приказов жалованьем. Другое дело, что они всё равно стремились получать всякие незаконные и «полузаконные» поборы, во многом напоминавшие прежний «корм», но, выражаясь современным языком, это были не «белые», а «серые» схемы (Владимирский­Бурданов 2005: 241–242; История России… 2006: 595–596).

Пользуясь ещё одним выражением рецензента, «бьёт мимо цели» и его критика по поводу Юрьева дня. Оснований утверждать, что до введения Юрьева дня в общегосударственном масштабе Судебником 1497 г. срок выхода был ограничен для крестьянства в целом, но сроки эти были разные (как думает Л.А. Кацва), нет. От середины XV в. (но не раньше) известны грамоты, в которых запрещается или ограничивается переход крестьян или каких­-то их категорий в отдельных монастырских вотчинах (а не повсюду). Тем самым норма Судебника, несомненно, стала важным этапом на пути закрепощения и впервые ясно определила его поземельный характер (История крестьянства… 1986: 282–283) (о чём и сказано в учебнике).

  1. Завершается рецензия весьма своеобразными рассуждениями об истории Русской церкви. Для начала Л.А. Кацва сообщает, что рассказ о Сергии Радонежском в нашем учебнике приличествует учебнику Закона Божьего и Основ православной культуры. Что именно привело его к такому выводу, рецензент не поясняет и соответствующих сравнений не предлагает. В общем, тема осталась не раскрытой.

Зато у рецензента возникло сразу много претензий по поводу изложения в учебнике сюжетов, связанных с иосифлянами, нестяжателями и еретиками. Рассказ об иосифлянах и нестяжателях занял в учебнике более трёх страниц (в разы больше, чем, например, обо всей истории Новгорода и Пскова в XIV–XV вв.). Но Л.А. Кацве этого показалось мало, и он считает нужным уснастить школьный учебник для 6 (!) класса, например, деталями эволюции, которую претерпели взгляды Иосифа Волоцкого. Рецензент, однако, на этом не останавливается и очень сетует на то, что в учебнике мало говорится о еретиках, в частности о таких аспектах их взглядов, как рационализм (!), сходство с европейскими ересями (какими?), популярность их среди горожан и «низшего духовенства». Такие выводы приличествуют, скорее, «Настольной книге атеиста», а не школьному учебнику. Ведь именно в советской атеистической литературе русским ересям придавалось совершенно непропорциональное значение, разительно не соответствующее тому, что мы реально о них знаем (точнее, не знаем). Кроме отрывочных сведений, почерпнутых из церковных обличений, у нас по существу ничего нет, а эти обличения крайне тенденциозны, стереотипны и часто не содержат никакой позитивной информации об «обличаемых». Всё это даёт обширное пространство для самых разных красивых (и взаимоисключающих) интерпретаций. Достаточно сказать, что по поводу самой популярной из ересей (так называемых «жидовствующих») существует как минимум три взаимоисключающие концепции: что это было действительно альтернативное христианское течение (и тоже разные историки по­разному реконструируют его богословскую основу); что ереси не было, а её адепты были иудеями­прозелитами; что ересь была полностью или в значительной степени измышлена «обличителями» (см. об этом напр. (Чумичева 2010; Алексеев 2012: 21–52)). В пользу всех трёх точек зрения приведены достаточно серьёзные аргументы, и ни одна из них не считается общепринятой. Так или иначе, это всё тема в лучшем случае для научной полемики, но не для школьного учебника, где достаточно с осторожностью упомянуть само наличие ересей, что и сделано.

Подводя итог, можно сказать, что на несколько дельных замечаний незначительного характера (которые легко устранить в ходе обычного редактирования), в рецензии Л.А. Кацвы приходится буквально море критических выпадов, построенных на логически некорректных или голословных утверждениях, слабом знании современной историографии, а то и на откровенном искажении авторской позиции. Всё это тем более печально, что авторы готовы учитывать содержательные критические замечания. Все коллеги, участвовавшие в обсуждении учебника (а таких было немало), знают, что такие замечания только приветствовались, и авторы сами инициировали их поступление и продолжают это делать и сейчас. Однако Л.А. Кацва по каким­-то причинам решил пойти по другому пути. Что ж, это его право. Наше право — показать, на чём реально основывается «критика» Л.А. Кацвы.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Алексеев 2012 — Алексеев А.И. Религиозные движения на Руси последней трети XIV — начала XVI в.: стригольники и жидовствующие. М., 2012.

Алексеев 1979 — Алексеев Ю.Г. «Чёрные люди» Новгорода и Пскова (к вопросу о социальной эволюции древнерусской городской общины) // Исторические записки. М., 1979. [Вып.] 103.

Андреев 1988 — Андреев В.Ф. О социальной структуре новгородского веча // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы истории города. Л., 1988 (Проблемы отечественной и всеобщей истории. Вып. 11).

Бассалыго 2008 — Бассалыго Л.А. Новгородские тысяцкие. Ч. I // Новгородский исторический сборник. СПб., 2008. Вып. 11 (21). С. 48.

Бассалыго 2013 — Бассалыго Л.А. Новгородские тысяцкие. Ч. III // Новгородский исторический сборник. Великий Новгород, 2013. Вып. 13 (23). С. 138.

Бегунов, Клейненберг, Шаскольский 1966 — Бегунов Ю.К., Клейненберг И.Э., Шаскольский И.П. Письменные источники о Ледовом побоище // Ледовое побоище 1242 г.: Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.; Л., 1966. С. 212–213 (URL: http://www.livonia.veles.lv/research/ice_battle/rifma.htm (дата обращения: 05.01.2016)).

Блок 1986 — Блок М. Апология истории или ремесло историка / Пер. Е.М. Лысенко. М., 1986.

Владимирский­Буданов 2005 — Владимирский­Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. 2­е изд. М., 2005 (1­е изд.: 1908).

Горская 2006 — Горская Н.А. Русская феодальная деревня в историографии XX века. М., 2006.

Горский 2004 — Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. М., 2004.

Горский 2008 — Горский А.А. Земли и волости // Горский А.А., Кучкин В.А., Лукин П.В., Стефанович П.С. Древняя Русь: очерки политического и социального строя. М., 2008.

Горский 2012 — Горский А.А. Первое столетие Руси // Средневековая Русь. М., 2012. Вып. 10. С. 32–48.

Горский 2014 — Горский А.А. Политическое развитие Средневековой Руси: проблемы терминологии // Средневековая Русь. М., 2014. Вып. 11.

Гуревич 2007 — Гуревич А.Я. Избранные труды. Древние германцы. Викинги. СПб., 2007.

Данилевский 1997 — Данилевский И.Н. Загадки «Русьской земли» // Знание — сила. 1997. № 11.

Завадская 1989 — Завадская С.В. К вопросу о «старейшинах» в древнерусских источниках XI–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. 1987 г. М., 1989.

Зимин 1991 — Зимин А.А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV века. М., 1991.

История крестьянства... 1986 — История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. Т. II: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. М., 1986.

История России... 2006 — История России с древнейших времён до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006.

Клейн 2004 — Клейн Л.С. Воскрешение Перуна: К реконструкции восточнославянского язычества. СПб., 2004.

Кучкин 1996 — Кучкин В.А. Александр Невский — государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5 (URL: http://radilov.ru/krayrodnoy/58­aleksandr­nevskij­gosudarstvennyj­deyatel­i­polkovodets­srednevekovoj­rusi.html (дата обращения: 05.01.16)).

Кучкин 2003 — К[учкин] В.А. Летописные рассказы о битве на р. Калке // Письменные памятники истории Древней Руси. Летописи. Повести. Хождения. Поучения. Жития. Послания: Аннотированный каталог­справочник / Под ред. Я.Н. Щапова. СПб., 2003. С. 75.

Ловмянский 2003 — Ловмянский Г. Религия славян и её упадок (VI–XII вв.). 2­е изд. М.; СПб., 2003 (1­е изд.: 1979).

Лукин 2004 — Лукин П.В. Вече, «племенные» собрания и «люди градские» в начальном русском летописании // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 4.

Лукин 2010 — Лукин П.В. «Старцы» или «старшие»? О терминологии славянской «племенной знати» // Славяноведение. 2010. № 2.

Лукин 2012 — Лукин П.В. Новгородское вече в XIII–XV вв. Историографические построения и данные ганзейских документов // Споры о новгородском вече: междисциплинарный диалог: Материалы круглого стола (Европейский университет в Санкт­Петербурге, 20 сентября 2010 г.) ([Res Publica]. Вып. 6). СПб., 2012 (URL: https://www.academia.edu/2181125/%D0%9D%D0%BE%D0%B2%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B4%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B5_%D0%B2%D0%B5%D1%87%D0%B5_%D0%B2_XIII­XV_%D0%B2%D0%B2._%D0%98%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5_%D0%BF%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%B8_%D0%B4%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%B7%D0%B5%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B8%D1%85_%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%B2 (дата обращения: 03.01.16).

Лукин 2014а — Лукин П.В. Новгородское вече. М., 2014.

Лукин 2014б — Лукин П.В. Вече в социально­политической системе средневекового Новгорода: Дис. … д.и.н. М., 2014.

Лурье 1976 — Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976.

Лурье 1989 — Лурье Я.С. Летописец Рогожский // Словарь книжников и книжности Древней Руси. М., 1989. Вып. 2: Вторая половина XIV — XVI в. Ч. 2.

Львов 1975 — Львов А.С. Лексика «Повес­ти временных лет». М., 1975.

Мартышин 1992 — Мартышин О.В. Вольный Новгород. Общественно­политический строй и право феодальной республики. М., 1992.

Матузова, Назарова 2002 — Матузова В.И., Назарова Е.Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. Тексты, перевод, комментарий. М., 2002.

Насонов 1924 — Насонов А.Н. Князь и город в Ростово­Суздальской земле // Века: Исторический сборник. Пг., 1924. [Вып.] 1.

Насонов 1940 — Насонов А.Н. Монголы и Русь (История татарской политики на Руси). М.; Л., 1940.

Несин 2014 — Несин М.А. Новгородские тысяцкие в XIV веке // Вестник Удмуртского университета. История и филология. 2014. Вып. 3. С. 143–144.

Пашуто 1968 — Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

Полехов 2014 — Полехов С.В. Смоленское восстание 1440 года // Историческiй вѣстникъ. 2014. Т. 7 (154).

Полехов 2015 — Полехов С.В. Наследники Витовта: Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30­е годы XV века. М., 2015.

Пресняков 1918 — Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.

Пресняков 1939 — Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. М., 1939. Т. II. Вып. 1: Западная Русь и Литовско­Русское государство.

Пчелов, Лукин 2015 — Пчелов Е.В., Лукин П.В. История России. XVI–XVII века: учебник для 7­го класса общеобразовательных организаций. М.: Русское слово — учебник, 2015.

Расмуссен 1979 — Расмуссен К. «300 золотых поясов» древнего Новгорода // Scandoslavica. Copenhagen, 1979. T. 25.

Рашид­ад­Дин 2001 — Рашид­ад­Дин. Сборник летописей / Пер. Ю.П. Верховского. 2­е изд. М., 2001 (1­е изд.: 1960). T. II.

Рыбаков 1987 — Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1987.

Рыбаков 1994 — Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. 2­е изд. М., 1994 (1­е изд.: 1980).

Филюшкин 2004 — Филюшкин А. Вглядываясь в осколки разбитого зеркала: российский дискурс Великого княжества Литовского // Ab imperio. 2004. № 4.

Флоря 1987 — Флоря Б.Н. «Служебная организация» у восточных славян // Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М., 1987.

Флоря 1992 — Флоря Б.Н. «Служебная организация» и её роль в развитии феодального общества у восточных и западных славян // Отечественная история. 1992. № 2.

Флоря 1999 — Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 1999.

Франклин, Шепард 2009 — Франклин С., Шепард Д. Начало Руси: 750–1200. СПб., 2009.

Фроянов 1999 — Фроянов И.Я. Киевская Русь: Главные черты социально­экономического строя. СПб., 1999.

Черепнин 1960 — Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960.

Черепнин 1977 — Черепнин Л.В. Монголо­татары на Руси (XIII в.) // Татаро­монголы в Азии и Европе: Сборник статей. М., 1977. С. 195–196.

Чумичева 2010 — Чумичева О.В. Иноверцы или еретики: понятие «жидовская мудрствующие» в полемическом контексте на Руси конца XI — начала XVI в. // Очерки феодальной России. СПб., 2010. Вып. 14.

Шаскольский 1978 — Шаскольский И.П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л., 1978.

Gieysztor 2006 — Gieysztor A. Mitologia słowian. 2nd ed. Warszawa, 2006 (1st ed.: 1982).

Goehrke 1974 — Goehrke C. Die Sozialstruktur des mittelalterlichen Novgorod // Untersuchungen zur gesellschaftlichen Struktur der mittelalterlichen Städte in Europa. Reichenau­Vorträge. 1963–1964. Sigmаringen, 1974 (Vorträge und Forschungen. Bd. XI).

Leuschner 1980 — Leuschner J. Novgorod. Untersuchungen zu einigen Fragen seiner Verfassungs­ und Bevölkerungsstruktur. Berlin, 1980 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des Europäischen Ostens. Bd. 107).

Lind 1991 — Lind J.H. Early Russian­Swedish Rivalry: The Battle on the Neva in 1240 and Birger Magnussons’ Second Crusade to Tavastia // Scandinavian Journal of History. 1991. Vol. 16:4. P. 292.

Livländische Reimchronik 1963 — Livländische Reimchronik mit Anmerkungen, Namenverzeichnis und Glossar / Hrsg. von L. Meyer. 2nd ed. Hildesheim, 1963 (1st ed.: 1876).

Modzelewski 2004 — Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. Warszawa, 2004.

Selart 2007 — Selart A. Livland und die Rus’ im 13. Jahrhundert. Köln etc., 2007 (Quellen und Studien zur baltischen Geschichte. Bd. 21).

Zernack 1967 — Zernack K. Die burgstädtischen Volksversammlungen bei den Ost­ und Westslaven. Studien zur verfassungsgeschichtlichen Bedeutung des Veče. Wiesbaden, 1967 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des europäischen Ostens. Bd. 33).

REFERENCES

Alekseev A.I. Religioznye dvizheniya na Rusi posledney treti XIV — nachala XVI v.: strigol’niki i zhidovstvuyushchie. Moscow, 2012.

Alekseev Yu.G. «Chyernye lyudi» Novgoroda i Pskova (k voprosu o sotsial’noy evolyutsii drevnerusskoy gorodskoy obshchiny). Istoricheskie zapiski. Moscow, 1979. [N] 103.

Andreev V.F. O sotsial’noy strukture novgorodskogo vecha. Genezis i razvitie feodalizma v Rossii. Problemy istorii goroda. Leningrad, 1988 (Problemy otechestvennoy i vseobshchey istorii. N 11).

Bassalygo L.A. Novgorodskie tysyatskie. Chast’ I. Novgorodskiy istoricheskiy sbornik. Saint Petersburg, 2008. N 11 (21). P. 48.

Bassalygo L.A. Novgorodskie tysyatskie. Chast’ III. Novgorodskiy istoricheskiy sbornik. Velikiy Novgorod, 2013. N 13 (23). P. 138.

Begunov Yu.K., Kleynenberg I.E., Shaskol’skiy I.P. Pis’mennye istochniki o Ledovom poboishche. Ledovoe poboishche 1242 g.: Trudy kompleksnoy ekspeditsii po utochneniyu mesta Ledovogo poboishcha. Moscow; Leningrad, 1966. P. 212–213 (URL: http://www.livonia.veles.lv/research/ice_battle/rifma.htm (date of access: 05.01.2016)).

Blok M. Apologiya istorii ili remeslo istorika. Per. E.M. Lysenko. Moscow, 1986.

Cherepnin L.V. Mongolo­tatary na Rusi (XIII v.). Tataro­mongoly v Azii i Evrope: Sbornik statey. Moscow, 1977. P. 195–196.

Cherepnin L.V. Obrazovanie Russkogo tsentralizovannogo gosudarstva v XIV–XV vekakh. Moscow, 1960.

Chumicheva O.V. Inovertsy ili eretiki: ponyatie «zhidovskaya mudrstvuyushchie» v polemicheskom kontekste na Rusi kontsa XI — nachala XVI v. Ocherki feodal’noy Rossii. Saint Petersburg, 2010. N 14.

Danilevskiy I.N. Zagadki «Rus’skoy zemli». Znanie — sila. 1997. N 11.

Filyushkin A. Vglyadyvayas’ v oskolki razbitogo zerkala: rossiyskiy diskurs Velikogo knyazhestva Litovskogo. Ab imperio. 2004. N 4.

Florya B.N. «Sluzhebnaya organizatsiya» i eye rol’ v razvitii feodal’nogo obshchestva u vostochnykh i zapadnykh slavyan. Otechestvennaya istoriya. 1992. N 2.

Florya B.N. «Sluzhebnaya organizatsiya» u vostochnykh slavyan. Etnosotsial’naya i politicheskaya struktura rannefeodal’nykh slavyanskikh gosudarstv i narodnostey. Moscow, 1987.

Florya B.N. Ivan Groznyy. Moscow, 1999.

Franklin S., Shepard D. Nachalo Rusi: 750–1200. Saint Petersburg, 2009.

Froyanov I.Ya. Kievskaya Rus’: Glavnye cherty sotsial’no­ekonomicheskogo stroya. Saint Petersburg, 1999.

Gieysztor A. Mitologia słowian. 2nd ed. Warszawa, 2006 (1st ed.: 1982).

Goehrke C. Die Sozialstruktur des mittelalterlichen Novgorod. Untersuchungen zur gesellschaftlichen Struktur der mittelalterlichen Städte in Europa. Reichenau­Vorträge. 1963–1964. Sigmаringen, 1974 (Vorträge und Forschungen. Bd. XI).

Gorskaya N.A. Russkaya feodal’naya derevnya v istoriografii XX veka. Moscow, 2006.

Gorskiy A.A. Pervoe stoletie Rusi. Srednevekovaya Rus’. Moscow, 2012. N 10. P. 32–48.

Gorskiy A.A. Politicheskoe razvitie Srednevekovoy Rusi: problemy terminologii. Srednevekovaya Rus’. Moscow, 2014. N 11.

Gorskiy A.A. Rus’: Ot slavyanskogo rasseleniya do Moskovskogo tsarstva. Moscow, 2004.

Gorskiy A.A. Zemli i volosti. Gorskiy A.A., Kuchkin V.A., Lukin P.V., Stefanovich P.S. Drevnyaya Rus’: ocherki politicheskogo i sotsial’nogo stroya. Moscow, 2008.

Gurevich A.Ya. Izbrannye trudy. Drevnie germantsy. Vikingi. Saint Petersburg, 2007.

Istoriya krest’yanstva v Evrope. Epokha feodalizma. Vol. II: Krest’yanstvo Evropy v period razvitogo feodalizma. Moscow, 1986.

Istoriya Rossii s drevneyshikh vremyen do kontsa XVII veka. Pod red. L.V. Milova. Moscow, 2006.

K[uchkin] V.A. Letopisnye rasskazy o bitve na r. Kalke. Pis’mennye pamyatniki istorii Drevney Rusi. Letopisi. Povesti. Khozhdeniya. Poucheniya. Zhitiya. Poslaniya: Annotirovannyy katalog­spravochnik. Pod red. Ya.N. Shchapova. Saint Petersburg, 2003. P. 75.

Kleyn L.S. Voskreshenie Peruna: K rekonstruktsii vostochnoslavyanskogo yazychestva. Saint Petersburg, 2004.

Kuchkin V.A. Aleksandr Nevskiy — gosudarstvennyy deyatel’ i polkovodets srednevekovoy Rusi. Otechestvennaya istoriya. 1996. N 5 (URL: http://radilov.ru/krayrodnoy/58­aleksandr­nevskij­gosudarstvennyj­deyatel­i­polkovodets­srednevekovoj­rusi.html (date of access: 05.01.16)).

Leuschner J. Novgorod. Untersuchungen zu einigen Fragen seiner Verfassungs­ und Bevölkerungsstruktur. Berlin, 1980 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des Europäischen Ostens. Bd. 107).

Lind J.H. Early Russian­Swedish Rivalry: The Battle on the Neva in 1240 and Birger Magnussons’ Second Crusade to Tavastia. Scandinavian Journal of History. 1991. Vol. 16:4. P. 292.

Livländische Reimchronik mit Anmerkungen, Namenverzeichnis und Glossar. Hrsg. von L. Meyer. 2nd ed. Hildesheim, 1963 (1st ed.: 1876).

Lovmyanskiy G. Religiya slavyan i eye upadok (VI–XII vv.). 2­e izd. Moscow; Saint Petersburg, 2003 (1­e izd.: 1979).

Lukin P.V. «Startsy» ili «starshie»? O terminologii slavyanskoy «plemennoy znati». Slavyanovedenie. 2010. N 2.

Lukin P.V. Novgorodskoe veche v XIII–XV vv. Istoriograficheskie postroeniya i dannye ganzeyskikh dokumentov. Spory o novgorodskom veche: mezhdistsiplinarnyy dialog: Materialy kruglogo stola (Evropeyskiy universitet v Sankt­Peterburge, 20 sentyabrya 2010 g.) ([Res Publica]. N 6). Saint Petersburg, 2012 (URL: https://www.academia.edu/2181125/%D0%9D%D0%BE%D0%B2%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B4%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B5_%D0%B2%D0%B5%D1%87%D0%B5_%D0%B2_XIII­XV_%D0%B2%D0%B2._%D0%98%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5_%D0%BF%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%B8_%D0%B4%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%B7%D0%B5%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B8%D1%85_%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%B2 (date of access: 03.01.16).

Lukin P.V. Novgorodskoe veche. Moscow, 2014a.

Lukin P.V. Veche v sotsial’no­politicheskoy sisteme srednevekovogo Novgoroda: Dis. … d.i.n. Moscow, 2014b.

Lukin P.V. Veche, «plemennye» sobraniya i «lyudi gradskie» v nachal’nom russkom letopisanii. Srednevekovaya Rus’. Moscow, 2004. N 4.

Lur’e Ya.S. Letopisets Rogozhskiy. Slovar’ knizhnikov i knizhnosti Drevney Rusi. Moscow, 1989. N 2: Vtoraya polovina XIV — XVI v. Part 2.

Lur’e Ya.S. Obshcherusskie letopisi XIV–XV vv. Leningrad, 1976.

L’vov A.S. Leksika «Povesti vremennykh let». Moscow, 1975.

Martyshin O.V. Vol’nyy Novgorod. Obshchestvenno­politicheskiy stroy i pravo feodal’noy respubliki. Moscow, 1992.

Matuzova V.I., Nazarova E.L. Krestonostsy i Rus’. Konets XII v. — 1270 g. Teksty, perevod, kommentariy. Moscow, 2002.

Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. Warszawa, 2004.

Nasonov A.N. Knyaz’ i gorod v Rostovo­Suzdal’skoy zemle. Veka: Istoricheskiy sbornik. Petrograd, 1924. [N] 1.

Nasonov A.N. Mongoly i Rus’ (Istoriya tatarskoy politiki na Rusi). Moscow; Leningrad, 1940.

Nesin M.A. Novgorodskie tysyatskie v XIV veke. Vestnik Udmurtskogo universiteta. Istoriya i filologiya. 2014. N 3. P. 143–144.

Pashuto V.T. Vneshnyaya politika Drevney Rusi. Moscow, 1968.

Pchelov E.V., Lukin P.V. Istoriya Rossii. XVI–XVII veka: Uchebnik dlya 7­go klassa obshcheobrazovatel’nykh organizatsiy. Moscow: Russkoe slovo — uchebnik, 2015.

Polekhov S.V. Nasledniki Vitovta: Dinasticheskaya voyna v Velikom knyazhestve Litovskom v 30­e gody XV veka. Moscow, 2015.

Polekhov S.V. Smolenskoe vosstanie 1440 goda. Istoricheskiy vestnik. 2014. Vol. 7 (154).

Presnyakov A.E. Lektsii po russkoy istorii. Moscow, 1939. Vol. II. N 1: Zapadnaya Rus’ i Litovsko­Russkoe gosudarstvo.

Presnyakov A.E. Obrazovanie Velikorusskogo gosudarstva. Petrograd, 1918.

Rashid­ad­Din. Sbornik letopisey. Per. Yu.P. Verkhovskogo. 2nd ed. Moscow, 2001 (1st ed.: 1960). Vol. II.

Rasmussen K. «300 zolotykh poyasov» drevnego Novgoroda. Scandoslavica. Copenhagen, 1979. Vol. 25.

Rybakov B.A. Yazychestvo Drevney Rusi. Moscow, 1987.

Rybakov B.A. Yazychestvo drevnikh slavyan. 2nd ed. M., 1994 (1st ed.: 1980).

Selart A. Livland und die Rus’ im 13. Jahrhundert. Köln etc., 2007 (Quellen und Studien zur baltischen Geschichte. Bd. 21).

Shaskol’skiy I.P. Bor’ba Rusi protiv krestonosnoy agressii na beregakh Baltiki v XII–XIII vv. Leningrad, 1978.

Vladimirskiy­Budanov M.F. Obzor istorii russkogo prava. 2nd ed. Moscow, 2005 (1st ed.: 1908).

Zavadskaya S.V. K voprosu o «stareyshinakh» v drevnerusskikh istochnikakh XI–XIII vv. Drevneyshie gosudarstva na territorii SSSR. 1987 g. Moscow, 1989.

Zernack K. Die burgstädtischen Volksversammlungen bei den Ost­ und Westslaven. Studien zur verfassungsgeschichtlichen Bedeutung des Veče. Wiesbaden, 1967 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des europäischen Ostens. Bd. 33).

Zimin A.A. Vityaz’ na rasput’e: Feodal’naya voyna v Rossii XV veka. Moscow, 1991.

 

 [1]© Л.А. Кацва, 2016.

 [2] Надо оговориться, что здесь мы ведём речь только об учебнике издательства «Русское слово», авторами которого мы являемся, и за который несём ответственность. То, насколько точно (или неточно) передал Л.А. Кацва содержание других учебников — на его совести.

 [3] http://www.darwinmuseum.ru/expos/floor3/Destroy/09_1.htm (дата обращения: 24.12.2015).

 [4] О дискуссиях по этим вопросам см. (Горская 2006: 102–141).

 [5] О близости социально­экономического строя раннесредневековых Польши, Чехии, Венгрии и Руси в тех аспектах, которые затрагиваются в учебнике, см., напр. (Флоря 1987; 1992).

 [6] ПСРЛ. Т. I. Стб 32.

 [7] Там же. Стб 146.

 [8] ПСРЛ. Т. I. Стб 42, 82.

 [9] Ср., например, ответ Ольги древлянам: «…пришлите мужи нарочиты, да в велицѣ чти приду за вашь князь, еда не пустять мене людье Киевьстии» (ПСРЛ. Т. I. Стб 56–57, курсив наш. – П.Л., Е.П.).

 [10] См., напр. (Расмуссен 1979; Андреев 1988).

 [11] ПСРЛ. Т. III. С. 63. См. также (Кучкин 2003: 75).

 [12] См. аргументированную критику подобных представлений (Горский 2004: 228–230).

 [13] См. разные мнения: (Selart 2007: 148–151; Шаскольский 1978: 158–159; Lind 1991: 270). Характерно, что историки, занимая разные позиции по этому вопросу, признают его дискуссионность.

 [14] Ср. почти буквально совпадающее выражение в статье датского историка Дж. Х. Линда: «The victory on the Neva earned the young Novgorodian prince the epithet, “Nevskii”, and as Aleksandr Nevskii he became both a national symbol and patron saint» (Lind 1991: 269). Между прочим, в этой же статье показано, что Биргер, даже не будучи в то время ярлом, вполне мог быть и, по мнению её автора, скорее всего был руководителем похода в 1240 г. (Lind 1991: 278–283), ср. уверенные заявления Л.А. Кацвы: «В источниках нет сведений об участии Биргера в походе на Неву, а мнение о его участии в Невской битве признано в науке устаревшим и ошибочным» (оба утверждения не соответствуют действительности).

 [15] ПСРЛ. Т. III. С. 77.

 [16] ПСРЛ. Т. III. C. 82–83.

 [17] ПСРЛ. Т. I. Стб 476.

 [18] ПСРЛ. Т. XXXVII. C. 30. См. об этом (Насонов 1940: 52–53).

 [19] ПСРЛ. Т. XV. Стб 44.

 [20] ПСРЛ. Т. XXIII. C. 147.

116