Лукашевский С.М. "Общественная организация, которая носит имя Сахарова, не может сосредоточиться только на прошлом"

Лукашевский С.М. "Общественная организация, которая носит имя Сахарова, не может сосредоточиться только на прошлом" // Историческая Экспертиза. 2016. № 2. С. 242-246.

Сергей Маркович Лукашевский - кандидат исторических наук, директор Сахаровского центра. Беседовал С.Е. Эрлих.

— Как Вы стали историком?

— Я поступил в историко-архивный институт в 1992 году, который как раз ко времени моего поступления стал подразделением новообразованного Российского государственного гуманитарного университета. Поступал туда потому, что у него было реноме самого передового и демократического во всех смыслах учреждения. Но главное, что определило мою жизненную траекторию, это было сотрудничество с «Мемориалом». В 1991 году, когда я еще был школьником, меня позвали туда работать в программе изучения истории диссидентского движения. Это приглашение было обусловлено семейными связями. Александр Юльевич Даниель, который руководил этой программой, был другом моих родителей. Это был удивительный момент. То, что еще буквально три года назад было жизнью, чреватой преследованиями власти, превратилось в историю. Диссидентская жизнь и правозащитная активность примерно с начала 1980-х годов были у меня перед глазами, разумеется, в том виде, в котором это доступно зрению и слуху ребенка. И тут мне предлагают это изучать. Я с ранних лет увлекался историей. Ездил школьником на раскопки в Херсонес. Мы копали так называемый Старый Херсонес на мысе Херсонес. Это в 10 или 15 км от Музея-заповедника. Но тут мне сделали предложение, отказаться от которого было совершенно невозможно.

 

Я проработал в «Мемориале» летние месяцы, которые выпали в том числе на жаркий август 1991 года. Мы осуществляли первичный разбор архивов «Мемориал». Тогда поступили две больших коллекции: «Архив самиздата» радио «Свобода» и так называемая «ленинградская коллекция» самиздата. Мы осуществляли первичный разбор и первичную опись этих материалов. Для меня это было незабываемой научной школой.

 

С того момента, как я стал учиться в историко-архивном, параллельно работал в «Мемориале» уже как постоянный сотрудник. Это и определило мою научную специализацию. Внутри истории диссидентского правозащитного движения я занимался историей правозащитных ассоциаций. Было интересно изучать, как сообщество людей, объединенных общими идеалами, общим порывом, общей деятельностью, постепенно начинает кристаллизоваться. Внутри компании «московской кухни», если говорить словами Юлия Кима, начинают возникать институции, структуры. Эти институции обладают только названием, у них нет ни офисов, ни юридического лица. Тем не менее, с социологической точки зрения это вполне себе социальные структуры.

 

Важным обстоятельством было и то, что я оказался первым, кто разбирал архив Александра Сергеевича Есенина-Вольпина. Вольпин оказал принципиальное влияние на судьбу протестного, освободительного, демократического и так далее движения в Советском Союзе. Он сформулировал и привнес в него правовую доминанту. Как сейчас известно, были и другие люди, которые пытались в своем противостоянии государству апеллировать к праву. Например, Архиепископ Ермоген (Голубев) или Эрнст Орловский. Но Александр Сергеевич оказался наиболее успешным в пропаганде этой идеи. Это тоже был, по-моему, невероятно увлекательный для любого историка опыт — прикоснуться к еще неразобранным документам, которые специально для тебя достают с антресолей в пыльных картонных коробках. Находились удивительные вещи. Например, предварительные редакции известного Гражданского обращения о первой правозащитной демонстрации 5 декабря 1965 года. Это был лист А-4 с небольшим текстом, с которого делались фотокопии. При разборе архива выяснилось, что сначала был написан другой вариант, весьма пространный. Александр Сергеевич, как академический ученый, написал целый трактат на 15 листах с подробным изложением своей идеи продолжающихся митингов. Проект, как бы сказали сейчас, не реализовался. Но все это было невероятно интересно.

 

«Мемориал» конечно очень привлекал тем, что был новой независимой институцией, не стесненной никакими бюрократическими правилами. Это была живая творческая работа без написания бессмысленных планов и отчетов. Можно было заниматься всем сразу. Ты одновременно и архивист, который правильно укладывает документы и описывает дела, ты и историк, который с этими документами работает, ты и справочный аппарат составляешь, и ты же готовишь все это к публикации. Я научился за эти первые годы самым разным аспектам архивного и исторического ремесла. Кроме того получил навыки верстки книжки, узнал как происходит типографский цикл, как устроены базы данных, как создавать для них рубрикаторы.

 

Для меня «Мемориал» - это alma mater не в меньший степени, чем Историко-архивный институт. Хотя, безусловно, формальное образование давало исторический кругозор. Уже во время учебы я понимал, что не буду традиционным историком, устремленным в глубь веков. Поэтому знания, полученные в «Мемориале», пригодились мне сейчас в деятельности исполнительного директора Сахаровского центра. Жизнь общественных организаций, с одной стороны, - гибка и свободна, но одновременно неустойчива. Объем ресурсов, который «Мемориал» мог отводить на программу истории диссидентского движения, сократился. Я к этому времени женился, у меня уже был первый ребенок, нужно было искать заработки. В результате я попал в Московскую Хельсинкскую группу. Там я занимался подготовкой аналитических докладов и координировал мониторинговые программы. Потом был Центр «Демос», и опять информационная и аналитическая работа.

 

Когда мне предложили стать директором в Сахаровском центре, я это воспринял как возможность вернуться обратно к работе, связанной с историей, с историческим знанием. Конечно, не хватает времени на собственную научную деятельность, но во всяком случае хватает времени на работу просветительскую. В последние годы, пользуясь накопленными знаниями, читаю лекции по истории правозащитного движения в Советском Союзе, как в рамках разных просветительских проектов Сахаровского центра, так и в школах и вузах.

 

У нас произошла естественная аберрация, возникло представление, что права человека, за которые боролись правозащитники в СССР, это то, что было импортировано вместе с компьютерами и другими технологиями в начале 1990-х годов. Это не так. Правозащитное движение не только возникло в СССР совершенно независимо, но и серьезно повлияло на то, как сейчас устроено международное правозащитное сообщество. В это трудно сейчас поверить, все помнят, что в Россию в 1990-е и 2000-е приезжали эксперты зарубежных правозащитных организаций и объясняли, как писать альтернативные доклады, как работать со структурами Организации объединенных наций и т.д. Но сама идея, что права человека на международной уровне — это не только работа дипломатов, а работа гражданского общества, эта идея родилась и была сформулирована в Советском Союзе. Огромная правозащитная корпорация Human Rights Watch происходит из организации American Helsinki Watch, которая является частью Хельсинского движения. Она возникла по образу и подобию Московской группы содействия выполнению Хельсинских соглашений. Корни современной правозащитной работы растут из деятельности советских правозащитников, которые настаивали на том, что вопрос прав человека на международном уровне - это тема, в которой граждане могут, невзирая на границы, добиваться соблюдения международных ООН-овских конвенций и любых международных соглашений.

 

— Расскажите о Вашей работе в Сахаровском центре

 

— Я работаю в Сахаровском центре с декабря 2008 года. Это принципиально важное символическое место в Москве. Академик Сахаров даже сегодня, когда он по опросам не попадает в первую десятку наиболее популярных исторических фигур, все равно остается в числе наиболее известных деятелей прошлого. Он остается одним из немногих людей, которые попали в этот список за свою общественную гуманистическую деятельность. У нас в число героев истории, как известно, входит очень много государственных деятелей, полководцев, некоторое количество литераторов, еще немножечко людей, которые совершили важные научные или технологические прорывы. Кроме доктора Гааза в девятнадцатом веке и Сахарова в двадцатом в этом списке больше нет людей, которые попали бы в него за гуманистическую деятельность.

 

С другой стороны, Сахаровский центр это интересный опыт общественной историко-культурных институции. В начале 1990-х годов их было заметно больше. На сегодня, в сущности, остались только «Мемориал» и Сахаровский центр. Сахаровский центр вырастал из общественной организации, она существует до сих пор, называется Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова. Она была создана весной 1990 года буквально через несколько месяцев после кончины Андрея Дмитриевича. Постепенно эта общественная структура стала обрастать, создавать вокруг себя научно-просветительские и культурные структуры. Первым возник Архив Сахарова. Это 1994 год. Затем в 1996 году был открыт Сахаровский центр. Я не знаю, имели ли это прямо в виду отцы-основатели, но Сахаровский центр построен по идеальному, как меня учили в Историко-архивном институте, принципу. В конце 19 века был сформулирован идеальная форма научно-культурной институции: архив-библиотека-музей. Эти структурные части являются ядром Сахаровского центра.

 

В то же время у Сахаровского Центра изначально была двойная миссия. С одной стороны, работа посвящена сахаровскому наследию и собственно ядро архива Сахарова составляют именно документы Андрея Дмитриевича. Сейчас к ним добавился очень большой массив документов Елены Георгиевны Боннер и некоторые другие коллекции. Вторая тема, и в этом смысле мы делаем ту же работу, что и общество «Мемориал», память о политических репрессиях советского периода. Поэтому у нас в архиве есть два крупных подразделения, две коллекции: одна — это архив Сахарова и все, что связано с ним и его семьей, другая коллекция посвящена теме репрессий и сопротивления тоталитаризму в Советском Союзе в целом.

 

По тому же принципу организован музей. Музейная экспозиция — очень небольшая. Тем не менее, наш музей — уникальный. Дело в том, что у нас в России довольно много экспозиций, которые посвящены теме политических репрессий, начиная от Московского музея ГУЛАГА, недавно открывшегося в новом здании, и заканчивая небольшими экспозициями в самых разных городах России. Однако до сих пор нет ни одной музейной экспозиции, которая рассказывала бы об истории Советского Союза с точки зрения истории репрессивной машины, истории Советского Союза как тоталитарной системы. Во вводной части мы рассказываем, с одной стороны, о советской идеологии и мифологии, о том, как советская власть хотела, чтобы ее настоящее и будущее выглядело в глазах общества и внешних наблюдателей. С другой стороны, параллельно показывается, как соотносился этот образ социалистического рая с реальной жизненной практикой. Вторая часть — предметная. Она посвящена «пути через ГУЛАГ», истории политических репрессий и одновременно истории сопротивления. В других музеях о сопротивлении говорится совсем мало. Мы рассказываем и про лагерные восстания, и про марксистские кружки конца 1940-х - 1950-х годов и, конечно, про диссидентское движение и, даже, про советскую контркультуру. Эта экспозиция была открыта в 1996 году. По тем временам она была технически новаторская и до сих пор остается эстетически прекрасно сделанной. И даже удостоилась профессионального приза. Я понимаю, что сегодня посетитель музея ожидает увидеть, если не удивительные артефакты, то современную интересную интерактивную компьютеризированную экспозицию. Мы сегодня, к сожалению, особенно похвастаться этим не можем.

 

Это связано с теми пределами, которые ставит перед нами статус общественной организации. В 1990-е годы мы могли доставать средства из-за рубежа. Сегодня такие средства найти сложно. Хотя мне удалось несколько лет назад вместе с американской очень известной музейной корпорацией Ralph Appelbaum подготовить проект реконструкции Сахаровского центра, но, начиная с конца 2012 года, стало понятно, что это, к сожалению, неосуществимо. В первую очередь даже не потому, что трудно достать на такой проект деньги, это связано с общей общественно-политической ситуацией в стране. Дело в том, что общественная организация, которая носит имя Сахарова, которая объявляет своей миссией сохранение его наследия, не может сосредоточиться только на прошлом. В этом смысле мы оказываемся не только архивом, музеем и библиотекой, но еще общественной организацией в прямом смысле слова. Поэтому Сахаровский центр на протяжении своей истории выступал с общественными заявлениями, участвовал в разнообразных правозащитных проектах, участвовал в кампаниях за прекращение войны в Чечне и других общественных инициативах. Сегодня у нас любая публичная общественная деятельность государственными органами рассматривается как деятельность политическая. А политическая деятельность организации, которая получает финансирование из-за рубежа, оказывается причиной для помещения ее в реестр организаций, «исполняющих функции иностранных агентов». Сахаровский центр на всем протяжении своей деятельности получал такое иностранное финансирование. Нашим базовым якорным донором является Американский фонд Сахарова. Но, конечно, мы получали поддержку и от других международных фондов и организаций. По другому и быть не могло. Грантовые программы, которые созданы нашим государством, появились только в 2010-х годах. Но это исключительно проектное финансирование. Мы несколько раз получали так называемые президентские гранты на исполнение конкретной работы. А наша историко-культурная деятельность требует постоянного финансирования. Единственное, чем мы можем отчитаться, — это числом описанных дел или количеством новых поступлений в наши фонды. В этом смысле бесценна поддержка Американского фонда Сахарова, который ради этого в большой степени существует. Нам, чтобы содержать наше здание, нашу инфраструктуру, нужно так называемое институциональное финансирование, которое поддерживает нашу деятельность как таковую. Это не означает, что мы ожидаем, что кто-то будет в нас просто так вливать деньги. Есть критерии эффективной работы: число запросов со стороны исследователей, число описанных дел новых поступлений, подготовленные документальные выставки и так далее. Но, безусловно, это не услуги, которые мы оказываем тем или иным нуждающимся социальным группам, и тому подобные действия, для которых можно получать президентские гранты. Частное грантовое финансирование в нашей стране до сих пор развито чрезвычайно слабо. Есть безусловно прекрасная программа фонда Потанина для музеев. Но она опять же рассчитана на государственный музей, который имеет базовое финансирование: свет, тепло, штат и т.д. Но вот музей хочет сделать что-то интересное, что-то новое, выйти за рамки этого постоянного финансирования, сделать какой-то интересный творческий проект. И тут ему на помощь приходит фонд Потанина. У нас ситуация ровна обратная. Нам как раз довольно легко было достать средства на какой-то интересный творческий проект по работе с обществом. А вот на постоянную работу доставать средства достаточно трудно. Нас поддерживал фонд Династия. Это было очень важно. Это как раз была поддержка нашей деятельности в целом. Но, к сожалению, фонд Династия тоже попал в списки «иностранных агентов» и был Дмитрием Борисовичем Зиминым закрыт. Соответственно мы лишились единственного российского источника финансирования. Чтобы не говорило Российское министерство юстиции, и откуда бы юридически не приходили деньги, все понимают, что это были средства, заработанные Зиминым. Зимин — не американский, не английский, а российский предприниматель.

 

Наша безусловная общественная позиция — это отстаивание сахаровского наследия защиты прав человека. С другой стороны, мы работаем как общественный центр. Соответственно даем площадку самым разнообразным общественным группам, которые хотели бы проводить свои мероприятия. Часто деятельность этих групп не нравится власти. Их никто не закрывает, но их работа не поощряется. Тем не менее мы им даем пространство, чтобы они могли осуществлять свою работу. Поэтому надеяться на то, что мы можем легко найти какие-то пожертвования внутри страны, где бизнес находится в большой зависимости от государства, достаточно сложно. Кроме того, для нас очень важную роль играет вопрос собственной независимости. Мы видим залог нашей независимость в диверсификации источников финансирования. Мы всегда старались использовать все возможные источники, в том числе внутри страны. Как я уже говорил, подавали на президентские гранты, пока наши заявки удовлетворялись, получили в 2012-2013 году три гранта. У нас всегда было от 5 до 10 доноров. Мы стараемся, чтобы их было много, чтобы мы не оказывались в зависимости от какого одного источника финансирования. Если у тебя один источник финансирования, ты начинаешь подстраиваться под его приоритеты. Когда у тебя их много, ты можешь реализовывать разные проекты и выбирать.

 

Судьба такой общественной организации, как наша, в России сегодня очень сложна. Тем не менее, нам удалось за это время сделать довольно много именно в плане историко-музейной части. Практически закончено описание документального наследия Сахарова. Это очень подробное описание. Карточка в базе данных на каждый документ включает в себя более десяти позиций. Все описанные документы отсканированы, то есть автоматически создается полный цифровой фонд. А фонд Сахарова — это порядка 10 000 разных документов, включая, например, 25 редакций «Размышлений о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» — самого известного сахаровского текста. Мы не только подробно описываем и сканируем и фотографируем все документы, которые относятся к нашей коллекции, посвященной истории Советского Союза, истории политических репрессий, но создали на нашем сайте открытый каталог, который уже насчитывает более трех тысяч единиц. Любой человек, любой исследователь может прийти на наш сайт и посмотреть, что у нас есть. Потом обратиться к нам и получить возможность использовать эти документы в своей работе. Мы стремимся к тому, чтобы архив и музей не были труднодоступными местами. Мы должны быть открыты, мы должны быть интерактивны, мы должны сами предлагать свои материалы людям. Интернет создает, как гигантское поле возможностей, так и огромный информационный шум, который часто не позволяет людям докопаться до подлинного исторического источника. Часто в интернете работают с вторичными ссылками. А мы, используя те же самые технологии, даем людям возможность напрямую узнать, что находится в наших архивах и, при необходимости, приехать и работать с материалами архива и библиотеки. Каталог нашей библиотеки насчитывает 14 000 томов. Это вторая по величине после «Мемориала» общественная библиотека. Библиотека также посвящена, с одной стороны, истории советского тоталитаризма и политических репрессий. С другой стороны — тематике прав человека и всем современным вопросам с этим связанным. Каталог библиотеки доступен онлайн. Можно не только узнать, что у нас есть, но и сделать предварительный заказ, чтобы прийти и сразу работать, не ожидая пока принесут книги.

 

Адресатом нашей музейной экспозиции в первую очередь являются школьники и студенты. Хотя сегодня я все больше сталкиваюсь с тем, что даже люди, вошедшие в средний возраст и получившие несколько высших образований, часто не знают базового контекста нашей трагической истории. Мы стараемся соединять лекции на современную общественную тематику с посещением музея и рассказом об истории советского правозащитного движения. Делаем это для того, чтобы люди оказывались в общем контексте не только сегодняшних проблем нашей страны, но истории. Что понимали истоки сегодняшнего положения нашей страны. Тот, кто приходит на мероприятия в Сахаровский центр, конечно, услышит на них очень много разных критических соображений и замечаний по поводу того, что сегодня происходит в нашей стране. Но надо помнить, что в области прав человека наше общество со сталинских времен совершило немалый прогресс. Валерий Челидзе — сооснователь, вместе с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, Комитета прав человека в 1970 году, прекрасно понимая в каких условиях он работает и какой прессинг со стороны КГБ ожидает создателей такой организации, тем не менее писал в учредительном заявлении Комитета, что комитет осознает и отдает должное тому прогрессу, который за последние двадцать лет произошел в нашей стране в области прав человека. Для того, чтобы здраво относиться к тем трудностям и даже ужасам, с которыми мы можем сталкиваться в нашей стране сегодня, надо, тем не менее, понимать и видеть в ретроспективе нашу историю. Надо понимать, от ужасов какого масштаба мы пришли к сегодняшнему дню.

 

— Все ли документы архива оцифрованы?

 

— Безусловно, еще не все наши документы оцифрованы. Например, к нам поступила недавно коллекция математика и правозащитника Валерия Турчина. Она еще не оцифрована. Но все, что описано – автоматически и оцифровано.

 

А почему вы не выкладываете в интернет оцифрованные документы? Это бы повысило использование этих документов в исследовательской работе.

 

— Мы выкладываем в интернет документы музейной коллекции. Это постепенно происходит с архивом. Есть, к сожалению, техническая проблема. Мы оказались жертвой того, что когда-то были «передовиками» цифрового движения. Тогда еще не было специальных программ для архивов, и базы данных писались оригинально под нужды нашего архива. Теперь надо заказывать программу по конвертации, а потом все равно руками вычищать записи. Как только у нас дойдут руки и хватит средств на то, чтобы это сделать, мы вывесим все документы.

 

Расскажите, пожалуйста, о базе мемуаров репрессированных «Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы», которая вывешена на вашем сайте http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/

 

— Да, это важный материал. Кроме архивной и музейной работы был проект, который назывался «Памяти бесправия». Было создано несколько баз данных. Одна — это мартиролог, куда была внесена информация о нескольких десятках тысяч жертв сталинского террора в Москве. Есть база данных о репрессированных художниках. У нас довольно большая коллекция работ репрессированных художников, около 700 работ. Часть из них непосредственно посвящены ГУЛАГу и заключению. Самая известная и большая база — Воспоминания о ГУЛАГе. Это тексты и отрывки воспоминаний о репрессиях, которые позволяют любому желающему получить информацию из первых рук. У нас есть персональный указатель по упоминаемым людям, указатель по авторам. Мы постоянно работаем над уточнением и созданием биобиблиографических карточек для авторов этих мемуаров. Там порядка 300-350 мемуаров. Все время идет процесс пополнения. Причем есть отрывки как из известных опубликованных мемуаров, так и из неопубликованных. Мы их тоже сканируем, чтобы с ними можно было познакомиться. Этот интернет-архив очень востребован. У нас порядка 400 тысяч уникальных посетителей в год приходят, чтобы посмотреть на эту базу данных. А сайт в целом посещают до 700 тысяч в год. Т.е. мемуары — самый востребованный материал.

 

— Это очень ценная база и было бы здорово если бы вы ее продолжали. Особенно неопубликованные мемуары из архивов.

— К нам приходят дарители. Мы их расспрашиваем. Выясняется, что у кого-то есть не только какие-то вещи, но и мемуары. У нас также есть аудиовизуальный архив. В нем есть некоторое количество воспоминаний, они у нас тоже оцифрованы. В основном — это воспоминания, связанные с Сахаровым. По другим темам — меньше. Также сделали некоторое количество видеозаписей интервью в надежде, что может быть получится расширить свою музейную экспозицию, добавим туда экраны с видео воспоминаниями. У нас есть мечта — сделать современный мультимедийный проект, посвященный Сахарову. Нам надо создавать разнонаправленные интернет-ресурсы. Одни — для исследователей, другие — популярные, ориентированные на молодежь. Новое поколение привыкло быстро листать, быстро переключаться, не читать текстов больше нескольких абзацев, не слушать и не смотреть роликов длиннее трех минут и так далее. Можно сколько угодно сетовать и вспоминать некие старые хорошие времена, но это реальность. Надо действовать в той реальности, которая есть

 

— Расскажите, пожалуйста, как отразилось на деятельности Сахаровского центра причисление его к списку т.н. «иностранных агентов».

 

— Сегодня это приводит к очень серьезным трудностям в работе с любыми государственными и окологосударственными учреждениями. Я имею в виду не только ведомства, но и просто школы, вузы и прочее. Мы работаем в основном с теми, кто к нам приходит. И я не увидел снижения числа людей, которые стали к нам приходить после того, как мы оказались в этом реестре. Но в принципе весь этот закон — это очень неприятный правовой прецедент. Потому что этот закон выделяет некую группу общественных организаций и дальше позволяет создавать новые запреты для них. Например, планируется запрет на выдвижение кандидатов к участию в общественных наблюдательных комиссиях за местами заключения и так далее. Недавно я был на заседании Совета по правам человека, где обсуждалась предлагаемая Минюстом формулировка «политической деятельности». Фактически любая общественная деятельность: работа с органами местного самоуправления, любые публичные представления научных изысканий, которые в той или иной степени критикуют и обсуждают деятельность государственных органов, законодательство и что угодно — все это политическая деятельность. Кроме того, чтобы попасть в число «иностранных агентов» и лишиться права на занятие политической деятельностью достаточно получить ОДНО частное пожертвование, в том числе частное пожертвование российского гражданина, пришедшее с его счета в иностранном банке. Это считается иностранным финансированием. Можно вообще осуществить такую провокацию. Перевести деньги на счет организации из-за границы и все. Ее при желании могут признать иностранным агентом. В качестве «иностранных агентов» мы обязаны подавать каждые три месяца бухгалтерскую отчетность. Мы должны маркировать всю свою продукцию, все свои информационные документы. Но самое главное создается атмосфера, в которой статус «иностранного агента» воспринимается как политическая неблагонадежность. Это, где-то формально, а где-то неформально, ограничивает наши возможности работать.

— В школу нельзя уже прийти с лекцией?

— Теоретически можно, а практически, скорее всего, откажут. Причем давление идет не только на моральном уровне. На местах принимаются подзаконные акты. В Красноярском крае местный отдел образования распространил письмо, запрещающее контактировать не только с организациями, официально внесенными Минюстом в список «иностранных агентов», но также со всеми организациями, получающими иностранное финансирование.

 

— Российские чиновники часто ссылаются на то, что в США с 1930-х годов действует закон об иностранных агентах. В чем разница между американским и русским законами?

 

— Если бы у нас приняли такой же закон, как американский закон ФАРА, было бы отлично. Закон ФАРА (Foreign Agents Registration Act) принят в 1938 году в связи с противодействием пропаганде нацистской Германии в США. Общее с нашим законом состоит только в двух вещах: понятие агента Минюст, который ведет соответствующий список. А вот дальше начинаются различия. У нас для признания иностранным агентом достаточно совпадения двух критериев: иностранного финансирования и политической деятельности. Неважно откуда и в каком объеме ты получил деньги. Неважно какую деятельность ты осуществляешь на эти деньги. Ты мог получить иностранное финансирование на то, чтобы купить новые полки в офис, а ту деятельность, которая признана политической, вести на деньги собранные у российских граждан. Это неважно. Достаточно наличия двух признаков: хотя бы одного доллара, пришедшего из-за границы, и политической деятельности. В Америке другая система. Там организация записывается в этот список, только если непосредственно получает средства для осуществления деятельности по заданию принципала. Там есть понятие принципала. Если Минюст считает, что некая организация действует в интересах иностранного принципала, а организация не регистрируется в соответствующем списке, то Минюст подает в суд. Он должен доказать в суде, что организация осуществляет конкретную работу в интересах конкретного принципала. Это кардинальная разница. Мы готовы прийти в суд и разбираться. Пусть они попытаются доказать в суде, что мы исполняем чье-то задание. Второе отличие. В Америке организация-агент не обязан маркировать свою продукцию, это просто список на сайте Министерства юстиции, и ты при желании можешь пойти на этот сайт и посмотреть, кто числится иностранным агентом. И третье. В английском языке выражение foreign agent не имеет такого «подрывного» смысла, какой возник в русском языке при Сталине. Многие российские общественные организации готовы согласиться на американскую версию закона. Как можно быть агентом неопределенного круга лиц — это абсолютно непонятная мне ситуация. Тем более непонятная ситуация, когда отягчающим источником иностранного финансирования признается не грант на большую сумму от какого-то фонда, а, например, индивидуальные пожертвования разных людей. Благотворительные организации невероятно обеспокоены этим законом. Деятельность благотворительной организации не может состоять только в том, что она просто помогает, предоставляет лекарства или оборудование. Как только она приходит, например, в Министерство здравоохранения и говорит: а давайте что-нибудь изменим в практике лечения детей от такого-то заболевания, давайте, мы устраним вот эти злоупотребления и так далее — все это может трактоваться как политическая деятельность.

 

— Учитывая историческую специфику нашей страны, достаточно назвать кого-то «иностранным агентом» и, без всяких законодательных ограничений, на практике работать будет затруднительно.

 

— В Москве и Петербурге это не так заметно. Нас московское правительство приглашает к участию в муниципальных программах, Архив Сахарова участвует в городской олимпиаде «Музеи, парки, усадьбы», в которой участвуют школьники города. Мы участвуем в Библионочи и Ночи музеев. Но в регионах уже сейчас существовать в этом статусе совершенно невозможно. Большинство пытаются перерегистрироваться или закрываются вовсе.

28