Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Леонтьева О.Б. Образы исторической реальности в современной отечественной историографии*

*Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ проект № 14-01-00418.

 

В последние два десятилетия в российской исторической науке наблюдается явное возрастание интереса к изучению образов прошлого, образов исторической реальности. Исследователи отмечают, что «категория “образ” из исследовательского лексикона филологов и психологов начала победное шествие по освоению новых предметных полей гуманитаристики» [Родигина, 2006: 41]. При этом, как констатирует З. А. Чеканцева, предметное поле исследований, где фигурирует категория образа, практически «совпадает с бесконечным разнообразием жизни: образы власти, времени, страны, региона, социальной группы, личности, врага и проч.» [Чеканцева, 2013]. Столь высокая исследовательская востребованность данной проблематики, безусловно, требует подведения некоторых — хотя бы промежуточных — итогов изучения темы, сверки исследовательского инструментария; в настоящей статье предлагается опыт историографического анализа трудов современных российских историков, посвященных образам исторической реальности.

Обращение современных ученых к изучению образов стало одним из следствий антропологического поворота: историки стали изучать не только «события», «явления» или «процессы» исторического прошлого, но и ту «вторую реальность», которая существовала в головах людей ушедших эпох — их «ментальность», «картины мира», «категории культуры», «миры воображаемого» и т. д. Кроме того, познавательные повороты конца ХХ в. привели к пониманию, что представления об исторической реальности всегда несут в себе не только научный, структурно-логический, но и образный компонент [Савельева, Полетаев, 2003–2006], и что это справедливо по отношению не только к «обычным» людям, но и к профессиональным историкам.

Приметой сегодняшней научной ситуации стало появление множества работ, где исследовательская проблема формулируется как «Образ Х в сознании / восприятии / исторической памяти Y». В это «уравнение с двумя неизвестными» в зависимости от интересов каждого историка подставляются различные значения. В качестве объекта Х могут рассматриваться образы времени (например «образ языческой Руси»), образы пространства («образ Сибири», «образ Кавказа» и т. д.), образы конкретных исторических событий (войн, сражений, революций и т. д.). Предметом изучения зачастую становятся образы Другого (целый ряд интереснейших работ посвящен «образу врага» и «образу союзника» в различные исторические периоды, «встречным образам» русских, немцев, англичан, поляков и других народов в восприятии друг друга), а также образы исторических персонажей (индивидуализированные — образы Александра Невского, Ивана Грозного, Петра I, Сталина, или же собирательные — например, «образ декабристов»). Наконец, в нескольких работах, вышедших в свет на рубеже веков, предметом исследования становился образ самого историка или же исторической науки в культуре той или иной эпохи [Беленький, 2000; Корзун, 2000]. Мозаика образов, являющихся предметом исследования у различных авторов, настоятельно требует их классификации; так, Л. П. Репина выделяет «образы-события, образы-личности, образы-символы», а также «образы-концепции» [Образы прошлого, 2003: 6].

В качестве Y — носителя, субъекта образных представлений — в современных исследованиях могут фигурировать люди определенной эпохи, представители этнокультурных или социальных групп; исследователи также могут обозначать круг текстов и изображений, выражавших мировоззрение этих групп или активно воздействовавших на их мировосприятие («образ декабриста на страницах либеральной прессы», «образ Сибири в русской журнальной прессе», «образ врага в советском плакате» и т. д.). Важно, что в качестве Y в таких исследованиях всегда выступает та или иная группа, коллективная целостность.

Зачастую работы, посвященные образам исторической реальности, формально и фактически выполнены в рамках разных научных направлений. Так, труды, посвященные «образу Другого», обычно относят к исторической имагологии — междисциплинарному направлению с мощной и разветвленной международной исследовательской традицией; работы об образах регионов относят к сфере «воображаемой географии» (направление, основателем которого в России стал Д. Н. Замятин [Замятин, 2006]); исследования об «образе исторического персонажа» или «образе события» — к изучению исторической памяти, «мест памяти» (одному из самых востребованных и быстро развивающихся направлений современной гуманитаристики). Проблематика «образов прошлого», «образов Другого» и «эго-образов» активно разрабатывается также в русле визуальной истории или истории телесности.

Сформировалось ли в этой области исследований общее проблемное поле, наметился ли методологический консенсус? Чтобы понять это, необходимо выяснить, какое содержание вкладывают современные отечественные историки в само понятие «образ»; какие группы фигурируют в современных исследованиях в качестве «субъектов», носителей образов исторической реальности; на каких источниках и методиках базируется изучение этих образов. Ключевой вопрос, безусловно, состоит в том, какова «сверхзадача» таких исследований: что мы, представители «исторического цеха», пытаемся выяснить, изучая «образы Х в сознании группы Y»?

Прежде всего, в современных исследованиях подчеркивается связь образов с идентичностью (не только персональной, но социальной, коллективной). Историки исходят из того, что «социальные группы конструируют свои образы мира, устанавливая некие согласованные версии прошлого», «что эти версии устанавливаются посредством коммуникации» [Репина, 2003: 11]; что «за всяким образом стоит событие, коммуникация, система отношений, делающая образ воспринимаемым» [Чеканцева, 2013].

Именно поэтому изучение образов реальности в сознании людей прошлого трактуется как ключ к пониманию идентичности самих этих людей. Образ Другого (соседа, врага, союзника) неразрывно связан с представлениями группы о себе самой, и зачастую является «тенью» эго-образа, проекцией вовне собственных негативных, отрицаемых черт [Сенявская, 2006: 11; Волков, 2008: 16–19]. Образ региона позволяет очертить символическую границу, за которой кончается «наш» привычный мир и начинается «чужой» [Родигина, 2006: 46]. Образы и даже сами имена исторических персонажей выступают как символы социального единства для сообщества, хранящего эти образы в своей памяти [Левинсон, 1996]. Кроме того, образ исторического персонажа, отпечатавшийся в памяти людей той или иной эпохи, дает возможность воссоздать свойственные этой эпохе представления о добре и зле, героях и ангигероях (злодеях), о допустимом и недопустимом, простительном и непростительном [Эрлих, 2009: 11–13; Леонов, 2013: 192]. Наличие в сознании современников зеркально противоположных друг другу образов одних и тех же событий или персонажей может трактоваться как свидетельство соперничества нескольких сценариев коллективной идентичности, нескольких представлений о том, вокруг каких ценностей должно объединиться общество [Леонтьева, 2011: 426–432]. Наконец, визуальный образ «опосредованно ведет к пониманию того, как человек другой эпохи или культуры видел себя и окружающих» [Нарский, 2008: 208]. Реконструируя «образ Х в сознании группы Y», мы тем самым стремимся не столько пролить дополнительный свет на Х, сколько воссоздать картину мира, присущую группе Y (хотя бы небольшой фрагмент этой картины), и тем самым — коллективную идентичность группы Y. Если же речь идет об образах реальности в сознании российского общества на предшествующих этапах его истории — тогда, воссоздавая и изучая эти образы, мы тем самым ищем ответы на ключевые вопросы собственной идентичности: “Кто мы?” и “Какими мы были?”» [Усачев, 2003: 349].

Современные исследователи отмечают, что образы прошлого, чтобы иметь общий смысл для социальной группы и успешно транслироваться во времени (быть «востребованными»), должны соответствовать определенным условиям: они должны быть конвенциональны (общеприняты, условны), упрощены, деконтекстуализированы (извлечены из соответствующего исторического контекста), эмоционально окрашены и в этом отношении противоположны «объяснительным, сравнительным рядам, моделям» [Репина, 2003; Бобкова, 2003: 64]. Подчеркивается такое свойство образов, как их устойчивость, инерционность: «географические образы изменяются гораздо медленнее, чем “объективный” мир, но зато они существуют гораздо дольше, чем географические реалии, на которых они основаны» [Родигина, 2006: 45]. Наконец, особо оговаривается антитетичность образа Другого — по отношению к эго-Образу [Макаров, 2007], или, например, образа периферийного региона — по отношению к образу центра, «метрополии» [Родигина, 2006: 45–46; Сибирь в составе Российской империи, 2007: 24–36]. В этом плане, безусловно, сильнейшее воздействие на историческую имагологию оказала хрестоматийная работа Э. Саида «Ориентализм», доказывающая, что образ Востока в сознании европейцев строился как антитеза по отношению к образу Запада [Саид, 2006].

Проблематичным остается вопрос о соотношении образа и стереотипа. «Упрощенность, схематизированность, эмоциональная насыщенность» и устойчивость образов — в частности, образов социальных групп и их представителей — часто позволяет отождествлять их со стереотипами [Голубев, Поршнева, 2011: 7; Сенявская, 2006: 9] и даже использовать термины «образы» и «стереотипы» как взаимозаменяемые. С другой стороны, в исследованиях иногда делаются акценты не на простоту, а на сложность образа: например, Н. Н. Родигина выделяет такие особенности географических образов, как их многослойность («образ многогранен, поскольку разные его стороны обращены разным адресатам и составляющие его представления разделяют разные социальные группы») и противоречивость (в коллективном сознании «причудливо уживаются прямо противоположные представления об одном и том же географическом объекте, актуализируемые в зависимости от обстоятельств») [Родигина, 2006: 45–46]. Благодаря этой многослойности в различных исторических ситуациях могут актуализироваться разные грани одного и того же образа [Васильева, 2008]. О. С. Поршнева и А. В. Голубев считают нужным подчеркнуть различие между образами и стереотипами: «Образы… отличаются от стереотипов полнотой, большей гибкостью, меньшей эмоциональной составляющей; они включают в себя, как правило, личный опыт, и возникают в индивидуальном порядке, а не передаются готовыми, как стереотипы»; однако они отмечают, что с ходом времени образ может превратиться в упрощенный и устойчивый стереотип: «Стереотип — это “застывший” образ» [Голубев, Поршнева, 2011: 9–10].

В работах российских историков обобщающий термин «образ» зачастую используется применительно к самым разнообразным феноменам общественного сознания и культуры. В зависимости от социокультурного контекста, спектра интересов исследователя и познавательных задач конкретной работы под этим термином могут понимать следующее:

— образ-стереотип, обычно бытующий в массовом сознании (иногда он характеризуется как «стихийный», в противоположность образам, сознательно культивируемым в искусстве или в пропаганде; иногда же, напротив, его трактуют как продукт пропаганды);

— художественный образ, отличающийся большей сложностью и многогранностью, доступный для различных интерпретаций, несущий в себе отпечаток авторского таланта и индивидуального видения мира;

— образ прошлого, сложившийся в научном дискурсе, в русле того понимания задач исторического познания, которое было свойственно конкретной эпохе;

— «официально-пропагандистский» образ, целенаправленно формируемый с помощью государственных структур, средств массовой информации, структур образования и воспитания и т. д.;

— образ личностно-бытовой, складывающийся в сознании людей в результате личного контакта с объектом и порой «куда более адекватный», чем все остальные образы [Сенявская, 2006: 158];

— образ-архетип, базовая основа всех прочих образов реальности, коренящаяся в наиболее архаичных пластах коллективного сознания (например, образ Сибири как «страны холода — зимы — ночи (луны), т. е. смерти в мифологическом ее понимании» [Тюпа, 2002: 28]; демонологические или зооморфные мотивы в образе врага-хищника, врага-зверя; образ врага как Тени);

— мифологизированный образ, который вырастает в сознании людей до уровня символа, воплощает собой социально значимые ценности, санкционирует тот или иной образец поведения — и тем самым выступает как фактор социальной интеграции.

Различные ответы дают историки на вопрос о том, кто является «субъектом», «носителем» образов исторической реальности. На практике в разнообразных case-studies в качестве субъектов, продуцирующих и транслирующих такие образы, могут выступать либо государственные, пропагандистские структуры, либо художественные элиты, либо, наконец, предельно обобщенные социальные категории («российское общество», «советское общество», «власть и население»; реже — «армия», «горожане» и др.) [Майер, 2008; Фокин, 2012].

Иногда подчеркиваются качественные различия между образами реальности, существовавшими в сознании «элит» и «широких масс»: «Если в представлениях образованных слоев о “чужих” преобладали рациональные компоненты образа, организованные в определенную структуру и определяемые различными вариантами понимания национальных интересов своей страны, военной и внешнеполитической конъюнктуры, то в сознании низов, наряду с распространением рациональных компонентов, значительную роль играли этнокультурные стереотипы, символы и мифы» [Голубев, Поршнева, 2011: 12]. Впрочем, как справедливо замечает М. И. Леонов, нередко и в сознании образованного общества «логика пасует перед образом» [Леонов, 2013: 200].

К этому следует добавить, что в настоящее время существует множество исследований об образах исторической реальности в официальной пропаганде, на самых разных исторических этапах и в бесконечно многообразных ее формах. Написано немало работ об образах прошлого (образах Другого, образах регионов и т. д.) в художественной культуре или на пересечении научного и художественного дискурсов. Но реконструкция образов исторической реальности, существовавших в сознании «широких масс», «населения», пожалуй, остается самой сложной и проблематичной исследовательской задачей.

Ключевая трудность при изучении образов, бытовавших в сознании широких слоев населения, заключается в поиске и выявлении источников, позволяющих реконструировать эти образы, заглянуть в глубины сознания «большинства» — пусть даже не «безмолвствующего», как в средние века.

Источники, на основании которых историки реконструируют и анализируют образы исторической реальности, поразительно разнообразны. Поскольку всё, что делает человек, так или иначе имеет отношение к созиданию «второй реальности», практически из любого вербального или визуального источника — при наличии соответствующего исследовательского инструментария — может быть извлечена информация о картинах мира людей прошлого, репрезентациях и саморепрезентациях, образах Другого и эго-образах. Спектр источников меняется в зависимости от эпохи и изучаемой группы населения, но наиболее часто внимание исследователей привлекают следующие типы источников:

— художественные произведения (литература, живопись, скульптура, театральное искусство, кинематограф и т. д.);

— исторические труды разных жанров — от хроник и летописей до научных монографий;

— учебная литература (школьный учебник, в соответствии с подходом Б. Андерсона, трактуется как одно из самых распространенных и эффективных средств формирования коллективного самосознания — особенно в условиях централизованных и стандартизированных систем образования);

— публицистика;

— агитационные материалы, предназначенные для массового распространения (плакаты, листовки, карикатуры, памфлеты, лубочные картинки и т. д.);

— источники личного происхождения (дневники, письма, мемуары);

— «письма во власть» как специфический жанр;

— сводки различных «компетентных органов» о настроениях населения;

— материалы судебных дел по «идеологическим» статьям — например, применительно к царской России, дел по «оскорблению величества» и т. д.

Базовое различие между этими группами источников состоит в том, что в одних случаях образы исторической реальности «зафиксированы… в исторических нарративах и мемуарах, прямо преследующих цель передачи памяти о них (в соответствующей версии) современникам и потомкам»; в других эти образы сохранились «в тех текстах, которые вовсе для этого не предназначались или ограничивались более узкими практическими задачами» (законодательных актах, материалах судебных процессов, эго-документах и т. д.) [Образы прошлого, 2003: 6]. Следовательно, историк имеет дело либо с образами, которые «создавались», «конструировались» людьми данной эпохи преднамеренно, либо с теми, которые «стихийно» бытовали в рамках данной культуры.

Кроме того, значимость каждой группы источников меняется в зависимости от изучаемого периода. Соавторы исследования об «образе союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн», О. С. Поршнева и А. В. Голубев, характеризуя источниковую базу своего исследования, подчеркивают, что сравнительная ценность той или иной группы источников для реконструкции сознания людей напрямую зависит от того, созданы ли эти источники в дореволюционный период — или при советской власти. Так, для воссоздания образа союзника в глазах россиян времен Первой мировой войны важнейшей группой источников являются документы личного происхождения (исследователи привлекают для анализа, в частности, значительный массив солдатских писем, задержанных военной цензурой); высоким уровнем репрезентативности отличаются также материалы периодической печати, активно боровшейся за читателя и стремившейся соответствовать запросам и представлениям «своей» аудитории.

Однако при переходе к изучению настроений, существовавших в советском обществе периода Второй мировой войны, необходимо учитывать «существенные изменения в источниковой базе»: ее «основные составляющие остались те же, но кардинально меняется их относительное значение» [Голубев, Поршнева, 2011: 34]. Так, периодическая печать в советский период «становится не столько отражением мнений и настроений разных социальных групп… сколько орудием и средством пропаганды», поэтому практически теряет свое значение как репрезентативный источник; при анализе дневников и писем необходимо учитывать самоцензуру их авторов, а при анализе воспоминаний — и цензуру, и самоцензуру [Голубев, Поршнева, 2011: 34–35]. Трудно считать репрезентативными и такие специфические источники, как «письма во власть» — ведь их «отправляла, как правило, наиболее социально и политически активная часть общества, причем настроенная достаточно лояльно» [Голубев, Поршнева, 2011: 44]. (С. Коткин в своем исследовании о Магнитогорске 1930-х гг. отмечал: чтобы быть «услышанным» властями, рядовой человек должен был научиться «говорить по-большевистски» — овладеть «определенным лексическим запасом официального языка» и «публично выражать таким образом свою политическую лояльность», и это делает «до некоторой степени гипотетичными» попытки понять, во что «на самом деле» верили советские люди) [Коткин, 2001: 276, 289]. Поэтому «основным источником для описываемого периода становятся таким образом секретные информационные материалы 1920-1940-х гг., которые готовились для всех уровней политического руководства, отражали сиюминутную ситуацию… и не предназначались для широкого использования» [Голубев, Поршнева, 2011: 35].

«Двухуровневая» исследовательская задача решается в работе Б. И. Колоницкого об образах императорской семьи в годы Первой мировой войны: чтобы воссоздать персонифицированные образы власти, бытовавшие в сознании подданных Российской империи, исследователь анализирует многочисленные слухи, циркулировавшие по стране во время войны. Слухи — в том числе и самые фантастические, «вздорные» — трактуются историком как вполне реальный фактор исторического процесса: «исследователями описано немало ситуаций, когда именно слухи организовывали важные события, определяя действия современников» [Колоницкий, 2010: 20]. В свою очередь сами эти слухи реконструируются по материалам разнообразных источников: писем и дневников современников (с учетом их последующей правки и редактирования), материалов перлюстрации почтовой корреспонденции, сводок Департамента полиции, политических памфлетов и т. д.

К этому следует добавить, что при изучении «образов прошлого» в сознании наших современников широко применяемым источником становятся материалы социологических опросов — например знаменитых опросов Левада-Центра [Дубин, 2011]. Иногда используются материалы этнографических экспедиций, современного фольклора — например «городские легенды» [Майер, 2008]. «Окном», позволяющим заглянуть в сознание современного человека, — по крайней мере в сознание молодой и грамотной в компьютерном отношении части населения, — становятся материалы интернет-источников [Эрлих, 2009]. Но всё же восстановить образы реальности, которые «бытовали» в сознании «рядовых людей», оказывается значительно более сложной исследовательской задачей, чем реконструировать те образы, которые «создавала» художественная элита или «транслировал» пропагандистский аппарат.

Чтобы реконструировать на основе источников образы исторической реальности, существовавшие в сознании людей прошлого, необходим исследовательский «вопросник», тщательная разработка теоретико-методологической стороны исследований. Особенность ситуации состоит в том, что исследователю приходится иметь дело и с вербальными, и с визуальными образами, которые порой требуют применения совершенно разной исследовательской техники — и всё же анализируются в едином проблемном поле.

Так, в работе челябинского историка Е. В. Волкова о «Белом движении в культурной памяти советского общества» текстовые, иконографические (визуальные) произведения и киноматериалы фигурируют в качестве равноправных групп источников. «Все они, — уточняет исследователь, — рассматриваются как дискурсы, являющиеся частями советской истории памяти о Белом движении. Под дискурсом подразумевается корпус текстов, изображений и высказываний, связанный определенной содержательной согласованностью» [Волков, 2008: 21]. Такой подход позволяет проследить, как «образы врага» и «стереотипы о Белом движении» транслировались из одной сферы советской культуры в другую: из официальной риторики — в научный дискурс, из монографий — в учебники, из мемуаров — в литературные произведения, из них в свою очередь — на сцену и киноэкран, сохраняя при этом свою смысловую целостность.

На сегодняшний день наилучшим образом в российской исследовательской литературе, как ни удивительно, разработана именно методология изучения визуальных образов. В работах Е. А. Вишленковой, И. В. Нарского подробнейшим образом представлена методика и техника анализа визуальных образов, процедура семантического перевода с визуального «языка» на вербальный [Нарский, 2008; Вишленкова, 2011; 2012]. Хотя в одном случае предметом изучения становится совокупность разножанровых художественных произведений конца XVIII — начала XIX в., а в другом — фотография из семейного альбома, оба автора реконструируют присущие изучаемой эпохе репрезентации телесности, методы отображения в позе и мимике психологических состояний персонажа, способы типизации изображения (придания персонажу черт, позволяющих отождествить его/ее с определенной социальной, этнической или половозрастной группой) и т. д. Оба исследователя подробно воссоздают «визуальный канон», свойственный определенной эпохе — «меняющиеся способы смотрения и видения» [Вишленкова, 2011: 17], социальные конвенции относительно того, что именно достойно изображения и как именно оно должно быть изображено. Методика интерпретации иллюстративного ряда как «самостоятельного, достаточно целостного, законченного визуального текста» успешно применена в работе А. А. Сальниковой о репрезентациях «национального», «своего» и «иного» в татарских букварях позднесоветского и постсоветского периодов [Сальникова, 2012: 405]. Во всех этих случаях тщательное прочтение «визуальных текстов» позволяет сделать важные выводы о способах наглядной репрезентации коллективной (национальной и наднациональной — например русской, татарской, советской), семейной и личностной идентичности в культуре того или иного времени.

Методика анализа вербальных образов реже становится предметом исследовательской рефлексии; процедуры анализа здесь могут казаться достаточно простыми и самоочевидными — хотя на практике воссоздание вербального образа требует не меньшей подготовительной работы со множеством промежуточных стадий. Так, Н. Н. Родигина, чтобы воссоздать «образ Сибири» в российской журнальной прессе XIX в., осуществляет «сплошной просмотр годовых комплектов журнала», используя «активно применяющийся представителями новой интеллектуальной истории метод внимательного, бесконечного чтения, основанного на желании понять, как выбирались для текста речевые конструкции, каким образом определенная текстуальная стратегия воздействовала на язык и стилистику нарратива» [Родигина, 2006: 55, 91]. Многочисленные таблицы, включенные в текст исследования, дают возможность наглядно проследить, как автор выявляет и систематизирует структурные единицы текстов — «изучаемые исторические сюжеты», «ключевые устойчивые словосочетания», «контексты употребления топонима “Сибирь”», подсчитывает «количество упоминаний» этих структурных единиц, — чтобы в конечном итоге воссоздать «метафорические модели Сибири» в журнальной литературе XIX в. и сделать выводы о приемах «конструирования образа сибиряка» в сознании читательской аудитории [Родигина, 2006: 263–264].

«Прочтение» визуальных или вербальных образов — при всей увлекательности такого занятия, — ведет не только к пониманию того, «каков сам образ», но и к постановке других важных вопросов: «Как он сформировался, почему он таков, каким целям он служит, какие изменения он претерпел, и что всё это говорит о его создателях» [Репина, 2012: 15–16]. Стержневым сюжетом целого ряда исследований являются изменения, историческая эволюция тех или иных образов в сознании людей прошлого — как свидетельство важных перемен, происходящих с самими этими людьми.

Формирование образов исторической реальности в сознании «широких масс» может трактоваться как результат целенаправленного воспитательного и пропагандистского воздействия «сверху», со стороны «элит». Так, Е. С. Сенявская в работе об «образах врага» почти дуалистически разграничивает группы, «продуцирующие внешние этнические и этнокультурные стереотипы» (в этом качестве выступают элиты общества, государственные институты), — и «преобладающие категории населения — пассивные и воспринимающие», которые «превращаются в объект воздействия, нередко — прямой манипуляции» [Сенявская, 2006: 13]. Напротив, в работе Е. В. Волкова формирование образов «внутреннего врага» — Белого движения в культурной памяти советского общества — предстает как результат своеобразной социальной конвенции, которая вырабатывается путем проб и ошибок «как “сверху”, так и “снизу”». Если мифологическая конструкция, внедряемая «сверху», — уточняет исследователь, — «оправдывала ожидания “низов”, становилась для них понятной и приемлемой, они воспринимали, транслировали и даже дополняли ее. Если она их не устраивала, оказывалась чуждой и непонятной, то ее существование в обществе, как правило, оказывалось недолгим» [Волков, 2008: 384].

Именно case-studies, обращения к конкретным образам, бытовавшим в той или иной культуре, позволяют убедиться, что их восприятие «широкими массами», «аудиторией», «населением», — сложный и неоднозначный процесс, не тождественный пассивному усвоению. Стереотип может разрушиться при личном соприкосновении с объектом: так, «устойчивые общественные стереотипы» образованных россиян XIX в. в отношении Востока (представления о «несметных богатствах Востока», «азиатской роскоши», «восточном красноречии» и т. д.) «редко выдерживали испытание при столкновении с реальностью» и порой перерождались в свою противоположность (например, в представление об «азиатской бедности») [Центральная Азия… 2008: 317–318]. В цитированном выше исследовании Е. С. Сенявской последовательно доказывается, что в экстремальной ситуации человек способен выйти за пределы картины мира, созданной пропагандой, и поверить ее своим личным опытом. Войны давали противникам возможность «посмотреть друг на друга без идеологических “фильтров” — в бою, на госпитальной койке, в плену и т. д.»; «реальный опыт военного соприкосновения с противником вносил существенные коррективы, преодолевая штампы и делая восприятие врага более реалистичным и адекватным» [Сенявская, 2006: 248]. Наконец, ситуация полного «сбоя» устоявшихся механизмов трансляции социокультурных представлений — когда образы, тиражируемые «сверху» с самыми благими намерениями, в силу ряда «репрезентационных ошибок» перестают выполнять интегрирующую функцию и перетолковываются населением в негативном ключе, — становится предметом анализа в работе Б. И. Колоницкого об образах императорской семьи в годы Первой мировой войны [Колоницкий, 2010].

Контекстуализация образа, воссоздание той сложной сети социальных взаимосвязей, которые обеспечивали его трансляцию и восприятие, дает возможность сделать шаг к исследовательской «сверхзадаче»: к тому, чтобы понять социокультурные причины актуализации одних образов в сознании людей и угасания других. Так, в одном из первых отечественных трудов по исторической имагологии массовое распространение «образов врага» в советской культуре 1930-х гг. трактовалось как социокультурное следствие стремительной индустриализации, драматического столкновения урбанистической культуры и традиционного опыта в сознании «последнего патриархального поколения»; «стресс дискомфорта, рожденного жизнью в неуютном, необжитом и непонятном мире» находил разрешение в постоянных кампаниях по поиску и разоблачению тайных и явных врагов. И напротив — формирование собственно городской культуры, появление поколения «зрелых горожан» в 1950-е гг., с точки зрения авторов коллективного труда, привело к усложнению образа мира и к «изживанию фобий» в массовом сознании [Россия и Запад… 2008: 290–291, 294–295].

Современные теоретики художественного образа говорят, что образ не «отражает» реальность и не «содержится» в изображении, но «случается» в динамическом взаимодействии субъекта с объектом; что восприятие произведения пробуждает нашу «аффективную память» — память о том, о чем у нас может и не быть прямого, непосредственного знания, но что связано с опытом «поколения», «десятилетия»; что мы, зрители, можем «извлекать этот опыт из изображения, может быть, по-своему его переживать», и «узнавать себя… в этом коллективном горизонте» [Петровская, 2010: 28–30; Зенкин, 2012; Чеканцева, 2013]. Вероятно, нечто очень сходное происходит и с исследователем, обращающимся к изучению образов исторической реальности в сознании людей прошлого — «образов, в которых спрессованы время и аффект и которые отсылают к опыту» [Петровская, 2010: 37]: реконструируя и интерпретируя такие образы, мы актуализируем и заново переживаем опыт, который, будучи отрефлексированным, «проработанным», воздействует на нас самих и наше видение мира. Изучение образов исторической реальности — в контексте сплетающихся социальных взаимодействий и конвенций, социального опыта отдельных людей и сообществ, — может, в таком случае, стать ключом к пониманию широкомасштабных социокультурных перемен, в том числе и тех, в которые включены мы сами. Именно в этом, как представляется, заключается одна из важнейших причин притягательности данной проблематики для новых исследователей — и новых читателей.

References

Belen'kij I. L. Obraz istorika v russkoj kul'ture XIX–XX vv. (Predvaritel'nye soobrazhenija) // Istorik vo vremeni: Tret'i Ziminskie chtenija: Dokl. i soobshh. nauch. konf. / Sost. E. A. Antonova, I. N. Danilevskij i dr.; vstup. st. Ju. A. Afanas'ev. M., 2000. S. 14–26.

Bobkova M. S. Pamjat' o sobytii i predstavlenija ob istorii v istoricheskih sochinenijah jepohi Srednevekov'ja i Vozrozhdenija // Obrazy proshlogo i kollektivnaja identichnost' v Evrope do nachala Novogo vremeni / Otv. red. L. P. Repina. M., 2003. S. 52–64.

Central'naja Azija v sostave Rossijskoj imperii / Otv. red. S. N. Abashin, D. Ju. Arapov, N. E. Bekmahanova. M., 2008.

Chekanceva Z. A. Jepistemologija istoricheskogo obraza na rubezhe XX–XXI vv. // Jelektronnyj nauchno-obrazovatel'nyj zhurnal «Istorija», 2013. T. 4; vyp. 2 (18). Dostup dlja zaregistrirovannyh pol'zovatelej. URL: http://history.jes.su/s207987840000488-5-1 (data obrashhenija 14.07.2015).

Dubin B. Rossija nulevyh: politicheskaja kul'tura — istoricheskaja pamjat' — povsednevnaja zhizn'. M., 2011.

Fokin A. A. «Kommunizm ne za gorami»: obrazy budushhego u vlasti i naselenija SSSR na rubezhe 1950–1960-h godov. Cheljabinsk, 2012.

Golubev A. V., Porshneva O. S. Obraz sojuznika v soznanii rossijskogo obshhestva v kontekste mirovyh vojn. M., 2011.

Jerlih S. E. Metafora mjatezha: dekabristy v politicheskoj ritorike putinskoj Rossii. SPb., 2009.

Kolonickij B. I. «Tragicheskaja jerotika»: obrazy imperatorskoj sem'i v gody Pervoj mirovoj vojny. M., 2010.

Korzun V. P. Obrazy istoricheskoj nauki na rubezhe XIX–XX vv. (Analiz otechestvennyh istoriograficheskih koncepcij). Ekaterinburg; Omsk, 2000.

Kotkin S. Govorit' po-bol'shevistski // Amerikanskaja rusistika: Vehi istoriografii poslednih let. Sovetskij period. Antologija / Sost. M. Djevid-Foks. Samara, 2001. S. 250–328.

Leonov M. I. E. F. Azef v istoricheskoj pamjati // Istoricheskaja pamjat' i dialog kul'tur: sbornik materialov Mezhdunarodnoj molodezhnoj nauchnoj shkoly (Kazan', 2012 g.): v 3 t. Kazan', 2013. T. 1. S. 191–200.

Leont'eva O. B. Istoricheskaja pamjat' i obrazy proshlogo v rossijskoj kul'ture XIX — nachala HH v. Samara, 2011.

Levinson A. G. Massovye predstavlenija ob «istoricheskih lichnostjah» // Odissej 1996: Chelovek v istorii. M., 1996. S. 252–267.

Majer A. S. Moskovskie gorodskie legendy: obraz goroda i mifologicheskie predstavlenija gorozhan // Dialog so vremenem: Al'manah intellektual'noj istorii. Vyp. 22. M., 2008. S. 146–160.

Makarov A. I. Obraz Drugogo kak obraz pamjati (metodologicheskie aspekty problemy reprezentacii proshlogo) // Dialog so vremenem: Al'manah intellektual'noj istorii. Vyp. 18. M., 2007. S. 6–18.

Narskij I. V. Fotokartochka na pamjat': Semejnye istorii, fotograficheskie poslanija i sovetskoe detstvo (Avtobio-istorio-graficheskij roman). Cheljabinsk, 2008.

Obrazy proshlogo i kollektivnaja identichnost' v Evrope do nachala Novogo vremeni / Otv. red. L. P. Repina. M., 2003.

Petrovskaja E. Teorija obraza. M., 2010.

Repina L. P. «Nacional'nyj harakter» i «obraz Drugogo» // Nacional'nyj harakter, duh naroda i obraz Drugogo: sposoby opoznanija i opisanija // Dialog so vremenem: Al'manah intellektual'noj istorii. Vyp. 39. Spec. vyp.: Nacional'nyj harakter, duh naroda i obraz Drugogo: sposoby opoznanija i opisanija. M., 2012. S. 15–16.

Repina L. P. Obrazy proshlogo v pamjati i v istorii // Obrazy proshlogo i kollektivnaja identichnost' v Evrope do nachala Novogo vremeni / Otv. red. L. P. Repina. M., 2003. S. 9–18.

Rodigina N. N. «Drugaja Rossija»: obraz Sibiri v russkoj zhurnal'noj presse vtoroj poloviny XIX — nachala XX veka. Novosibirsk, 2006.

Rossija i Zapad: Formirovanie vneshnepoliticheskih stereotipov v soznanii rossijskogo obshhestva pervoj poloviny HH veka / Redkol.: A. V. Golubev (otv. red.) i dr.; Avt. kol.: A. V. Golubev, M. M. Kudjukina, S. T. Minakov i dr. M., 1998.

Said Je. V. Orientalizm: Zapadnye koncepcii Vostoka / Per. s angl. SPb., 2006.

Sal'nikova A. A. «Svoi» i «drugie», vzroslye i deti v vizual'nom rjade tatarskogo nacional'nogo bukvarja «Alifba» (konec 1980-h — 1990-e gg.) // Dialog so vremenem: Al'manah intellektual'noj istorii. Vyp. 39. Spec. vyp.: Nacional'nyj harakter, duh naroda i obraz Drugogo: sposoby opoznanija i opisanija. M., 2012. S. 403–417.

Savel'eva I. M., Poletaev A. V. Znanie o proshlom: teorija i istorija: V 2 t. SPb.: Nauka, 2003–2006. T. 1: Konstruirovanie proshlogo. 2003; T. 2: Obrazy proshlogo. 2006.

Senjavskaja E. S. Protivniki Rossii v vojnah HH veka: Jevoljucija «obraza vraga» v soznanii armii i obshhestva. M., 2006.

Sibir' v sostave Rossijskoj imperii / Otv. red.: L. M. Dameshek, A. V. Remnev. M., 2007.

Tjupa V. I. Mifologema Sibiri: k voprosu o «sibirskom tekste» russkoj literatury // Sibirskij filologicheskij zhurnal. 2002. № 1. S. 27–35.

Usachev A. S. Obraz jazycheskoj Rusi v Stepennoj knige // Obrazy proshlogo i kollektivnaja identichnost' v Evrope do nachala Novogo vremeni / Otv. red. L. P. Repina. M., 2003. S. 349–364.

Vasil'eva E. B. Obraz dekabrista na stranicah liberal'noj pressy vtoroj poloviny XIX — nachala XX veka (po materialam zhurnalov «Vestnik Evropy» i «Russkoe bogatstvo») // Istoricheskij ezhegodnik. 2008: Sb. nauch. tr.. Novosibirsk, 2008. S. 125–136.

Vishlenkova E. A. Vizual'noe narodovedenie imperii, ili «Uvidet' russkogo dano ne kazhdomu». M., 2011.

Vishlenkova E. A. Proshloe pokazannoe (vtoraja polovina XVIII — pervaja chetvert' XIX veka) // Istoricheskaja kul'tura imperatorskoj Rossii: formirovanie predstavlenij o proshlom: Koll. monogr. v chest' prof. I. M. Savel'evoj / Otv. red. A. N. Dmitriev. M., 2012. S. 383–417.

Volkov E. V. «Gidra kontrrevoljucii». Beloe dvizhenie v kul'turnoj pamjati sovetskogo obshhestva. Cheljabinsk, 2008.

Zamjatin D. N. Kul'tura i prostranstvo: modelirovanie geograficheskih obrazov. M., 2006.

Zenkin S. Obraz, medium, mediacija // Novoe literaturnoe obozrenie. 2012. № 113. S. 302–310.

 

Библиографический список

 

 

Беленький И. Л. Образ историка в русской культуре XIX–XX вв. (Предварительные соображения) // Историк во времени: Третьи Зиминские чтения: Докл. и сообщ. науч. конф. / Сост. Е. А. Антонова, И. Н. Данилевский и др.; вступ. ст. Ю. А. Афанасьев. М., 2000. С. 14–26.

Бобкова М. С. Память о событии и представления об истории в исторических сочинениях эпохи Средневековья и Возрождения // Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени / Отв. ред. Л. П. Репина. М., 2003. С. 52–64.

Васильева Е. Б. Образ декабриста на страницах либеральной прессы второй половины XIX — начала XX века (по материалам журналов «Вестник Европы» и «Русское богатство») // Исторический ежегодник. 2008: Сб. науч. тр.. Новосибирск, 2008. С. 125–136.

Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М., 2011.

Вишленкова Е. А. Прошлое показанное (вторая половина XVIII — первая четверть XIX века) // Историческая культура императорской России: формирование представлений о прошлом: Колл. моногр. в честь проф. И. М. Савельевой / Отв. ред. А. Н. Дмитриев. М., 2012. С. 383–417.

Волков Е. В. «Гидра контрреволюции». Белое движение в культурной памяти советского общества. Челябинск, 2008.

Голубев А. В., Поршнева О. С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. М., 2011.

Дубин Б. Россия нулевых: политическая культура — историческая память — повседневная жизнь. М., 2011.

Замятин Д. Н. Культура и пространство: моделирование географических образов. М., 2006.

Зенкин С. Образ, медиум, медиация // Новое литературное обозрение. 2012. № 113. С. 302–310.

Колоницкий Б. И. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Корзун В. П. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. (Анализ отечественных историографических концепций). Екатеринбург; Омск, 2000.

Коткин С. Говорить по-большевистски // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период. Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2001. С. 250–328.

Левинсон А. Г. Массовые представления об «исторических личностях» // Одиссей 1996: Человек в истории. М., 1996. С. 252–267.

Леонов М. И. Е. Ф. Азеф в исторической памяти // Историческая память и диалог культур: сборник материалов Международной молодежной научной школы (Казань, 2012 г.): в 3 т. Казань, 2013. Т. 1. С. 191–200.

Леонтьева О. Б. Историческая память и образы прошлого в российской культуре XIX — начала ХХ в. Самара, 2011.

Майер А. С. Московские городские легенды: образ города и мифологические представления горожан // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 22. М., 2008. С. 146–160.

Макаров А. И. Образ Другого как образ памяти (методологические аспекты проблемы репрезентации прошлого) // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 18. М., 2007. С. 6–18.

Нарский И. В. Фотокарточка на память: Семейные истории, фотографические послания и советское детство (Автобио-историо-графический роман). Челябинск, 2008.

Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени / Отв. ред. Л. П. Репина. М., 2003.

Петровская Е. Теория образа. М., 2010.

Репина Л. П. «Национальный характер» и «образ Другого» // Национальный характер, дух народа и образ Другого: способы опознания и описания // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 39. Спец. вып.: Национальный характер, дух народа и образ Другого: способы опознания и описания. М., 2012. С. 15–16.

Репина Л. П. Образы прошлого в памяти и в истории // Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени / Отв. ред. Л. П. Репина. М., 2003. С. 9–18.

Родигина Н. Н. «Другая Россия»: образ Сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX — начала XX века. Новосибирск, 2006.

Россия и Запад: Формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины ХХ века / Редкол.: А. В. Голубев (отв. ред.) и др.; Авт. кол.: А. В. Голубев, М. М. Кудюкина, С. Т. Минаков и др. М., 1998. 

Савельева И. М., Полетаев А. В. Знание о прошлом: теория и история: В 2 т. СПб.: Наука, 2003–2006. Т. 1: Конструирование прошлого. 2003; Т. 2: Образы прошлого. 2006.

Саид Э. В. Ориентализм: Западные концепции Востока / Пер. с англ. СПб., 2006.

Сальникова А. А. «свои» и «другие», взрослые и дети в визуальном ряде татарского национального букваря «алифба» (конец 1980-х — 1990-е гг.) // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 39. Спец. вып.: Национальный характер, дух народа и образ Другого: способы опознания и описания. М., 2012. С. 403–417.

Сенявская Е. С. Противники России в войнах ХХ века: Эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. М., 2006.

Сибирь в составе Российской империи / Отв. ред.: Л. М. Дамешек, А. В. Ремнев. М., 2007.

Тюпа В. И. Мифологема Сибири: к вопросу о «сибирском тексте» русской литературы // Сибирский филологический журнал. 2002. № 1. С. 27–35.

Усачев А. С. Образ языческой Руси в степенной книге // Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени / Отв. ред. Л. П. Репина. М., 2003. С. 349–364.

Фокин А. А. «Коммунизм не за горами»: образы будущего у власти и населения СССР на рубеже 1950–1960-х годов. Челябинск, 2012.

Центральная Азия в составе Российской империи / Отв. ред. С. Н. Абашин, Д. Ю. Арапов, Н. Е. Бекмаханова. М., 2008.

Чеканцева З. А. Эпистемология исторического образа на рубеже XX–XXI вв. // Электронный научно-образовательный журнал «История», 2013. T. 4; вып. 2 (18). Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.jes.su/s207987840000488-5-1 (дата обращения 14.07.2015).

Эрлих С. Е. Метафора мятежа: декабристы в политической риторике путинской России. СПб., 2009.

 

 

905