Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Крылов П.В. Год Яна Гуса в Чехии

5–6 июля 2015 г. столица Чехии жила с именем Яна Гуса, 600-летие казни которого отмечалось в эти дни. В программе, открытой воскресным утром экуменическим богослужением в церкви Святого Николая и завершившейся траурным крестным ходом на Староместской площади, было собрано более полутора сотен мероприятий разного формата, одновременно проходивших на нескольких площадках[1]. По мысли организаторов — пражской мэрии и Чехословацкой гуситской церкви, они должны были удовлетворить самые разнообразные пожелания потенциальной аудитории. От художественной декламации наиболее ярких отрывков из произведений реформатора до цирковых выступлений, включая концерты духовной музыки всех веков и стилей, премьеры спектаклей и книжных новинок. Три конференции: «Гус в истории», «Гус сегодня» и «Гус и экуменическое движение», — состоялись одновременно в трех пражских церквях.

Мемориальные дни были кульминацией юбилейного года, программа которого, однако, оказалась намного шире. В конце мая 2015 г. на экраны Чехии вышел биографический мини-сериал, снятый Иржи Свободой по роману Евы Кантурковой. В замке Вальдштейн действует выставка «Три жизни Яна Гуса — учитель и реформатор — еретик и святой — народный герой», на которую Карлов университет в Праге откликнулся своей выставкой, посвященной научной и преподавательской деятельности Гуса в стенах этого почтенного заведения. А 30 мая в городе Гусинец открылся «Дом Яна Гуса». Исследователей он должен привлечь своей специализированной библиотекой. Ее задача — собрать все издания на всех языках, в которых так или иначе упоминается имя магистра Яна, а также проводить конференции и коллоквиумы, посвященные знаменитому реформатору. Что касается туристов, то их рассчитывают привлечь постоянной экспозицией, посвященной чешскому средневековью, в том числе повседневной жизни простой крестьянской семьи, выходцем из которой был будущий проповедник и реформатор. В какой мере амбициозный проект сможет быть реализован, покажет будущее. Опыт Дома Жанны д’Арк в Орлеане и Дома Альбрехта Дюрера в Нюрнберге говорит скорее о том, что дом Гуса едва ли станет местом массового паломничества туристов и крупным научным центром, но в качестве еще одной чешской достопримечательности он более чем уместен.

Отдельного упоминания заслуживает состоявшаяся 15 июня в Ватикане встреча папы Франциска с делегациями Чехословацкой гуситской церкви и Евангелической церкви чешских братьев, возглавляемых патриархом Томашем Буттой и старейшиной синода Йоэлем Румлем. После совместного богослужения в часовне коллегии Святого Яна Непомука римский первосвященник не только назвал казнь Яна Гуса трагедией (трагической называл расправу над Гусом и Иоанн Павел II, считавший его, тем не менее, еретиком, с которым поступили слишком жестоко), но и впервые в истории Святого Престола назвал чешского мученика реформатором. Франциск призвал «всех христиан изучать личность Яна Гуса, который был прежде предметом споров, а сегодня мог бы открыть путь к диалогу»[2].

Для гуситской церкви годовщина — дополнительный повод привлечь к себе общественное внимание в несколько большем объеме, чем это свойственно Чехии, одной из наиболее неверующих стран Европы. В ожидании этого момента состоящие в ее лоне интеллектуалы разработали набор методических рекомендаций: семь текстов, рассчитанных на общение церковных деятелей и активистов с разными аудиториями в год 600-летия[3]. В предисловии к сборнику Томаш Бутта призвал духовных работников и прихожан видеть в Яне Гусе «не только персонажа истории и исторической памяти», но и «представлять его как христианина, который своей верой, мыслями и решимостью наставляет нас в христовом учении».

В качестве примера приведем две разработки. В одной из них, предназначенной для детей 7–12 лет, Алена Найманова предлагает провести тематический детский христианский лагерь продолжительностью от одной до двух недель. Помимо обычного набора занятий в нём предполагается познакомиться с культурой и искусством средневековой Чехии (с музыкой, песнями, возможно, танцами), провести игру по станциям и конкурс рисунков. Во время последнего, полагает автор рекомендаций, будет необходимо поговорить с детьми о том, почему они рисуют Гуса именно таким, как рисуют. Содержит разработка и 11 сентенций, взятых ею из произведений Гуса, которые неплохо было бы освоить или заучить. В частности: «Для кого Бог всякой прочей твари дороже, и кто более, чем всему остальному, Богу себя отдает, тот более Господа почтит и своей душе поможет, чем если бы за него сама Матерь Божия со всеми святыми молились…»

Ивана Крейчи, автор второй методички, призывает в работе со студентами поставить акцент на противоречии личности Яна Гуса, искавшего возможности «жить по правде» с критическим положением, в котором находились общество и церковь в Чехии на рубеже XIV–XV вв. Глубокое внутреннее переживание этого конфликта привело магистра к практическому служению бедным и униженным сословиям посредством проповеди слова истины и христианского социального идеала. При этом она особо подчеркивает: студентам необходимо уяснить, что «гуситство не было фанатическим и экстремистским движением», для него были характерны консерватизм и способность пойти на соглашение с оппонентами. Важным моментом, по мнению автора рекомендации, должно стать осознание преемственности между Яном Гусом и современной церковью его последователей. Необходимо показать студентам, что заветы Гуса лежат в основе принципа шести солидарностей Чехословацкой гуситской церкви:

  1. Солидарность между членами одной семьи,
  2. Солидарность между представителями разных профессий в экономике,
  3. Солидарность между поколениями в обществе,
  4. Солидарность между народами в мире,
  5. Солидарность между верующими в единого Бога,
  6. Солидарность, связывающая человека с Богом.

 

В исторической науке Чехии годовщина вызвала как будто меньший резонанс, хотя мемориальный год еще не закончен. Возможно, вторая половина года и принесет интересные новинки. Пока же необходимо констатировать, что в ведущих чешских исторических журналах Česky Časopis Historický, Folia Historica Bohemica, Historica и Slovansky ehled за 2013–2015 гг. не найдется ни одной статьи, посвященной Гусу и гуситскому движению. Редким исключением стала работа Томаша Граффа, посвященная борьбе с гуситством краковского епископа Збигнева Олешницкого и критике повествования польского летописца Яна Длугоша как основного источника сведений об этом церковном деятеле [Graff, 2014]. Она была опубликована в специализированном журнале Medievalia Historica Bohemica, посвященном чешскому средневековью.

Тем не менее, обозревая работы, которые вышли в первые полтора десятилетия XXI в. в ожидании годовщины, можно обнаружить вполне определенные тенденции. Центральной из них является фактическое окончание споров о характере гуситского движения. Словосочетание «гуситская революция» утверждается в работах концептуального характера, что же касается исследований частных проблем, то в них оно выглядит уже настоящей аксиомой. Именно так отзывается о гуситском движении Иржи Юрок в сборнике статей, посвященных его региональным аспектам, а также участию в нём отдельных социальных групп. Это «безусловно, революция», несмотря на признание И. Юрока в том, что смысл этого слова для него не является полностью понятным [Jurok, 2006: 172–173]. Более понятно содержание понятия революции для одного из корифеев чешской исторической науки Петра Чорнея. В шестом томе «Великих деяний земли короны чешской» он формулирует четыре признака, позволяющие говорить о деятельности последователей Гуса как о революции:

  1. Усилилась роль дворянства и городов в чешском обществе,
  2. Власть правителя была существенным образом ослаблена,
  3. Церковь утратила 90 % имущества и влияния (как можно измерять влияние в процентах? — П. К.)
  4. Чешский язык стал языком государства, делопроизводства и культуры [Čornej, Bartlová, 2007: 11].

П. Чорнею отчасти вторит его коллега Франтишек Хоффманн, известный исследователь средневекового чешского города. Перемены, которые были принесены в города Богемии гуситским движением, подтверждают тезис о постигшей общество революции:

  1. Изменение состава городского населения, как национального, так и социального,
  2. Освобождение большого количества небольших местечек от сеньориальной зависимости и их превращение в своеобразные городские республики,
  3. Превращение города в одну из главных опор королевской власти [Hoffman, 2009: 97–99].

Тем не менее Ф. Хоффманн предостерегает от возможного понимания «гуситской революции» как «городской», поскольку, по его словам, «она была направлена главным образом против церкви и ее представителей» [Hoffmann, 2009: 87].

Значительную роль в том, чтобы закрепить понимание гуситского движения как революции, сыграл труд Франтишка Шмагеля, который, со своей стороны, стремится опровергнуть тезис о ее прямой зависимости от социального кризиса. Исследователь воспринимает случившееся как едва ли не случайный эксцесс, порожденный комбинацией разнообразных факторов — от вполне сложившейся в чешских землях практики противостояния светских и церковных властей, восстаний магнатов против короля, до особенностей интеллектуальной жизни в Пражском университете, обострения эсхатологических настроений после эпидемий начала XV в. и нападений католиков на последователей Гуса в Бехинском крае весной 1419 г., ставших, по его мнению спусковым крючком волны насилия, охватившей страну в течение нескольких последующих месяцев [Šmahel, 2001: 36–39]. Утверждение современного чешского автора о том, что «социальный прогресс не всегда ускоряется революцией» [Šmahel, 2001: 43], вполне соответствует сегодняшним эволюционистским и легитимистским симпатиям, однако в итоге он всё же признаётся в позитивной оценке последствий революции даже для представителей податного сословия, коему времена чешской смуты принесли немало страданий. Ф. Шмагель отмечает, что народ впервые принял участие в делах страны, получил в руки оружие и явочным порядком отменил некоторые разорительные подати. К тому же «гуситское движение было первым европейским движением сопротивления в делах веры» [Šmahel, 2001: 73–74].

Одновременно расширилось смысловое содержание термина «революция». Одно из самых ярких явлений чешской истории дает основания каждому из авторов делать акцент на своих критериях, чтобы поставить его в ряд прочих революций. Едва ли маловажен здесь и фактор застарелой обиды на то, что термин не мог быть использован применительно к гуситству в период социалистической Чехословакии.

В канун 600-летия появилось и несколько биографических работ. Одна из них, вышедшая вторым изданием, принадлежит перу Иржи Кейржа, живого классика чешской гуситологии. Основное внимание он уделяет конфликту Яна Гуса с Констанцским собором, завершившимся для магистра смертной казнью. Гус в глазах И. Кейржа вполне правоверный католик, но если руководствоваться внутренней логикой собора, то обвинение в ереси выглядит вполне закономерно и, как ни трагична вся ситуация, у констанцских заседателей не было другого выхода, как отправить Гуса, демонстративно отказывавшегося признать их полномочия в качестве высшей церковной инстанции, на костер [Kejř, 2013].

Биография Гуса, написанная в преддверии годовщины Ф. Шмагелем, содержит ответ И. Кейржу. Он указывает на то, что процессы А. Я. Вышинского с точки зрения советской юстиции выглядят юридически безупречными, но с позиций высшей справедливости они недопустимы, потому что представляют собой политический спектакль с заранее запрограммированным финалом. То же самое касается и осуждения магистра Яна, относительно которого «историк, в отличие от правоведа, может вершить суд на основе высшего принципа, которым в данном случае является право человека на свободу слова» [Šmahel, 2013: 234]. В целом же сочинение написано в жанре «тотальной истории», блестящий образец которой применительно к биографии был продемонстрирован в книге Жака Ле Гоффа «Святой Людовик» [Le Goff, 1996], и естественным образом с ней местами перекликается. Впрочем, Ф. Шмагель не отказывает себе в праве идти вслед за своим героем и имеющимся в его распоряжении материалом. Видимо, по этой причине очень большой объем книги о Гусе посвящен Карлову университету и Вифлеемской часовне — двум пражским адресам, с которыми была связана почти вся жизнь чешского реформатора. Богословская дискуссия о пресуществлении хлеба и вина в плоть и кровь Христову освещена при этом настолько подробно, что именно теологический спор в ученой и студенческой среде может предстать в глазах читателя едва ли не главной причиной произошедшего впоследствии в Чехии социального взрыва. Одновременно автор не опасается вносить существенные нюансы в распространенные массовые представления о личности Яна Гуса и его деятельности. Так, он напоминает о политическом контексте знаменитой антинемецкой проповеди лета 1401 г., — об осаде Праги войсками майсенского маркграфа Вильгельма I, когда немецкий враг был в прямом смысле у ворот [Šmahel, 2013: 48]. Еще более значимым выглядит замечание Ф. Шмагеля об обстоятельствах провозглашения 18 января 1409 г. королем Вацлавом IV Кутногорского декрета, перераспределившего соотношение голосов между чешской и остальными тремя нациями Пражского университета. Современный чешский автор указывает на то, что приоритет, отданный королем магистрам чешской нации, явился следствием их поддержки королевской позиции при формировании делегации для участия в церковном соборе в Пизе [Šmahel, 2013: 72]. Читателю, по сути дела, предлагается пересмотреть традиционный для историографии взгляд на Кутногорский декрет как на символ победы чехов над немцами в стенах университета, а на Гуса как на национального вождя, указывая на то, что декрет был обусловлен политическими соображениями правителя, притом соображениями весьма сиюминутного характера.

Продолжается работа чешских историков над отдельными темами, так или иначе связанными с гуситским периодом истории страны, некоторые из которых представлены в сборнике статей, посвященном Франтишку Шмагелю. Ян Адамек представил исследование о погроме доминиканского монастыря в Писеке, произошедшем 20 августа 1419 г., отмечая, как в каждом новом источнике сведений о количестве сожженных гуситами монахов число жертв умножается [Adamek, 2004]. Биография одного из ярких представителей гуситской знати, Зденека Костки из Поступиц, стала предметом статьи Мартина Шандеры [Šandera, 2004]. Небольшой этюд Яна Стейскала об откликах на гуситское движение в Италии XV в., сочетавших неприятие «чешской ереси» с критикой церковной иерархии, злоупотребления которой весьма способствовали успехам гуситов, заполняет собой лакуну в истории Реформации, возникшую между Гусом и Лютером [Stejskal, 2004]. Наконец исследование Павла Соукопа, посвящённое проповеди магистра Якоубека из Стржибра, произнесенной в память об основателе Пражского университета короле Карле IV на текст из Послания к римлянам «…итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света» (Рим. 13:12), выявляет, насколько тема духовной брани была востребована в чешской среде накануне вооруженной фазы гуситского движения, нашедшего в лице универсантов своих вдохновителей и парламентеров [Soukup, 2004].

И пока Петр Главачек целенаправленно уходит от гуситской темы и посвящает свою книгу нелегкой судьбе чешских францисканцев на рубеже средневековья и нового времени [Hlaváček, 2005], авторы коллективной монографии об истории женщин в Чехии сполна отдают дань уходящей моде на гендерные исследования. Сестры-гуситки были, по их мнению, более последовательными участниками движения, чем братья, часто руководствующиеся прагматическими причинами в вопросах выбора вероисповедания. Одновременно, «таборитские женщины-воины могли тогда считаться равноправными Божьими ратниками рядом с мужчинами, и достичь наивысшего уровня равноправия в период чешского средневековья» [Žena v českých zemích… 2009: 183]. Возможно, исходя из этой установки, авторы приводят целую серию доводов в пользу историчности известия Лаврентия из Бржезовой об участии женщин в войне на стороне гуситов, которое многие предшествующие авторы считали вымыслом[Žena v českých zemích… 2009: 342–344].

В целом же, несмотря на эпизодическое появление невероятных для чешской историографии прошлых лет формулировок, таких как «генетический код гуситства» [Čornej, Bartlová, 2007: 17], вполне утвердилось представление о том, что эпопея Яна Гуса и его последователей не была ни аномалией, ни минутой славы чешской истории, но столкновением нескольких истин, приведшим к известному результату. Сам же чешский реформатор накануне 600-летия его гибели на костре в Констанце выглядит в первую очередь человеком, осознающим свою правду и свое право о ней заявлять, готовым ее держаться и отвечать за свои слова…

 

References

Adamek J. Mučedníci piséčtí. K zániku píseckého dominikánského kláštera roku 1419 // Evropa a Čechy na konci středověku. Sborník příspěvků věnovaných Františku Šmahelovi / Vyd. E. Doležalová, R.t Novotný a P. Soukup. Praha, 2004. S. 221–231.

Čornej P., Bartlová M. Velké dějiny Zemí Koruny České. Sv. VI. 1437–1526. Praha; Lytomyšl: Paseka, 2007.

Graff T. Biskup krakowski Zbigniew Oleśnicki (1423–1455) wobec husytyzmu i polityki polsko — czeskiej // Mediaevalia Historica Bohemica. Sv. 17. Č. 1. 2014. S. 127–167.

Hlaváček P. Čeští františkáni na přelomu středověku a novověku. Praha, 2005.

Hoffmann F. Středovĕké mĕsto v Čechach a na Moravé. Praha: Lidové Noviny, 2009.

Jurok J. Příčiny, struktury a osobnosti husitské revoluce. Česke Budějovice: Němec–Veduta, 2006.

Kejř J. Jan Hus známý i neznámý. Praha, 2013.

Le Goff J. Saint Louis. Paris: Gallimard, 1996.

Šandera M. Zdeněk Kostka z Postupic — přitel krále, nepřitel církve // Evropa a Čechy na konci středověku. Sborník příspěvků věnovaných Františku Šmahelovi / Vyd. E. Doležalová, R. Novotný a P. Soukup. Praha, 2004. S. 323–336.

Šmahel F. Husitské Čechy: struktury, procesy, ideje. Praha, 2001.

Šmahel F. Jan Hus. Život a dílo. Praha: Argo, 2013.

Soukup P. Rytíře ducha na pražské univerzité: Jakoubkovo kázáni Abiciamus opera tenebrarum // Evropa a Čechy na konci středověku. Sborník příspěvků věnovaných Františku Šmahelovi / Vyd. E. Doležalová, R. Novotný a P. Soukup. Praha, 2004. S. 413–431.

Stejskal J. Memory and heresy. Few remarks on Hussites in Italian polemics of XVth century // Evropa a Čechy na konci středověku. Sborník příspěvků věnovaných Františku Šmahelovi / Vyd. E. Doležalová, R. Novotný a P. Soukup. Praha, 2004. S. 85–90.

Žena v českých zemích od středověku do 20.století / Ed. M. Lenderová, B. Kopičková, J. Burešová, E. Maur. Praha, 2009.

 

[1] См.: http://www.hus2015.cz/images/2015/HusovskeSlavnosti_Program_Brozura_160x160_CSNahled_1.pdf (дата обращения 14.07.2015).

[2] См.: http://zpravy.proglas.cz/detail-clanku/papez-prijal-ceskou-ekumenickou-delegaci.html (дата обращения 14.07.2015).

[3] Подборка размещена на сайте Чехословацкой Гуситской Церкви. См.: https://sites.google.com/a/ccsh.cz/nauka/prace-metodikua-ustredni-duchovni-pece (дата обращения 14.07.2015).

139