Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Колонтари А. Рец.: Альтернативы, переломные пункты и смены режима в истории России: Материалы первой международной научной конференции молодых русистов будапештского Центра русистики от 19–20 мая 2014 г.

Колонтари А. Рец.: Альтернативы, переломные пункты и смены режима в истории России: Материалы первой международной научной конференции молодых русистов будапештского Центра русистики от 19–20 мая 2014 г. / Гл. ред. Д. Свак. Будапешт: Руссика Панноникана, 2015. ISBN 978-9-6377-3098-6 // Историческая Экспертиза. № 4. 2016. С. 258-270.

Предлагаемый вниманию читателей сборник содержит в себе материалы Первой международной конференции[1] молодых русистов. Организатор конференции и составитель сборника — Центр русистики Будапештского университета им. Лоранда Этвеша в 2015 г. отпраздновал свой 20-летний юбилей, но необходимо отметить, что современные исследования в области русистики после смены режима в Венгрии начались на 5 лет раньше — с созданием его предшественника, Института русистики. Оба учреждения являлись и являются главнейшими и основными центрами по изучению истории России, СССР и российской современности в Венгрии. Об этом свидетельствуют многочисленные монографии, сборники, конференции, широкие международные связи. Сотрудники, профессора, преподаватели Центра уделяют особое внимание подготовке нового поколения специалистов, в рамках докторской программы Центра защищают диссертации; докторанты и студенты-магистранты принимают участие в разных научных проектах вместе со своими руководителями, таким образом, они получают не только знания, не только готовый материал, который надо выучить, но и осваивают методологические средства, навыки, приобретают опыт в области исследования — это необходимо, чтобы они стали хорошими русистами.

Авторы статьей сборника — участники конференции принадлежат к молодому поколению исследователей. На конференции выступали 63 докладчика, из которых 58 подготовили свой доклад к публикации. Из 58 авторов большинство составляют российские специалисты и венгерские русисты, но в работе принимали участие молодые ученые и студенты из Польши, Румынии, Великобритании, Италии, всего из десяти стран. Часть авторов уже обладает научной степенью, некоторые работают доцентами в разных вузах и имеют за плечами уже солидный опыт преподавания и научного творчества. Докторанты и аспиранты находятся в начале своей научной карьеры, в этом сборнике они, вероятно, представляли нам тот или иной аспект темы своей будущей диссертации. Но кроме них — и это не может не вызывать самое решительное одобрение и признательность рецензента — составители сборника обеспечивали возможность выступления и публикации студентам и магистрантам. Больше одной трети авторов относится к этой категории. У некоторых из них, вероятно, именно в дни конференции или во время работы над статьей укреплялось убеждение, что в дальнейшем они хотят заниматься русистикой. И в этом — кроме научной ценности — одна из главных заслуг подобных мероприятий.

К несомненным достоинствам сборника можно отнести его разнообразие. Хронологические рамки охватывают длительный период — от XII в. до наших дней. Участники конференции работали в пяти секциях: «История России XII–XVIII вв.», «История России XIX и начала XX в.», «История СССР», «Постсоветский период» и «История культуры». Тематика научного мероприятия — «Альтернативы, переломные пункты и смены режима в истории России» — дает широкие возможности для включения разнообразного круга тем и разных по жанру исторических исследований. Среди статей мы находим не только традиционные отрасли историографических наук: политическую историю, военную историю, историю экономики, культуры, историю общества и т. д., но такие современные, интердисциплинарные подходы к историческим процессам, как постмодерн, изучение формирования и роли исторической памяти или гендерные исследования. В отдельных статьях разные исторические процессы, события трактуются в рамках микроистории, локальной, региональной истории или анализируются в государственном, межгосударственном, порой даже в глобальном масштабах. Выбранные темы и их обработка свидетельствуют о высоком профессиональном уровне, и о том, что авторы независимо от наличия или отсутствия научной степени успешно справились с поставленной задачей. В совокупности статьи создают мозаичную картину, дают общее представление о положении современной русистики, о том, какие темы и проблемы сейчас волнуют молодых иследователей, какие методологические обновления характеризуют процесс исследования в наши дни.

Каждый читатель, несомненно, может найти в сборнике интересующие его темы, статьи. Из-за богатого выбора рецензент находится в непростом положении, ведь и объем рецензии, и отсутствие компетенции в некоторых вопросах не позволяют ему дать отзыв обо всех статьях, хотя их авторы, безусловно, заслуживали бы этого. Поэтому при подборе статьей было невозможно избежать проявления некоторой субъективности. Другие рецензенты — медиевисты, литературоведы, по всей вероятности, будут обращать внимание читателей на другие аспекты, на другие достоинства сборника или отдельных статьей.

Вопрос о системе правления российского государства часто встречается на страницах сборника, многие авторы затрагивают его в связи с разными периодами истории, но выводы удивительно схожи. М. А. Киселев в своей статье занимается междуцарствием 1730 г., в частности попыткой ликвидировать самодержавие, предпринятой Верховным тайным советом (фактическим правительством Российской империи). Такое стремление нашло свою кульминацию
в кондициях ВТС при вступлении Анны Иоанновны на престол: там говорится о том, что если императрица не выполнит «свои обещания», то будет лишена российской короны. За этой беспрецедентной в истории русского самодержавия фразой — как справедливо отмечает автор — стоит сложное переплетение политических и социальных процессов, касающихся российской элиты, борьба за власть, трансформация представления о форме правления и т. д. В отсутствие дееспособного и энергичного монарха древние боярские фамилии, в частности Долгоруковы (Долгорукие) и Голицыны, старались усилить свое положение в правительстве и «взять реванш за статусные потери первой четверти XVIII в.». Кроме борьбы в узкой группе элиты конфликт имел более широкое социальное содержание: в рядах дворянства шла борьба между сторонниками единого «дворянства» / «шляхетства» и теми, кто хотел бы восстановить допетровское, двойственное разделение наследственного, землевладельческого правящего слоя. Именно последние, упомянутые выше фамилии, представители которых имели наиболее прочные позиции в ВТС, мыслили категориями «монархия без монарха», «ограничение самодержавия» — автор статьи даже употребляет слово «республиканизм», характеризуя так первоначальную позицию «шляхетства», которое далеко не сразу высказалось в пользу сохранения самодержавия в России. При этом Киселев оспаривает те, по его мнению, упрощенные трактовки событий, согласно которым речь идет о «бунте» бюрократического аппарата против своего создателя, самодержавия, или о том, что кондиции следует рассматривать, как проявление «дворянского конституционализма» в российском обществе. При оценке событий нельзя упускать то обстоятельство, что под влиянием европейских политических традиций эпохи раннего Просвещения в российском политическом мышлении происходит смена парадигм, в результате чего универсальные понятия «государство», «государь» (в отношении Московского государства в качестве одного из подтипов этой универсальной формы власти употреблялись еще и выражения «царство» и «царь») стали заменяться терминами «монархия», «монарх». Это означает, что над понятием единственно возможного, данного Богом политического порядка начинает преобладать концепция существования разных форм правления: монархия, республика, аристократия, демократия, и в российской политической литературе с этого момента появляются первые аполигии, аргументации в пользу монархического строя для Российского государства.

Статья С. В. Соколова «Какая форма правления подходит для России? Интерпретация исторического опыта в Российской историографии XVIII в.» является логическим продолжением изучения упомянутого выше вопроса. Автор исследует названную в заглавии проблематику на примере научных работ В. Н. Татищева, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина и М. В. Ломоносова, видных ученных и интеллектуалов. Как справедливо отмечает автор статьи, секуляризация политического мышления и исторической философии привели к тому, что российские интеллектуалы того времени в своих работах стали оперировать аристотелевскими категориями форм правления, и, подобно Монтескье, пришли к выводу, что идеальная форма правления для каждого государства определяется множеством факторов: географическими, климатическими условиями, размером территории, нравами и историей, состоянием соседей и т. д. Обращает на себя внимание, что почти все цитированные и изученные С. Соколовым авторы XVIII в. высказываются не только за монархический строй, но и за самодержавие и единовластие. Пожалуй один только Щербатов делает уступку в пользу ограничения власти монарха аристократией, где «лучшие люди государства» дают советы князю. В отношении неограниченной формы монархической власти Щербатов употребляет такие выражения, как «самовластие», «тиранство», но демократический строй, республику даже он отождествляет с анархией, с беспорядком. Все остальные авторы подчеркивают губительный характер всякого деления или ограничения власти для такой большой страны, как Россия. В качестве исторической аналогии они, как правило приводят падение Новгорода и его подчинение Московскому государству. В их представлении возвышение российского государства, эпохи расцвета связывается с укреплением самодержавия, а периоды отсутствия единоначалия, наоборот, с упадком и ослаблением.

Эту же проблему затрагивают и историки, изучающие современную Россию — В. Н. Круглов и В. В. Шишков.

Первый автор дает обзор административно-территориального устройства РСФСР и Российской Федерации до начала XXI в., второй рассматривает постимперскую адаптацию современной России. Масштабность территории, взаимоотношение центра и периферий, множество народов, языков, культур и религий всегда представляли серьезный вызов для государствообразующих сил, и каждый режим был вынужден дать свой ответ на этот вызов. Пришедшие в 1917 г. к власти большевики поначалу не имели точной концепции административно-территориального деления страны, да и на первых порах на повестке дня стояла задача установления контроля над громадной территорией. В 1920–1950-х гг. шел процесс поиска модели. В течение этого периода выкристаллизовались два основных подхода к данной проблеме: административно-политический и экономический. Первый сосредоточился на решении политических задач, включая и национальные с предоставлением «автономии» отдельным народам, второй стремился к созданию экономически жизнеспособных единиц в условиях планового хозяйства. В зависимости от того, какой из этих двух принципов вышел в передний план, Круглов выделяет несколько подэтапов в этом процессе. В 1960–1980-х гг. в атмосфере «Брежневского застоя» наступило затишье и в области административных преобразований. С эпохи перестройки началась новая эра, которая характеризовалась расширением прав союзных республик и автономий, новым разграничением полномочий центра и союзных республик, усилением стремлений разных национальностей к большей самостоятельности. В конце концов этот «парад суверенитетов» привел к распаду СССР. Круглов тщательно и наглядно анализирует этот процесс, его аргументация вполне убедительна и обоснована. Читатель может обнаружить некоторую неясность или непоследовательность только там, где он пишет об активизации территориальных споров, о том, что территориальные проблемы оказались в числе главных причин распада СССР, и в то же время подчеркивает стабильность границ, констатируя, что «масштабной перекройки административной карты страны не произошло», «составные части федерации... стремились либо превысить свой правовой статус, либо выйти из состава РФ в уже существующих границах». Думается, что подобные рассуждения требовали бы еще дополнительных разъяснений. Несомненно однако — и это подтверждается в статье Крулова — что современная РФ с административно-территориальным делением советских времен унаследовала и проблему контроля центра над перифериями. Для решения этой задачи и для осуществления контроля над местными элитами в 2000 г. было принято решение об образовании федеральных округов, была сделана попытка сократить численность субъектов федерации, упразднить экономически слабые регионы. Но процесс этот в 2007 негласно прекратился, и в этом автор видит серьезный риск. Один из основных выводов автора заключается в том, что к 2007 г. были исчерпаны возможности безболезненного сокращения численности субъектов федерации. Понимание, что дальнейшая реорганизация (укрупнения и рационализация АТЕ) может негативно сказаться на политике стабильности, привело к негласному прекращению этого процесса, и с тех пор центр не предпринимал никаких действий в этой области. Автор в последнем абзаце пишет буквально следующее: «За небольшими исключениями устройство современной России остается советским. Именно территориальные проблемы оказались в числе главных причин распада СССР. В этой связи отсутствие заинтересованности руководства страны в развитии ее административно-территориального устройства потенциально может иметь весьма негативные последствия».

Характер взаимоотношений центра и периферий изучается в статье В. В. Шишкова: «Постимперская адаптация современной России». Из основных тезисов доклада четко вырисовывается эластичность ситуации. РФ с точки зрения международного права является правопреемником Российской империи и Советского Союза, она должна определить свою идентичность в постсоветском глобализирующемся мире. Автор обращает внимание читателей на некоторые, влияющие на этот процесс факторы: неустойчивость традиции гражданственности, демократических институтов, молодость и слабость общероссийской нации. При этом, по словам автора, «Россия никогда не обладала опытом нациестроительства, она знала себя только в качестве империи, несущей свою миссию на пространства Евразии». Поэтому автор говорит о постимперском характере российского федерализма, называет Россию осколком империи, «империей в себе», где особую важность приобретает вопрос политической власти. Из наследия прошлого сохранился персоналистский режим власти, который сегодня находит олицетворение в институте президентства. Президент является центром тяжести политической власти, источником распределения политических ресурсов и влияния. Анализируя процессы политических преобразований, нельзя не заметить рост удельного веса Центра в ущерб самостоятельности регионов. Всё больше и больше разрешительных функций отходят к федеральным структурам, с 2004 по 2012 г. главы субъектов фактически назначались президентом, а одним из важнейших рычагов воздействия на субъекты федерации со стороны Центра является, несомненно, их финансирование. Подобное стремление к централизации — отмечает автор — кроме исторической традиции отчасти диктовалось и необходимостью преодоления политико-правовой анархии и опасности сепаратизма. В заключение Шишков приходит к выводу, что своеобразный российский федерализм носит черты унитарности, а функционирование политической власти близко к имперской модели.

Кроме вопроса о государственном устройстве, об управлении огромными территориями Российского государства, проблематики центра и имперских периферий, не менее важной и заслуживающей внимания темой является взаймоотношение общества и государственной власти в России и в СССР: рычаги воздействия друг на друга, каналы коммуникации, их функционирование, революционное движение и т. д. В сборнике значительная часть статьей посвящена этой проблематике.

Силвия Надь в своей статье изучает процесс Веры Засулич и его последствия. Данный процесс в свое время обратил на себя внимание общества в России и за рубежом. Он выдвинул на первый план целый ряд моральных, этических и юридических вопросов, которые широко обсуждались как участниками революционного движения, так и юристами. На исход процесса оказал влияние целый ряд обстоятельств: относительная непопулярность жертвы, петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, в обществе, личность обвиняемой (молодая женщина, возмутившаяся незаконным телесным наказанием своего товарища). Не последнюю роль играла в событиях успешная тактика адвоката, П. А. Александрова, который в первую очередь старался релятивизировать понятия политического преступленя и воздействовал на эмоции публики и присяжных, в результате чего ему удалось превратить покушавшуюся в жертву (по крайней мере в жертву системы, в жертву социальных обстоятельств) и вызвать к ней симпатию. Таким образом он создал прецедент для защиты террористов на будущих процессах. В дни процесса вся российская и зарубежная пресса была переполнена статьями и корреспонденциями из зала суда, и газеты охотно представляли общественному мнению тот образ обвиняемой, который внушал адвокат. Оправдание Засулич в широких кругах было встречено как торжество справедливости, проявление гражданской совести присяжных и т. д. Однако, как справедливо отмечает С. Надь, более дальновидные общественные деятели и мыслители (председатель суда А. Ф. Кони, публицист В. П. Мещерский, писатели Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой) обращали внимание на пагубные последствия, на то, что оправдание не успокаивает общество, не благоприятствует его выздоровлению, а скорее поощряет террористов на подобные действия. Если явное преступление оправдывается тем, что его жертва тоже нарушила закон, если каждый может выступить в роли «исполнителя общественного правосудия», то это легко может толкнуть общество на путь чрезвычайщины. И террористы, судья по всему, четко осознали это. Здесь Надь цитирует слова революционера Н. А. Морозова о роли и значении политического убийства как акта мести и средства массовой агитации.

С точки зрения сопоставительной историографии особого внимания заслуживает статья В. В. Тихонова о взаимоотношениях ученых и государственной власти в России на рубеже XIX–XX вв. В качестве исходной точки автор берет книгу Фр. Фингера «Закат немецких мандаринов» и изучает, насколько социокультурный феномен «мандаринов» характерен для России в указанный период. Под термином «мандарины» понимается довольно замкнутый круг ученых (профессора, академики, высокопоставленные чиновники), тесно связанных с государственной властью и игравших значительную роль в модернизации, переходе от аграрного к индустриальному обществу. Немецкие «мандарины» имели высокий социальный статус, они придерживались идеологии национал-либерализма и сыграли активную роль в выработке имперской идеологии и доктрины для власти. Тихонов выявляет целый ряд сходных элементов между мандаринами и российскими учеными-гуманитариями, да и сама Россия находилась в процессе перехода от аграрного общества к индустриальному, правда, с некоторым отставанием по сравнению с Германией. В России власть тоже активно финансировала гуманитарные науки, поскольку видела в них источник политической лояльности, средство патриотического воспитания. Из гуманитариев особенно востоковеды подчеркивали особую миссию России в Азии, тем самым научно обосновывали имперские амбиции власти. Профессора были членами привилегированного общества, при вступлении в должность они принесли присягу Императору. Однако отношения между университетами и правительством не были столь безоблачными, как в Германии. Правительство часто вмешивалось в университетские дела, нарушало университетскую автономию, что вызвало резкий протест даже со стороны проправительственно настроенных профессоров. В академической сфере тоже чувствовался контроль власти, нередко во главе разных научных обществ стояли влиятельные политические деятели вплоть до членов Императорской фамилии. Всё это — по вполне обоснованному мнению Тихонова — свидетельствовало об отсутствии некоторых важных элементов феномена «мандаринов», об отсутствии социального контракта и гарантии университетских свобод. Вследствие этого российская профессура была в гораздо большей степени склонна к оппозиционности, чем немецкая. Однако автор высказывает мнение, что в ходе модернизации контракт между учеными и властью, безусловно, был бы заключен, после чего и в России можно было бы говорить о феномене «мандаринов», «но этому помещала революция».

Интересный эксперимент лежит в основе статьи Р. Р. Гильминтинова. Когда говорят о большевистских методах осуществления власти, то вполне обоснованно считают, что они базировались на насилии и репрессиях и были направлены на полное преодоление любого сопротивления со стороны отдельных лиц или целых групп общества. Гильминтинов, проанализировав партийное историописание, «попытку овладения историей», доказывает, что в отдельных случаях большевики могли оперировать и более тонкими приемами. Исходной точкой для автора является определение науки и научной истины у известного французского социолога, Пьера Бурдье. В связи с этим существует определенная напряженность между стремлением достижения «вневременной истины», и тем, что с помощью науки та или иная социальная группа (т. е. меняющаяся составляющая) конструирует свою социальную реальность (интерпретация «вневременной истины»). Подобная напряженость чувствуется и в стремлениях большевиков «овладеть историей». Для этого они создали свой специальный орган: Комиссию по истории Октябрской революции и РКП(б) (или, как они на партийном жаргоне ее называли, Истпарт). Его глава, М. С. Ольминский, предложил создать источниковую базу из мемуаров и воспоминаний большевиков, так как имевшиеся источники, особенно документы департамента полиции могут отражать историю партии в кривом зеркале и в весьма искаженной — т. е. нежелательной для большевиков — форме. Таким образом литературе мемуарного характера отводилась задача не только дополнить и обогатить другие группы документов, но в первую очередь быть ключем к пониманию и интерпретации других источников и партийной истории в целом. Как отмечает автор: «Право на интерпретацию концентрировалось в руках корпорации “старых большевиков”». (В этот клуб «партийной элиты» при его создании попали всего 64 человека, они сами активно писали и публиковали свои воспоминания в партийных изданиях.) Несколько иначе подходил к этому вопросу печатный орган Истпарта, «Красная летопись». Главным редактором журнала был В. И. Невский, влиятельный и авторитетный большевик, представитель Центрального бюро Истпарта в Петрограде. «Принципу партийности» Ольминского, претендовавшего на монополизацию права на интерпретацию прошлого, Невский противопоставил требование «объективности» в изображении исторических событий. Анализ статей «Красной летописи» показывает, что с его стороны это было нечто большее, нежели простой камуфляж большевистской пропаганды. Историю революции 1905 г. журнал представлял с разных точек зрения, перепечатывал материалы авторов разных политических убежденений, порой откровенно враждебно настроенных по отношению к большевикам (в том числе С. Ю. Витте, бывшего председателя Совета министров, или А. А. Лопухина, директора департамента полиции). В этом Гильминтинов увидел попытку со стороны большевиков, в частности Невского, «говорить с учеными на их языке и <...> стремление “играть по их правилам”». Думается, подобный сюжет скорее был исключением в большевистской практике, но вместе с этим такие исследования, которое провел автор упомянутой статьи помогают нам гораздо лучше понять феномен большевизма и его роль в истории.

К технике управления разными отраслями жизни относится и статья В. Л. Гайдука о социалистической культуре. Автор прежде всего изучает большевистскую политику, связанную с театральной жизнью. Из этой статьи выясняется, что и в области культуры большевики колебались между несколькими возможностями, отдельные их представители подходили к понятию культуры и к ее роли по-разному, причем в этих спорах накладывались друг на друга вопросы теоретического, идейного и административно-политического характера. Радикальные представители пролеткульта ратовали за то, что пролетариат должен «сжигать» шедевры культуры прошлого и создать свою новую культуру на классовой основе. Всеволод Мейерхольд прямо призвал сделать революцию и в области культуры. По мнению одного из главных идеологов Пролеткульта, Р. Керженцева, пролетариат сначала должен создать свой собственный новый театр, и только после того, как эта новая пролетарская культура прочно пустит свои корни в эту почву, она получит способность к восприятию достижений старого театра. Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский, наоборот, считал, что новая социалистическая культура должна быть носителем и продолжателем наилучших традиций всех прежних культур. Так как пролетариат не понимал новый театр, Луначарский настаивал на том, чтобы ему показывали пьесы Гоголя, Островского и т. д. Борьба между Пролеткультом и Наркомпросом наконец разрешилась в пользу последнего, Пролеткульт был подчинен ему, стал одним из отделов и, по словам автора статьи, практически исчез с политической арены. Советская культура стала развиваться на основе принципа непрерывности прежних традиций, а не путем разрыва с ними и нигилистических, утопических экспериментов отдельных представителей интеллектуальной элиты. Думается, что немалую роль в этом играло классическое образование главнейших большевистских лидеров, начиная с самого Ленина.

Статья А. В. Кочневой и Е. И. Рабиновича под заглавием «Сестры чугунных богов» анализирует, как отразил женский мир Урала сложные болезненные социальные процессы, которые были связаны с трансформацией советского общества. Результаты их микросоциологических исследований с учетом специфики Урала (это одна из главнейших баз тяжелой промышленности в СССР) мы можем обобщить и применить при изучении положения советских женщин в целом. Потеря прежних ориентиров и ценностей в горниле войн и революций оказали пагубное влияние в том числе и на семейные связи и межполовые отношения. Даже местные власти и партийные органы обращали внимание на то, что женщины часто становились жертвами грубых оскорблений: «Многие комсомолцы до сих пор смотрят на девушку как на самку» — написано в одном из документов того времени. Другим типичным явлением была пропаганда идеи свободной любви. Авторы статьи цитируют весьма резкое высказывание жены Луначарского по этому поводу. Со второй половины 1920-х гг. власть предприняла серьезные шаги для усиления семьи как основного звена общества, но это, конечно, не означало возвращения к прошлому. Этот процесс сопровождался массовым вовлечением женщин в те отрасли, где использовался физически тяжелый, заведомо неженский труд. С одной стороны, низкая заработная плата одного мужа не покрывала расходов на содержание семьи, с другой — начавшаяся индустриализация привела к резкому росту спроса на рабочую силу, в том числе и на неквалифицированную. Но «восстановление» престижа семьи шло параллельно с коллективизацией быта, государство через свои институты старалось взять на себя прежние функции семьи (тем самым установить прочный контроль над этой ячейкой общества), в домах-коммунах планировались банно-прачечные корпуса, кухни, столовые, но самое пристальное внимание уделялось учреждению ясель и детских садов. Тут авторы называют впечатляющие цифры: только в 1930 г. на Урале около 100 тыс. детей должны были быть размещены в яслях, 190 тыс. — в других дошкольных учреждениях. Нельзя не согласиться с окончательными выводами авторов, что за красочными лозунгами о «раскрепощении женщин» скрывались совсем не радостные процессы в обществе: «Изменилось женское самосознание, в новых центрах индустриализации <...> создается целый “женский мир”. Но за этой гендерной революцией, за пропагандистским триумфом, стояло фактическое принуждение женщин к труду, <...> трагическое втягивание миллионов советских женщин в сферу неженского каторжного труда на заводах, фабриках и стройках первой пятилетки».

Вопрос о формировании исторической памяти затрагивается в том числе в статьях Е. Н. Смирнова и Р. Гашпара. Политика памяти, или, по-другому, политическая история, пишет Смирнов, является одним из ключевых вопросов для современной Российской Федерации. Государственная власть и, как упоминается в статье, лично В. В. Путин придают большое значение истории, исторической памяти в формировании новой, постсоветской российской идентичности. ­Федеральный образовательный стандарт и единый учебник по истории, как основные средства для решения этой задачи, вызывают очень много споров и сомнений со стороны историков. Автор статьи, к примеру, не скрывает свое критическое отношение ни к самой идее создания единого учебника, ни к конкретной реализации этого проекта. Он считает проблематичным, если власть сама определяет, что и как надо думать о прошлом, если исторические факты для учебников подбираются и интерпретируются согласно политическим потребностям. Формирование исторического сознания должно служить гражданскому и военно-патриотическому воспитанию, оно должно возбуждать гордость русской историей, представлять образ России как общего дома разных народов и культур. Подобный подход, по мнению автора, может создавать несколько ложное впечатление о гармоничном историческом прошлом населяющих Россию народов, скрывать конфликты между ними, кровь, жесткость, тем самым мешать честному и критическому отношению к событиям, может затушевать позорные страницы истории (здесь примеры приводятся главным образом из периодов Гражданской войны и диктатуры Сталина). О нынешнем положении Смирнов высказывается в весьма критических выражениях: «...в современной России история превратилась в пародию сказок о прошлом, это сборник нелепых рассказов и повестей, которые с историей не имеют ничего общего». Что касается самого составления единого учебника, то автор обращает внимание читателей на следующие обстоятельства: в обобщенной концепции единого учебника, созданной Российским историческим обществом, многие понятия заимствованы из советских учебников, более того, проверка текста с помощью системы «Антиплагиат» показало, что он был списан из других учебников и даже с сайтов, где размещены сочинения и шпаргалки по разным темам для учеников. В целом Смирнов оценивает идею единого учебника как шаг назад, в то прошлое, когда история была идеологическим инструментом власти. С некоторой долей преувеличения он даже сравнивает единый учебник с пресловутым «Кратким курсом истории ВКП(б)».

О том, в какой степени является частью новой российской идентичности и исторической памяти династия Романовых, рассказывает нам Р. Гашпар. В своей статье он дает детальный обзор изменения государственных символов в постсоветской России и констатирует, что сегодняшняя символика является своеобразной смесью имперского, династического, национального и советского начал. Также он сосредоточивается на двух аспектах. Место Романовых в современном общественном сознании он старается определить по итогам известного телевизионного шоу «Имя России». В круг 12 наиболее известных исторических лиц России попали три представителя династии: Петр I, Екатерина II и Александр II, занимали они 5-е, 11-е и 12-е места соответственно. В этом он видит признак слабого присутствия Романовых в российском общественном сознании и обращает внимание читателей на изменения в оценке Петра I по сравнению с 1990-ми гг. Его вытеснение на задний план он объясняет изменением политического курса, ведь Петр все-таки связан с уподоблением России Европе, для него Европа, точнее, некоторые отдельные элементы европейской цивилизации служили примером. В современной политической риторике, наоборот, подчеркивается, что «Россия не Европа, у России свой путь». Здесь можно увидеть перекличку с предыдущей статьей. Анализируя макет единого школьного учебника, Е. Н. Смирнов также указывает, что, судя по его тексту, Россия находится в непрерывном цивилизационном конфликте с Западом.

Мимо внимания Р. Гашпара не прошло и то обстоятельство, что в современной России имя Романовых стало своеобразным рекламным брендом. С его помощью стараются внушать покупателям, что тот или иной товар по качеству относится к «категории люкс». Подобный маркетинговый подход не может не повредить престижу императорской семьи. С основными положениями и выводами статьи трудно не согласиться, однако некоторые установки нуждаются в коррективах, в дополнениях. Неясно, действительно ли «черный пиар» большевиков в отношении царской семьи был столь эффективен, каким это представляет нам автор статьи. Если большевистская пропаганда так успешно «удалила» Романовых из народной памяти, то зачем же надо было снести, например, Ипатьевский дом в 1977 г., опасаясь, что с приближением годовщин рождения и убийства Николая II здание может стать местом паломничества? (Агентурные сводки сообщали о том, что народ тайком ходил к зданию, люди крестились, ставили свечи.) С другой стороны, в конце 1980-х — начале 1990-х гг. интерес к династии и к ее отдельным членам в российском обществе несомненно возрос. Об этом свидетельствуют множество книг, монографий, переиздание дневников, мемуаров, эмигрантской литературы на эту тему. Не только было проведено повторное расследование обстоятельств расстрела, но в 1993 г. по указанию Генерального прокурора Российской Федерации было даже возбуждено уголовное дело (правда, в 2011 г. оно закончилось практически ничем). Были найдены и идентифицированы останки убитых, на месте Ипатьевского дома был возведен Храм-на-Крови. Бывший император и члены его семьи были канонизированы РПЦ и торжественно похоронены. Так что рецензенту эта картина кажется менее «мрачной», чем автору статьи. Несомненно, однако, что как и в других странах постсоветского пространства, монархизм в России не представляет собой сколько-нибудь серьезное политическое течение.

Д. О. Гафаровски в своей статье изучает внешнеторговые эффекты участия России в Таможенном союзе (ТС) и в Едином экономическом пространстве (ЕЭП), динамику экспорта и импорта, состав товарного контингента. Хронологические рамки статьи охватывают период 2010–2013 гг., так что здесь еще не фигурируют Армения и Киргизия, ставшие членами ЕЭП в 2014 и 2015 гг. Но думается, что их вступление вряд ли изменило кардинальным образом картину, следовательно, основные выводы автора мы можем считать уместными и сейчас. Цифры говорят о неоднозначном характере интеграции. Центром тяжести несомненно является РФ, с ее огромными сырьевыми ресурсами и экономическим потенциалом. Основную долю российского экспорта в страны ТС/ЕЭП составляют минеральные продукты, металлические изделия. В экспорте–импорте обрабатывающая продукция представлена очень слабо, что, по мнению автора, свидетельствует о малой интенсивности внутриотраслевой торговли. Динамика торговли тоже показывает некоторые колебания. К примеру, экспорт России в страны ТС/ЕЭП с 2012 на 2013 г. уменьшился примерно на 4000 млн долларов США, что означает почти 9 %-ный спад. Также импорт в Россию из стран ТС/ЕЭП в 2013 г. составлял 7,1 %, из третьих стран 92,9 %. Хотя здесь, конечно, введение западных санкций против России в связи с украинским кризисом могло внести некоторые поправки в эти цифры и тенденции, но пока рано говорить о всеохватывающем успехе «евразийской интеграции».

В конце необходимо отметить, что те авторы, которых здесь рецензент по той или иной причине не упомянул, своим участием в работе конференции внесли серьезный и ценный вклад в этот проект. Результат налицо, и, прочитав сборник, рецензент может только надеяться, что мечта профессора Дюла Свака, руководителя Центра русистики, осуществится, и данное начинание в будущем найдет себе последователей, организующих вторую и третью конференцию молодых русистов, и подобные встречи станут регулярными для общей пользы русистики и других общественных наук. И Центр русистики Университета им. Лоранда Этвеша не только стремится поддерживать высокий уровень проведенной в его стенах научной работы, но и развивать такие инициативы, как подготовка нового поколения специалистов. Он вполне может претендовать на то, чтобы его считали одним из творческих центров современной русистики в общеевропейском и даже во всемирном масштабе.

Rec.: Al’ternativy, perelomnye punkty i smeny rezhima v istorii Rossii: Materialy pervoi mezhdunarodnoi nauchnoi konferencii molodyh rusistov budapeshtskogo Centra rusistiki ot 19-20 maya 2014 g. / Gl. red. D. Svak. Budapesht: Russica Pannonicana, 2015. ISBN 978-9-6377-3098-6

Kolontari Attila — associate Professor of the Kaposvar University (Hungary); kolontari68attila@gmail.com

 

[1] * © Колонтари А., 2016

Колонтари Аттила — доцент Капошварского университета (Венгрия); kolontari68attila@gmail.com

 

191