Киянская О.И. "XIX век я знаю, как свою квартиру"

 Киянская О.И. "XIX век я знаю, как свою квартиру" // Историческая Экспертиза. № 4. 2015. С. 210-215.

 

В 2015 году почти незамеченным прошло 190-летие  Восстания декабристов. Наш корреспондент Максим Батшев  поговорил с одним из самых известных специалистов по истории декабристов доктором исторических наук, профессором Оксаной Ивановной Киянской.

 

 Оксана Ивановна, что вас подтолкнуло начать заниматься декабристами?

 

В основе моего интереса к декабристам лежат детские увлечения. Эта тема меня увлекла ещё в школьные годы. Я прочла все, что мне как школьнице было доступно , а потом поняла, что, по сути, читать мне больше нечего. И мне захотелось написать такую книгу про декабристов, которую я хотела бы прочитать. Я и сейчас стараюсь писать только такие книги, которые хотела бы сама прочесть.

 

Из книг, прочитанных о декабристах в школьные годы, на вас, наверное, сильно повлияла книга Э.А. Павлюченковой «В добровольном изгнании»?

 

Нет, что вы. У меня пристрастия сразу были значительно более академические. На меня очень сильно повлияла Нечкина. Я в 11 -летнем возрасте прочла её знаменитый двухтомник «Движение декабристов». В школе, классе в четвертом, мы с подругой написали Нечкиной письмо о том, какая у неё замечательная книга. Но, скорее всего, оно до неё не дошло. Адреса мы не знали, и потому на конверте написали: Академия Наук СССР, академику Нечкиной.

 

В чём разница в подходах к декабристам между М.В. Нечкиной и Я.А. Гординым?

 

У каждого историка свой подход. Каждый историк, во многом независимо от своего желания, описывает свою эпоху и свой жизненный опыт. Все мы люди  XXI века. И нам трудно, почти невозможно представить себя на месте людей начала XIX века.

Не стоит отбрасывать и гендерные различия. Например, у меня есть книга про Пестеля. Он — мужчина, дворянин, офицер, живший в начале XIX века, я — женщина, живу в XXI веке, преподаю в ВУЗе . Его жизненный опыт не будет моим никогда. Я не смогу прожить его жизнь, перенять его опыт. Этого никто сейчас не сможет. Соответственно, в исторических книгах, при всем стремлении следовать документу, понять своего героя, будет видна прежде всего личность историка . И чем лучше историк, тем больше «своего» он вносит в собственные книги.

Если сравнивать тех историков, о которых вы спрашиваете, то в каждой из их работ будет видна личность автора. Если посмотреть книги Нечкиной, то мы увидим человека партийного, который живёт партийными делами. Современными ей формами партийной жизни она пытается описать движение декабристов. Она пишет, например, о том, как каждый год декабристы собирались на съезды. Действительно, каждый год, в январе, лидеры Южного общества съезжались в Киев, где проходила ярмарка, которую ещё называли Контрактами. Им это было удобно, и они пользовались поездкой на эту ярмарку, чтобы лишний раз увидеться друг с другом и обменяться новостями. А Нечкина видела в этом аналог съездов КПСС с заранее утверждённой повесткой дня, дебатами и голосованием, с обязательными решениями, которым все потом должны были следовать.

Что касается Гордина и близкого ему Эйдельмана, то они — типичные советские шестидесятники, не любившие, в отличие от Нечкиной , советскую власть. И эта нелюбовь сквозит в их текстах. Для них декабристы были ценны протестом против власти как таковой. В то время как Нечкина видела в декабристах родоначальников революционного движения, предшественников большевиков.

Идеологию шестидесятников можно увидеть, например, и в работах Лотмана. Ему дороги не восстания как таковые, не сюжеты, связанные восстаниями, с оружием. Он предпочитал говорить о ранних тайных обществах, описывать формы мирного разговорного протеста.

Как видим, каждый из историков включает в свои работы своё видение окружающей его ситуации.

 

А как вы оцениваете большую обобщающую работу Лотмана «Декабрист в повседневной жизни»?

 

Это не книга по истории декабризма, это статья. Она представляет собой разбор комедии Грибоедова «Горя от ума», а не ситуации в тайных обществах. Статья эта, на мой взгляд, спорная. Но — опять-таки повторюсь — личность  Лотмана, его взгляды на жизнь и на эпоху, в которую статья писалась, очень хорошо видны из этой статьи. Поэтому мне не кажется, что сейчас нужно спорить с Лотманом. Просто если у историка или литературоведа есть мнение по этому поводу — он может его описать в отдельной статье . Она, в свою очередь, отразит его взгляды и его время. Собственно, мне кажется, что гуманитарная наука развивается именно так.

 

Оксана Ивановна, можно ли в XXI веке говорить о декабристоведении, или лучше использовать какие- то другие термины?

 

Конечно, декабристоведение в классическом понимании умерло. Прежде всего, потерял своё значение сам термин «декабристы», своеобразная идеологема, в которую большевики внесли классовую составляющую. Вершиной классического декабристоведения, разумеется явилась Нечкина с её уже упоминавшемся мною двухтомником. К сожалению, эта работа уже устарела.

Советские декабристоведы рассказывали о декабристах как о хороших людях, боровшихся с самодержавием. Рядом же с декабристами существовали все остальные — царь, дворяне, народ и т. п . И эти «остальные» были хорошими только тогда, когда разделяли взгляды декабристов. И плохими, если не разделяли этих взглядов.

Согласно классическому декабристоведению, участники тайных обществ преследовали свои цели, которые иногда совпадали с общим развитием страны, а иногда вступали с ним в конфликт. Но при этом декабристы — это некое замкнутое сообщество, законсервированная «вещь в себе».

Между тем, современные исследователи этой темы смогли показать, что тайные общества являлись весьма значительной сферой русской истории начала XIX века. Мне очень нравится книга В.М. Боковой «Эпоха тайных обществ», в которой она анализирует тайные общества как исторический феномен. И приходит к выводу, что в России начала XIX в. было более 200 тайных обществ и далеко не все они готовили восстание, выступали против царя и т. п. История тайных обществ — это часть политической истории России того периода, связанная с попытками реформ начала XIX века, с военной историей, с историей литературы .

Раньше, если помните, часто употребляли такой термин: литераторы-декабристы. Могу сказать уверенно: литераторов, которые писали бы, исходя из нужд тайных обществ, в начале XIX в. в России не было. И никакой особой группы декабристы в литературе не составляли. И их творчество необходимо рассматривать в контексте литературного процесса той поры, а не как творчество именно декабристов.

Вообще, на мой взгляд, перспективы изучения движения декабристов — в исследовании связи этого явления с другими явлениями общественной жизни Александровской эпохи.

 

Как вы относитесь к версии Нечкиной о том, что Грибоедов принадлежал к тайному обществу?

 

Нормально отношусь. Она убедительно доказала, что Грибоедов был членом тайного общества, но из этого ровным счётом ничего не следует.

 

Оксана Ивановна, среди историков, занимающихся движением декабристов, в последнее время растёт интерес к версии о «генеральском заговоре» в 1825 году. Как вы относитесь к этой версии?

 

Для начала надо определиться, что мы считаем «генеральским заговором». Историю про то, что декабристов курировал Милорадович, я не считаю достоверной. Я пыталась найти документы, которые бы прямо свидетельствовали об этом, но не нашла . Хотя, конечно, было бы очень соблазнительно обнаружить эти связи.

 

А в качестве варианта, что связи осуществлялись через Фёдора Глинку?

 

Фёдор Глинка не готовил восстание на Сенатской площади. Он был членом ранних обществ, в поздних тайных обществах он не участвовал. Поэтому роль связного между, условно говоря, Сенатской площадью и Милорадовичем — это явно не его роль.

Другое дело, что в ситуации междуцарствия у высшего генералитета были свои планы, свои идеи по поводу занятия престола Константином. «Генералы», и в том  числе Милорадович, разумеется, не собирались устраивать восстаний, но для них предпочтительней было бы видеть на престоле Константина, а не Николая. Константин был суворовским офицером, личным другом некоторых из них, а Николай, не нюхавший пороху и имевший в гвардии дурную репутацию, был человеком совсем другого круга .

Естественно генералы пытались воспрепятствовать воцарению Николая, интриговали за Константина, но дальше интриг это не шло. И никакой смычки с тайными обществами у них не было.

 

Чем вас в своё время привлекла личность Павла Ивановича Пестеля?

 

Читая разные работы, посвящённые декабристам, и документы той поры, я поняла одну важную вещь. Мысль большинства идеологов заговора 1820-х годов двигалась в одном направлении — в направлении уничтожения самодержавия в России. Все они понимали, что после революции должно быть установлено всеобщее равенство, но пока есть монарх, то равенство это невозможно. Отсюда и идея цареубийства, необходимое логическое завершение такого рода рассуждений .

Однако мысль о цареубийстве большинство лидеров тайных обществ боялись договаривать до конца. А вот Пестель — договаривал . Он прямо говорил, что для того, чтобы сломать строй, необходимо убить не только царя, но и всю императорскую фамилию. Иначе, говорил он, неминуема реставрация, и республика в России не приживётся. Он утверждал, что для проведения реформ необходима диктатура, а при демократии их провести невозможно. Диктатура, по планам Пестеля, должна быть установлена на 10 лет, и диктатор должен был опираться на поддержку армии.

С ним многие не соглашались, ему даже пытались устраивать публичные обструкции. Но даже самые серьёзные его оппоненты, такие как Никита Михайлович Муравьёв или Сергей Петрович Трубецкой, шли тем же путём. Например, до восстания Трубецкой говорил, что он сторонник конституционной монархии и демократических форм управления государством. Но в манифесте, который был найден у Трубецкого после восстания, говориться о другом: о том, что власть передаётся временному правлению, которое и проводит нужные реформы. Никита Муравьёв, автор конституционного проекта, который часто противопоставляют «Русской Правде» Пестеля, во время следствия не исключал возможности цареубийства в том случае, если бы царь отказался вступить в переговоры с заговорщиками.

 

Оксана Ивановна, на ваш взгляд пятеро декабристов, поставленные Верховным уголовным судом вне разрядов, были действительно самыми злостными преступниками — или  это был субъективный подход со стороны нового императора?

 

Трудно сказать, чего было больше. С одной стороны, единственный человек, который, безусловно, заслужил высшую меру, это Сергей Муравьёв-Апостол. Он возглавил военный мятеж, к которому он долго готовился, с его стороны это был сознательный и обдуманный поступок. К тому же он лично принимал участие в избиении своего полкового командира.

 

А Каховский вам не кажется столь однозначно виноватым?

 

Что касается Каховского, то с ним всё не так просто. Вопрос в том, кто убил Милорадовича 14 декабря на Сенатской площади. Документы о смерти столичного генерал-губернатора находятся не в деле Каховского, а в деле другого декабриста, Евгения Оболенского, человека, который пытался командовать восставшими войсками на Сенатской площади.

Из этих документов следует, что Милорадович на площади был ранен дважды: пистолетной пулей и штыковым ударом. И оба ранения оказались смертельными. Известно, что штыковой удар нанес Оболенский — и впоследствии он признал это на допросе. Каховский, в отличие от него, очень долго отказывался признавать, что это он стрелял и попал в Милорадовича. Известно, что в тот момент, когда Милорадович пытался уговорить восставших разойтись, по нему стреляли из каре. Выстрелов было несколько, стреляли и солдаты, и офицеры. Пистолетная пуля, которая была извлечена из тела Милорадовича, была явно выпущена не солдатом, а кем-то из офицеров, но точно утверждать, что это был именно Каховский, мы не можем. Этого не смогло доказать и следствие.

Оболенского от виселицы спасло его княжеское происхождение, а Каховский, не имея такого знатного происхождения, был в итоге повешен.

Павел Иванович Пестель вообще не принимал участия в вооружённых выступлениях. Рылеев, несмотря на то, что он был организатором 14 декабря, на Сенатскую площадь не вышел. Вернее, он был там рано утром, еще до прихода войск — и больше туда не приходил . Бестужев-Рюмин, друг Муравьёва-Апостола, участвовал в восстании Черниговского полка. Однако полком он не командовал, на полкового командира черниговцев не нападал. Опять возникает вопрос — за что его казнили ? Что он такого сделал, чего не делал другие, те, кого император оставил в живых?

Был ещё один кандидат на виселицу — Сергей Трубецкой. Опять-таки его спасло от смерти аристократическое происхождение.

Мне кажется, что в окончательном решении было очень много от произвола царя. За каждым из повешенных стояла своя история и личное недовольство им со стороны нового императора.

 

Оксана Ивановна, в начале 90-ых годов прошлого века вышло несколько книг, авторы которых пытались представить, что было бы в случае победы декабристов. Как вы относитесь к подобным историческим реконструкциям?

 

Нормально отношусь. Если людям нравится, то пусть реконструируют. Я не писатель, я такие реконструкции делать не умею. Я привыкла оперировать документами и историческими фактами. Представить себе, что если бы восстание 14 декабря победило, мне лично очень сложно, потому что как историк я знаю, что оно не победило.

 

Как от декабристов вы перешли к писателям 20-ых годов XX века?

 

Посещая несколько лет подряд Одессу, я нашла там в местных архивах много документов. посвящённых декабристам, о которых не знали историки в Москве и Санкт-Петербурге. Я там нашла даже фрагмент делопроизводства Следственной комиссии по делу декабристов. Бумаги эти были украдены, попали в частные руки и в результате оказались в одесских архивах. Меня увлекла работа в одесских архивах — и я плавно стала изучать документы ХХ века. Но и здесь, как и в случае с декабристами, меня привлекают прежде всего биографии. Я пытаюсь идти от человека, понять своего героя.

 

Где вы себя комфортней ощущаете: в XIX веке или в XX?

 

Конечно, в XIX веке, который я знаю, как свою квартиру. А XX век — это для меня новый материал, который я постепенно осваиваю .

 

 

 

78