Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Китаев В.А. Рец.: Тесля А. А. Последний из «отцов»: Биография Ивана Аксакова. СПб.: Владимир Даль, 2015. 799 с.

Круг исследований об И. С. Аксакове пополнился трудом, жанр и объем которого, независимо от содержания, сразу же придали ему особый статус, обеспечили повышенное внимание. Речь идет о первой биографии самого яркого представителя славянофильства 1860–1880-х гг., принадлежащей перу А. А. Тесли.

Всякая попытка оценить эту книгу должна отправляться в первую очередь от ясного понимания того, какими правилами построения биографического нарратива руководствовался автор. К сожалению, в этой части объяснения своего замысла он крайне скуп. Но если бы мы имели дело только с немногословием! Что называется, с самого порога возникает ситуация, которую сегодня принято называть когнитивным диссонансом. Вопреки названию книги и содержанию аннотации, где фигурирует «биография», автор в своем предисловии предупреждает читателя, чтобы он не ждал «ни подробной биографии Ивана Аксакова, ни систематического изложения его взглядов». Написанная им книга представляет собой всего лишь собрание эссе. Форма эссе привлекла А. А. Теслю тем, что это «жанр наиболее свободный, заведомо не претендующий ни на исчерпывающий характер описаний, ни на полноту выводов» (с. 3). Эта особенность построения определенно снижает уровень ожиданий от книги, затрудняет ее оценку.

Как первооткрыватель биографического жанра в аксаковедении А. А. Тесля имел, наверное, формальное право на то, чтобы обойти молчанием вопрос о степени изученности темы. И он воспользовался им. Но в своем повествовании автор, естественно, не мог не опираться на наиболее значительные результаты, имеющиеся прежде всего в отечественной историографии темы. Об этом выразительно свидетельствует большое число отсылок к хорошо известной специалистам книге Н. И. Цимбаева и к уже вышедшим выпускам материалов для летописи жизни и творчества Аксакова, подготовленным в самое последнее время под руководством С. В. Мотина [Цимбаев, 1978; Аксаков И. С. Материалы… 2010–2013]. Думается, что уж они-то в первую очередь заслуживали быть благодарно упомянутыми в ряду предшественников.

Если с этим нашим пожеланием еще можно спорить, то вопрос об уместности, даже обязательности представления документальной основы книги совсем не дискуссионен. Ведь она имеет своим главным адресатом аудиторию отнюдь не профанов, а ей, безусловно, интересно знать, насколько источниковый фундамент исследования достаточен и надежен для решения стоявшей перед биографом Ивана Аксакова задачи. Значим также и вопрос о соотношении опубликованных и неопубликованных материалов, в том числе введенных в научный оборот самим А. А. Теслей. Информацию на этот счет, конечно, несет ссылочный аппарат. Но читатель вовсе не обязан, опираясь на нее, вести собственную аналитическую работу. Источники перечислительно представлены в библиографическом списке, однако у него есть заметный изъян: документы не отделены от литературы, они оказались «растворенными» в общем алфавитном перечне.

По мере углубления в текст всё более очевидным становится еще один аспект в проблеме источника. И он несравненно важнее, чем факт наличия или отсутствия в книге презентации документального материала. Я имею в виду вопрос о соотношении авторского и источникового компонентов в повествовательной структуре. Разные варианты его решения дают и разные «поджанры» биографического: собственно «биография», «материалы для биографии», «летопись жизни и творчества». Достигает ли автор органичного для биографии оптимума в сочетании «своего» и собственно аксаковского?

Трудно отделаться от впечатления, что повествователь чересчур легко уступает место своему герою, обильно, страницами цитируя публицистику Ивана Аксакова и его богатейший эпистолярий. Что касается последнего, то в оправдание размеров его присутствия на страницах книги можно, конечно, привести и признание самого Аксакова в том, что письма заменяют ему дневники, и свидетельство А. Ф. Тютчевой: «И. С. иногда говорил, что кто его не знает по письмам, тот очень мало знает, что он только на бумаге умеет высказываться вполне» (с. 21). Но в биографии высказывается прежде всего повествователь, автор. В противном случае он оставляет пределы избранного жанра, сдвигается в сторону «материалов для биографии».

Итак, свобода эссеиста дополняется высокой степенью свободы источника. Последняя сполна реализуется в документальных приложениях. Они занимают 186 страниц. Их ценность неоспорима. Но в таком случае не уйти от вопроса: А. А. Тесля — автор или автор-составитель этого внушительного по своему объему тома? Вместе с пятью авторскими статьями, не имеющими прямого отношения к главной задаче (они тоже составляют особое приложение), все сопутствующие материалы занимают чуть менее трети всего текста. Эти подсчеты, могущие кому-то показаться мелочной бухгалтерией, нужны исключительно для того, чтобы подчеркнуть очевидное: у Тесли был значительный ресурс для полноценного авторского, не избирательного освоения аксаковской темы. Почему этого не произошло?

Предположу, что тут сыграла свою роль сознательная установка на минимизацию неизбежного для биографического жанра момента авторского домысливания, субъективизма. Об этом, кстати, можно было бы предупредить читателя. Но возможно и другое объяснение. У автора просто не хватило сил и времени на освоение как открывшегося перед ним проблемно-содержательного пространства, так и разрешенного издателем объема. Весьма выразительна авторская проговорка в «благодарениях», которые идут в предисловии. «Работа вряд ли могла быть закончена в такие короткие сроки», — признается А. А. Тесля (с. 5). Если автор вынужден был торопиться, то спешка не могла не обернуться массированным вторжением на страницы книги непереработанного «сырья»[1]. Не та же ли спешка преподнесла и настоящий курьез? Читатель не найдет в книге дату рождения И. С. Аксакова. Впрочем, это укор и издательскому редактору книги.

Есть и еще одна странная потеря — это речь И. С. Аксакова о Берлинском конгрессе, которая была произнесена в Московском славянском благотворительном обществе 22 июня 1878 г. Она стала причиной высылки Аксакова из Москвы. Ей и ссылке в Варварино посвящен специальный раздел 6-й главы «Война» (с. 529–551). Все внешние обстоятельства, сопровождавшие это выступление Аксакова, а также его комментарий к речи в письме Е.Ф. Тютчевой — на месте. А вот самого текста или хотя бы пересказа его содержания обнаружить не удалось.

Всё сказанное здесь касалось пока преимущественно внешних, формальных параметров работы, выполненной А. А. Теслей. Обратимся теперь к ее содержанию. Я не ставлю перед собой задачу откликнуться на всё сразу, т. е. на то, как видятся биографу все доступные ему измерения личности Аксакова и внешние обстоятельства, сопровождавшие его жизнь. Ограничусь тем, что, в силу собственных научных интересов, мне ближе всего — общественно-политической и идеологической проблематикой. Вряд ли кто-то будет спорить с очевидным: здесь находятся центральные вопросы биографии И. С. Аксакова — мыслителя и публициста. Именно эти ипостаси прежде всего обеспечили ему место в истории общественной мысли и общественного движения России 60–80-х гг. ХIХ в.

Если автор уже в названии книги броско представляет Аксакова «последним из “отцов”» славянофильства (оставим в стороне вопрос о том, насколько удачно такое решение), то предложить собственное понимание идеологической природы этого течения русской общественной мысли — первое, с чего он должен был начать. Как известно, сегодня конкурируют между собой два варианта идеологической «прописки» славянофильства: «консервативный» (А. Валицкий) и «либеральный» (Н. И. Цимбаев,         Е. А. Дудзинская, Г. Карпи). А. А.Тесля не присоединяется ни к одному из них, но нисколько не сомневается в том, что именно либерализм составляет «ядро славянофильской мысли» (с. 474). Это утверждение родилось в момент представления в книге полемики Аксакова с Э. А. Дмитриевым-Мамоновым о сущности славянофильства, состоявшейся в 1873 г. Как автор мог не заметить принципиального неприятия Аксаковым в этом споре попыток «рисовать славянофильство даже в выгодно-либеральном свете, способном снискать расположение либералов и неславянофильского оттенка» [Аксаков, 1873: стлб. 2509], — остается большой загадкой.

Погружая читателя в содержание аксаковской концепции «общества», оформившейся к началу 60-х гг., биограф уверенно записывает ее творца в ряды умеренных русских либералов. «В практическом плане, — пишет он, — трансформация славянофильской доктрины, осуществленная Аксаковым, позволяла явственно выразить и сформулировать, избегая открытого политического конфликта, требования значительной части либеральной общественности. Умеренный либерализм, выступая за предоставление широких прав местному самоуправлению и одновременно поддерживающий самодержавие, <…> получил в концепции Аксакова достаточно полное выражение, что подтверждается распространенностью славянофильских настроений в земской среде вплоть до революции 1905 г.» (с. 303−304).

А. А. Тесля не останавливается на этом. Он видит в Аксакове создателя концепции «неполитического либерализма», которая объективно, независимо от его собственного желания высвобождала «пространство для складывания политического общества как пространства оформленного общественного мнения» (с. 305). Полемизируя с Н. И. Цимбаевым, который отказывал Аксакову второй половины 70−80-х гг. как в славянофильстве, так и в либерализме, А. А. Тесля утверждает, что и в этот период «общие контуры концепции были сохранены». Отсюда можно сделать вывод: Аксаков до последних дней оставался умеренным либералом.

Тот, кто безоговорочно примет нарисованный автором портрет Аксакова-либерала, неизбежно столкнется с проблемой определения его места в идейной борьбе 80-х гг. Ведь, по словам самого А. А. Тесли, главным своим оппонентом «существенно “поправевший” к концу жизни»» редактор «Руси» считал русский либерализм, не говоря уже о его логическом продолжении — революционном движении (с. 16, 574). Да и русские либералы, добавлю я, видели в Аксакове одного из главных противников. Либеральный «Вестник Европы» вел непрестанную борьбу с «наполовину реакционной»» «Русью» [cм. Китаев, 2004: 170−185]. На то, что именно верность издателя «Руси» «букве» славянофильства делала его, хоть и не всегда последовательным, но все-таки оппонентом либерализма, указывал в своих воспоминаниях А. И. Кошелев, отказывавшийся по этой причине от участия в аксаковской газете [Кошелев, 1991: 192−193]. Об этом свидетельствуют и письма Кошелева к Аксакову, относящиеся к началу 80-х гг. [Кошелев, 1909: 406–416]. Положение не спасает указание на некоторые черты сходства политических позиций И. С. Аксакова и Б. Н. Чичерина, который привлечен А. А. Теслей, видимо, в качестве бесспорного эталона либерализма.

Под напором очевидных фактов автор все-таки вынужден признать, что Аксаков, «зажатый» между либералами и правительственными консерваторами, «приглушал» критику «правых» — они оказывались «тактически ближе» Аксакову, особенно после «катастрофы 1-го марта» (там же). Утверждение об исключительно «тактической» близости редактора «Руси» «правым» требовало, конечно же, от автора тщательной аргументации, но ее нет. Да и вряд ли таковую вообще можно было мобилизовать.

Формула «неполитический либерализм» применительно к системе воззрений Аксакова оказывается всего лишь неким подобием оксюморона, с помощью которого из классической, европейской модели либерализма изгоняется одна из его существеннейших черт — именно политичность. «Либеральный» монизм, продемонстрированный А. А. Теслей в интерпретации не только взглядов своего героя, но и славянофильства в целом, — все-таки неподходящий ключ к разгадке идеологической «головоломки», которую славянофилы задали своим позднейшим историкам. Была ли возможность уйти от этой однолинейности? Да, она имелась. Но для того чтобы избежать ее, требовалось выполнение двух условий: 1) более глубоко проникнуть в атмосферу идейной борьбы 1840–1880-х гг.; 2) учесть доводы тех исследователей, кто уже с конца 1970-х гг. оппонировал концепции Н. И. Цимбаева [cм. Китаев, 1978; 1989; Смирнова, 1987].

За свою не очень долгую жизнь (1823−1886) Иван Аксаков отметился на нескольких поприщах: государственная и банковская служба, поэзия и, наконец, журнально-газетное редакторство и публицистика. Только публицистика стала для него «своим делом». В ней он реализовался в роли глашатая славянофильства пореформенной эпохи. Как же представлены в работе главные этапы общественно-литературной работы Аксакова, связанные с редакторством в поздней «Русской беседе» (1858−1860), изданием «Дня» (1861–1865) и «Руси» (1880–1886)? Именно здесь подстерегали автора наибольшие трудности вписывания Аксакова в собственно славянофильский и российский общественно-политический контекст.

А. А. Тесля, конечно же, не мог проигнорировать тот факт, что в середине 1850-х гг. Аксаков был весьма критичен по отношению к славянофильству и направлению первого славянофильского журнала «Русская беседа». «Впрочем, — уверяет он, — определяющим в воззрениях Аксакова было все-таки славянофильство, а не относительная “левизна” его в славянофильском лагере» (с. 118). «Левизна» никак не расшифровывается. Между тем тот же Кошелев видел в позиции младшего Аксакова «чистое и ярое западничество». Тут бы самое время промерить глубину отступления Аксакова от славянофильского учения, а потом объяснить причины его возвращения в лоно доктрины. Ведь оно состоялось уже ко времени начала его редакторства в «Русской беседе». А. А. Тесля неоправданно уходит от этой темы.

К «Русской беседе» автор ведет читателя через пространные рассуждения о месте журнала как типа повременного издания в русской культуре 1830–1880-х гг., а вот на анализ общественной позиции славянофильского первенца до прихода туда Аксакова места не остается. А он нужен для того, чтобы ответить на вопрос: изменилось ли что-то в его содержании с появлением нового редактора? Совсем не лишней была бы и попытка объяснить, почему он не напечатал там ни одной своей статьи, ограничиваясь примечаниями к материалам других авторов. Немалый ресурс для понимания особенностей места славянофилов в общественном движении второй половины 50-х гг., в том числе и Аксакова, несет в себе такая важная грань их практической деятельности, как участие в подготовке отмены крепостного права. Крестьянский вопрос, как известно, заметно дифференцировал славянофильский кружок. А. А. Тесля обратит внимание на эту сторону его внутренней жизни, только перейдя грань 1861 г. Герценовская тема, наконец, применительно к славянофилам в целом, а к Аксакову в особенности, на протяжении десятилетия от середины 50-х до середины 60-х гг. требовала, как мне представляется, гораздо большего внимания.

Главным образом 60-м гг., которые автор выделяет как «период наибольшей творческой активности» своего героя, посвящена самая значительная по своему объему вторая из трех частей книги — «Зрелость». Она состоит из двух глав — «Свое дело» и «Теоретическое intermezzo». Последняя представляет наиболее значимые части наследия Аксакова как мыслителя, относящегося уже к трем пореформенным десятилетиям в совокупности. Это социально-политическая теория, позиция по польскому вопросу и религиозно-церковные взгляды.

Внешняя, цензурная история трех аксаковских газет 60-х гг. («День», «Москва», «Москвич») выписана в целом добротно[2]. Число вопросов к автору начинает расти тогда, когда он переходит к анализу содержания главного детища Аксакова этого десятилетия. Первый из них касается сбалансированности общих оценок позиции «Дня». Уже известно, что, по убеждению А. А. Тесли, теория «общества», развернутая здесь Аксаковым, ставила его в один ряд с русскими либералами. Но, перечисляя причины того, что газета к середине 60-х гг. «выдохлась», он видит одну из них именно в расхождениях с либеральным лагерем. Для либеральной общественности позиция «Дня», пишет он, «была неприемлема в силу подчеркивания роли православия, постоянного внимания к вопросам церкви и религии, полемики с конституционными настроениями, материализмом и т. п.» (с. 198). При этом она не могла удовлетворить и консерваторов «разного оттенка» тем, «как трактовала крестьянский вопрос, требованием свободы совести, свободы слова» (там же). Можно, конечно, сказать, что таким образом усложняется решение вопроса об идеологической и политической идентификации взглядов Аксакова. Но, скорее всего, оно просто запутывается.

Думается, что характеристике программы «Дня» не хватило комплексности. Надо было по-настоящему погрузиться в аксаковские требования к крестьянской, судебной, земской реформам и его отношение к реалиям, которые они породили, в его видение места дворянства в пореформенной России, наконец, в то, что предпринималось им и его сотрудниками для искоренения материализма и радикализма. На фоне этих потерь выигрышно смотрится особо акцентированный в книге польский вопрос. Но и его ресурс исчерпан далеко не до конца. Невысвеченными остались многие нюансы позиции Аксакова, в том числе его понимание сущности патриотизма на фоне общественных настроений 1863 г., связь с ними актуализировавшейся для редактора «Дня» идеи земского представительства и т. д. Далеким от действительности выглядит утверждение, что главным противником Аксакова в разработке польского вопроса был редактор «Московских ведомостей» М. Н. Катков (с. 345). Разумеется, в их взглядах можно найти немало серьезных расхождений. Но главное заключалось в другом — оба оказались по одну сторону баррикады, т. е. вместе с правительством против восставшей Польши.

В объяснении причин угасания «Дня» к середине 60-х гг. А. А. Тесле, может быть, следовало выделить и укрупнить главную из них — это глубокое разочарование в современном ему русском обществе, которое не обнаружило никакого желания понять и оценить животворную силу славянофильских идей. Уже к концу 1864 г. он не стеснялся открыто бросать обвинения в «мелочности и внешности его либерализма», «пустоте и тщете его оппозиционности», «бедности его внутреннего содержания» [День, 1864: 3]. Обманутые надежды не могли не обернуться заметным снижением уровня конфронтации с властью, вели к признанию за самодержавием истинно «русского» характера.

Страницы книги, посвященные периоду издания «Руси», как и в случае с «Днем», отданы в основном внешней истории этого издания. Она выписана достаточно полно и убедительно. Но здесь же находят себе место утверждения и умолчания, которые вызывают вопросы, подталкивают к спору с автором. Поводов для оппонирования было бы гораздо меньше, если бы он шел от тщательного анализа материалов «Руси» во всём их объеме и избегал противоречий с самим собой.

Так, к примеру, в одном месте он говорит, что манифест 29 апреля 1881 г., отставка министров либерального направления и назначение на пост министра внутренних дел Н. П. Игнатьева были восприняты Аксаковым «весьма позитивно» (с. 577−578), но уже через десяток страниц сообщает о его сопротивлении «набирающему силу “консервативному повороту”» (с. 588).

Поздний Аксаков отрекомендован как защитник освободительных реформ эпохи Александра II (с. 593). Но в этом взгляде только половина правды. Вторая ее половина, не менее, а может быть, и более существенная, осталась скрытой от читателя. Да, у Аксакова есть слова о «прошлом славном, благодетельном царствовании», давшем «всё, что оно в состоянии могло дать <…> России на потребу», раскрепостившем «все стихии жизни». Но ведь буквально тут же говорилось и другое. Царствование Александра II «не в силах было даровать России то полное, всецелое обновление, которое не достигается путем частных реформ. Преобразовательному сознанию недоставало той общей идеи-матери, так сказать, в которой одной заключается сила жизненная и творческая» [Аксаков, 1886: 570]. В реформах, кроме того, не было «самого понимания России и ее государственного идеала» [Аксаков, 1887: 62]. Приведем еще одно чрезвычайно важное высказывание Аксакова о реформаторском наследии 60-х гг. — оно-то и расставит всё по свои местам. «Итак, вредная сторона преобразований минувшего царствования, — писал он в 1881 г., — заключается в параллельной слабости национального самосознания в самом правительстве, и еще более в образованном русском обществе; в том, что они совершались большею частью (кроме наделения крестьян землею) в духе европейского либерализма <…> Другими словами: как в некотором смысле уступки политическому властолюбию, созревшему в верхних слоях народных, в так называемой интеллигенции, — а не как созидание истинной, чуждой политических властолюбивых похотей, жизненной русской свободы. Сделаны различные и благодетельные ослабления, но самый путь, которым следовало Россия со времен Петра, неизменен <…>» [Аксаков, 1887: 66]. Ненавистным Аксакову «конституционным», «парламентским» душком веяло от судебных и земских учреждений.

Повествуя о 80-х гг., А. А.Тесля мог вернуться к вопросу о судьбе теории «общества» в этот период с тем, чтобы как можно полнее аргументировать свой тезис о непреходящей актуальности ее для Аксакова. Но он молчит на этот счет, полагая, видимо, что расширения доказательной базы не требуется. Между тем, как мне представляется, целый ряд фактов говорит об утрате Аксаковым интереса к категории «общество», которая дополняла в начале 60-х гг. дихотомию «народ–государство», предложенную его старшим братом. Рядом с «обществом» в его публицистике всё чаще и чаще появляется и фактически замещает его «интеллигенция», мысль которой воплощает главный недуг современности — «отступничество от своей народности». Эта «питомица казенной теплицы» является носителем либерализма и революционной крамолы.

Автору, наверное, следовало обратить внимание на тот особый смысл, который Иван Аксаков вкладывал в публикацию записки Константина Аксакова «О внутреннем состоянии России» (Русь. 1881. № 26–28). Этот документ возвращал к жизни историко-социологическую концепцию, предполагавшую сосуществование всего лишь двух контрагентов — «народа» («земли») и «государства». Наконец, из всего того, что написал Аксаков в 80-е гг., явствует, что он апеллировал только к той, здоровой части русского общества, которая была способна сомкнуться с крестьянским миром в уездном самоуправлении. Формула «самоуправляющаяся Земля с самодержавным царем», кажется, уже не несла в себе требования отдельного существования «общества». «<…> В России пребывают только две реальные государственные силы, только два всемогущие фактора: царь и народ. <…> В этом отношении ничто не переменилось, никакой порухи <…> не произошло», — утверждал Аксаков в одной из своих статей 1881 г. [Аксаков, 1887: 22].

Вообще того, кто ждал полнокровного изображения Аксакова — социального теоретика и политического публициста 80-х гг., ждет разочарование. Представить его позицию во всей полноте и многогранности, вписать ее в систему отношений «правительство−либералы−консерваторы» автор даже не попытался.

Целиком на совести автора итоговое суждение о результатах общественно-литературной деятельности Аксакова. Оно читается как приговор. «Собственно, яркой удачи — ни одной », — заключает А. А. Тесля (c. 618). Но что считать удачей — вот в чём вопрос. Прижизненное признание, положение «властителя дум»? Или выполнение долга перед настоящими «отцами» славянофильской школы, наведение моста между классическим славянофильством и русским консерватизмом конца ХIХ в.? Он сделал всё что мог для того, чтобы продлить жизнь учению, созданному старшим поколением славянофилов. Не свидетельствует ли о большой исторической «удаче» Аксакова тот факт, что интерес к его личности и идеям в кругу современных ученых-гуманитариев не только не угасает, но заметно растет?

В критико-полемической тональности этих заметок не следует усматривать стремление во что бы то ни стало принизить ценность выполненной А. А. Теслей работы. Он собрал и организовал впечатляющий своим объемом документальный (в значительной степени неопубликованный) материал, предоставил уникальную возможность «услышать голос» самого героя, наметил и попытался объяснить смысл целого ряда проблемных доминант в публицистическом наследии Аксакова. Его фигура укрупнена и приближена к общественному сознанию России начала ХХI в.

Не за горами — новые опыты биографирования Аксакова. В них, надо надеяться, будет учтено всё сказанное пристрастными читателями книги А. А. Тесли.

 

References

Aksakov I. S. Sochinenija. T. 2. M., 1886.

Aksakov I. S. Sochinenija. T. 5. M., 1887.

Aksakov I. S. Pis'mo k izdatelju po povodu predydushhej stat'i // Russkij arhiv. 1873. Kn. 2.

Aksakov Ivan Sergeevich. Materialy dlja letopisi zhizni i tvorchestva / Pod red. S. V. Motina. Vyp. 1–3. Ufa, 2010–2011.

Den'. 1864. 31 okt.

Kitaev V. A. Rec. na kn.: Cimbaev N. I. I. S. Aksakov v obshhestvennoj zhizni poreformennoj Rossii. M., 1978 // Voprosy istorii. 1980. № 7.

Kitaev V. A. Slavjanofil'stvo i liberalizm // Voprosy istorii. 1989. № 1.

Kitaev V. A. Liberal'naja mysl' v Rossii (1860–1880 gg.). Saratov, 2004.

Koshelev A. I. Pis'ma k I. S. Aksakovu (1881–1883) // O minuvshem. SPb., 1909. S. 406–416.

Koshelev A. I. Zapiski // Russkoe obshhestvo 40–50-h godov HIH v. Ch. 1. M., 1991.

Rejfild D. Zhizn' Antona Chehova. M., 2006.

Smirnova Z. V. K sporam o slavjanofil'stve // Voprosy filosofii. 1987. № 11.

 

Библиографический список

Аксаков И. С. Сочинения. Т. 2. М., 1886.

Аксаков И. С. Сочинения. Т. 5. М., 1887.

Аксаков И. С. Письмо к издателю по поводу предыдущей статьи // Русский архив. 1873. Кн. 2.

Аксаков Иван Сергеевич. Материалы для летописи жизни и творчества / Под ред. С. В. Мотина. Вып. 1–3. Уфа, 2010–2011.

День. 1864. 31 окт.

Китаев В. А. Рец. на кн.: Цимбаев Н. И. И. С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978 // Вопросы истории. 1980. № 7.

Китаев В. А. Славянофильство и либерализм // Вопросы истории. 1989. № 1.

Китаев В. А. Либеральная мысль в России (1860–1880 гг.). Саратов, 2004.

Кошелев А. И. Письма к И. С. Аксакову (1881–1883) // О минувшем. СПб., 1909. С. 406–416.

Кошелев А. И. Записки // Русское общество 40–50-х годов ХIХ в. Ч. 1. М., 1991.

Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова. М., 2006.

Смирнова З. В. К спорам о славянофильстве // Вопросы философии. 1987. № 11.

 

 

 

[1] Как тут не вспомнить слова Дональда Рейфилда: «Работа над самой полной чеховской биографией по срокам могла бы перевесить жизнь самого писателя» [Рейфилд, 2006: 15].

[2] Эту в целом благополучную картину портит, правда, один диссонанс − автор убежден, что «День» был не еженедельным, а ежемесячным изданием (с. 198). Но тогда это была бы уже не газета.

244