Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Китаев В.А. Одиссея Георгия Вернадского. Рец.: Дворниченко А.Ю. Русский историк Георгий Вернадский. Путешествия в мире людей, идей и событий. СПб.: Евразия, 2017. 724 с.

         В изучении жизни и научного наследия Г.В. Вернадского произошел заметный сдвиг. Появилось первое исследование, претендующее на исчерпывающий охват темы как в ее биографическом, так и историографическом измерениях. Это – впечатляющая уже своим объемом книга известного петербургского историка А.Ю. Дворниченко. Метафора «путешествия», использованная в ее подзаголовке, призвана органично соединить «житейское» и «научное» в предложенном повествовании.

         Автор констатирует «пробуксовку» в познании «феномена Г.В. Вернадского» и называет ее причины: дробление темы, связанное, как правило, с фрагментарностью в освоении источников, конъюнктурные спекуляции на евразийстве историка. В преодолении этих изъянов предшествующей литературы о Вернадском он видит свой «патриотический, научный и человеческий долг» (с.16).

         Реализация такого масштабного замысла была возможна только при условии пополнения материалов, хранящихся в российских архивах и в значительной мере введенных уже в научный оборот, за счет богатейшей коллекции документов Г.В. Вернадского, которая находится в Бахметевском архиве в составе библиотеки редких книг и рукописей Колумбийского университета (Нью-Йорк). О содержимом этого фонда впервые рассказал         В.Н. Козляков еще в 1998 г. (Козляков 1998), но только сейчас оно реально вводится в научный оборот.

А.Ю. Дворниченко успешно справился с задачей исследовательского «вскрытия» этой коллекции, что не могло не придать особой весомости его книге. Научный уровень новой биографии русского историка поднимает и еще одна ее особенность. Критически оценивая качество перевода основных трудов Вернадского на русский язык, автор предпочитает работать с англо- язычными текстами. Сам Вернадский говорил, что «прожил три жизни»: первую – в России, вторую – «как экспатриант в Европе», третья прошла « в усыновившей меня стране» − США. Эта смена «пластов жизни» определила и «трехглавое» построение биографической части книги. Здесь, на основе, в первую очередь, источников личного происхождения представлен во всей полноте и всех драматических поворотах «мучительный» и одновременно «счастливый» жизненный путь историка. Биографический очерк, занявший половину объема книги, − несомненная творческая удача Дворниченко. И посомневаться в ней не дает даже та особенность повествовательной манеры автора, о которой он в извинительном тоне   предупреждает своего читателя уже на первой странице.

         «В такого рода книгах автор, наверное, должен постараться сделать свое присутствие малозаметным, спрятаться или, как говорят философы, − элиминироваться, − пишет Дворниченко. − Но я не могу: возраст и темперамент не позволяют. Поэтому заранее прошу извинения за свои ремарки, впечатления и рассуждения, с которыми иной раз пролезаю между истинными героями этой книги: Георгием Вернадским, его женой, эмиграцией и историей России. Ведь это и моё путешествие во времени и пространстве!»    (с. 5). Кажется, биограф Вернадского осознает неуместность разного рода излишеств по части собственного, внеисследовательского присутствия на территории, принадлежащей его герою, и, тем не менее, не отказывает себе в многочисленнных, как выясняется по ходу чтения книги, «селфи» рядом с ним. Авторских «врезок» автобиографического и публицистического характера особенно много в жизнеописании русского историка.

Хотелось бы ошибиться – но раскованная, открытая для «лирических отступлений» манера повествования, которая избрана автором, воспринимается как способ решения, по крайней мере, двух задач: во-первых, встать вровень с героем, чтобы укрупнить собственную фигуру, добавить красок в параллельный автопортрет и, во-вторых, оживить, как признается сам      Дворниченко, историографическую «скуку».

Но была ли необходимость «подтягиваться» к герою у историка с уже обретенным именем? За плечами у автора − научная школа В.В. Мавродина и И.Я. Фроянова, весомый вклад в изучение русского Средневековья, ряд учебников по отечественной истории, яркие опыты в области исторической публицистики и бесспорное признание в профессиональном историческом сообществе. Что же до необходимости как-то адаптировать для профанной публики «книгу по историографии», то случайный, неподготовленный читатель в руки ее вряд ли возьмет, а для посвященного не требуется пресловутого «оживляжа».   Опрощение языка, к которому нередко прибегает автор, дабы свести к минимуму академическую сухость в своем нарративе, временами выглядит излишним – впрочем, это впечатление может быть и чисто вкусовым.

         Как структурируется историографическая часть книги, занимающая чуть больше половины ее объема? Дворниченко берет здесь на вооружение хронологически-тематический принцип организации материала, предполагающий пространное реферирование и комментирование работ историка по периодам. Основание фундамента этой части образует содержание пяти томов (шесть книг) «Истории России» Вернадского. Напомню, что у каждого из них – собственное название. Они дополняются большим числом других работ историка, как синхронных по тематике томам «Истории» (т.е. до конца ХVII в.), так и выходящих далеко за его пределы. Дворниченко удалось мобилизовать практически все, что было написано Вернадским по ХVIII –ХХ вв. Столь широкая панорама его научного творчества предложена впервые. При этом Дворниченко не ограничивается передачей содержания трудов историка – читатель тут же знакомится c откликами на них в американской по преимуществу периодике. Стоит ли говорить о ценности такой информации, особенно для специалистов в области отечественной историографии! Ну и, конечно же, автор не упускает случая подчеркнуть момент противостояния Вернадского мейнстриму «идеологически зашоренной» советской историографии.

         Особенно интересно погружаться вместе с автором в проблематику средневековой Руси у Вернадского, памятуя о том, что оба – прежде всего медиевисты. Автор находится в постоянном диалоге с героем, причем нередко критическом. Вот здесь присутствие авторского «я» вполне органично. «Путешествие» во времени − пространстве Древней и Киевской Руси, конечно же, предполагает остановки в таких проблемных точках, как славяно-русский этногенез, византийское влияние, норманнский вопрос, особенность киевской государственности, характер социально-экономического строя Киевской Руси. Созданный Вернадским образ Киевской Руси, которая не знала ни феодализма, ни крепостничества, была наполнена духом индивидуальной, политической и экономической свободы, принимается в общем и целом, не вызывает отторжения у Дворниченко. С особым чувством он отмечает факт совпадения («буквально в деталях») концепций Вернадского и научной школы И.Я. Фроянова.                                                      

Том «Монголы и Русь» (третий по счету в «Истории России») удостаивается чрезвычайно высокой оценки. Автор согласен с определением «монументальный труд» в данном случае и полагает, что ни один специалист-историк не может обойтись без обращения к нему (с. 472). Дворниченко не удалось обнаружить здесь следов отступления от концепции этого периода, которая была сформулирована в работах Вернадского 20-х годов, уже несших на себе печать евразийства. Более того, она «только обогатилась» при одновременном смягчении авторской «риторики». При всем том автору хорошо виден и существенный содержательный пробел. Вернадский, замечает Дворниченко, «предлагает читателю не просто историю России в монгольский период, а исследование взаимосвязи монголов и России в это время. Естественно, что недостатком такого плана является отсутствие в данном томе пространства для сбалансированной картины русской социальной, экономической и культурной жизни при монголах. Особенно это касается Западной Руси и Новгорода» (с. 434).

Руси послемонгольской Вернадский посвятил три тома своей «Истории». По мнению А.Ю.Дворниченко, название первого из них − «Россия в средние века» − было бы точнее перевести как «Россия на заре нового времени». Здесь он находит «один из лучших портретов» Ивана III, который «не теряется на фоне более поздних работ А.А. Зимина и Ю.Г.Алексеева»        (с. 475−476). В анализе Судебника 1497 г., отмечает автор, Вернадскому удалось «избежать характерных для советской исторической науки, но и захватывающих кое-кого и на Западе, вульгарно- социологических выводов» (с. 482).

         В двухтомном «Московском царстве» Дворниченко открыл для себя «прекрасный исследовательский нарратив» (с. 547). Проводя читателя по этой части «Истории России», он обращает его внимание на вопрос о природе российско-турецких исторических параллелей, открывшихся Вернадскому, в том числе и в институте опричнины, указывает на «запоминающуюся характеристику» правления Бориса Годунова. А подойдя к эпохе Смуты, подчеркивает «ярко выраженный творческий характер» разработки этой темы: здесь Вернадскому удалось не повторить одного из своих учителей С.Ф.Платонова и одновременно далеко опередить советскую историографию. Не проходит автор мимо таких проблем в освещении Вернадского, как Россия и Украина, казачество, достижение «Московской империей» подлинно евразийского масштаба. Ну, а завершается обзор «Московского царства» представлением характеристики «ритмов» российской истории, заимствованной Вернадским у П.Н.Савицкого.

Со своей капитальной монографией о масонах эпохи Екатерины II Вернадский вошел в русскую историческую науку «через ХVIII век», но в его наследии не оказалось   такого труда по истории этого столетия, который мог бы встать в один ряд с томами «Истории России». Видение историком эпохи в целом можно было воссоздать, только мобилизуя всё написанное о ней на разных этапах его творчества. Отправная точка здесь − характеристика личности Петра I и его реформ в «Начертании русской истории»    (1927 г.). Завершается обзор ХVIII века по Вернадскому пересказом содержания «Масонства в царствование Екатерины II» (1917 г.). Неизбежная здесь (да и применительно к ХIХ столетию тоже) техника коллажа уже не дает возможности проследить то, как менялись со временем взгляды историка на те или иные проблемы века.

С анализа одной из самых известных работ Вернадского – «Государственная Уставная грамота Российской империи. 1820. Историко-юридический очерк» (1925 г.) − начинается в книге характеристика вклада историка в изучение проблематики ХIХ века. Как выясняется, Вернадский, помимо раннего правительственного конституционализма, оставил свой след в разработке таких тем, как история военных поселений, идейные влияния Франции и США, декабристы, политические взгляды А.С. Пушкина. И в каждом случае, справедливо подчеркивает автор, он сумел заявить о себе как глубокий и оригинальный исследователь, многие идеи которого не устарели по сей день.

Вторая половина ХIХ века, полагает автор, «гораздо меньше привлекала внимание Историка». Данное обстоятельство освободило его от «подробного анализа» взглядов Вернадского на этот период. Дворниченко ограничивается лишь констатацией того, что его герой «положительно и даже высоко оценивал развитие России в пореформенное время», понимая все-таки ограниченность реформ 1860-х гг. и, более того, видя «ущербность российской власти, государственного строя в целом» (с. 586−587).

Жаль, конечно, что дело свелось здесь к такому минимуму. А между тем более или менее полноценная реконструкция ХIХ – начала ХХ в. в истории России по Вернадскому позволила бы сопоставить его концепцию с той, что нашла выражение в «Имперской России (1801-1917 гг.)» М.М. Карповича, его друга и предполагавшегося соавтора по 10-томной «Истории России», которой не суждено было состояться. Это сравнение показало бы, в чем и насколько далеко разошлись между собой евразиец и либерал.

На подходе к ХХ веку, каким он виделся русскому историку, автор, понятно, не мог не задаться вопросом о понимании им причин революции   1917 г. Однако добиться ясности в его раскрытии, как мне показалось, Дворниченко все-таки не удается. Причиной тому могла стать поведанная им особенность личного отношения к понятию «революция». Он считает, что в России вообще не было революций, и предпочитает работать с понятием Смута (с. 587). А ведь имелась возможность, не предпринимая попыток собственного вторжения в проблему, просто передать основные идеи «Вступления» к книге «Ленин – красный диктатор» (1931 г.)

         Нельзя не согласиться с двумя главными тезисами той части последней главы книги, которая посвящена восприятию Вернадским послереволюционной России. Бесспорно, в понимании им судьбы России в советский период большую роль сыграли евразийские взгляды. Очевидным фактом стало и смещение «вектора восприятия» Советской России в «позитивную сторону».

Завершает книгу большое «Заключение» (с. 626 – 643), призванное представить Вернадского-историографа и определить место его научного наследия в целом в российской и американской исторической науке.

         Автор не скупится на похвалы Вернадскому как историку русской исторической науки, ставя его в один ряд со своими кумирами в этой области – Н.Л. Рубинштейном и А.Л. Шапиро. Не допускает он и мысли о том, что «Русская историография» может быть уязвима для критики. Между тем в отзывах американских рецензентов, реагировавших на английский перевод книги (он появился уже после смерти автора, в 1978 г.), прозвучали определенно критические нотки: отмечались ее «разрозненность» и «фрагментарность». По мнению Дворниченко, эти замечания следует воспринимать всего лишь как свидетельство «недооценки» труда Вернадского американскими русистами.

Но абсолютного, безоговорочного принятия «Русской историографии» не наблюдалось и в России. Так, В.П. Корзун, оценивая ее как «значительный прорыв историко-научной мысли», в то же время совершенно справедливо указывала на признаки утраты здесь самого предмета историографии: «историк потерял канву и цвет, из его поля зрения выпала концепция – сердце историографического исследования, без чего история науки становится “жизнью замечательных людей”» (Корзун 1996: 58). Дворниченко знает эту статью российской исследовательницы, но никак не реагирует на ее принципиально важное замечание. Видимо, в его планы не входило погружение в серьезный, беспристрастный анализ последнего труда Вернадского.

Вопрос о концепции как ядре предметной области в истории исторической науки, который был обойден молчанием в характеристике историографического наследия Вернадского, все-таки встал перед автором в тот момент, когда он подошел к общей оценке научного вклада историка. И здесь выясняется, что Дворниченко весьма скептичен в отношении методологической стороны исторического ремесла. На его взгляд, «гораздо важнее для развития нашей любимой исторической науки – созидание исторических концепций» (с. 631). Таким образом, именно концепция русской истории (прежде всего и только), предложенная Вернадским, определяет его место в исторической науке.

Ждешь, естественно, что вот сейчас-то и будут прояснены контуры концепции Вернадского. Но ожидаемая определенность так и не наступает. Сначала идет перечисление (и опять-таки комментирование) принятых историком «основных факторов исторического процесса». Затем следует утверждение, что «его история – широчайшее полотно российской истории с древнейших времен, основанное на подходе к России, как к Евразии»           (с. 636). Вслед за этим воспроизводятся главные положения, сформулированные в томах «Истории России». Но вот вопрос: можно ли считать все это концепцией Вернадского? Может быть, правильнее было бы говорить о концепциях отдельных периодов в истории России   − Киевской, Московской Руси? Вот здесь, на мой взгляд, на пользу дела пошло бы вхождение Дворниченко в плотный, предметный диалог с Н.Е. Соничевой – автором специального исследования, посвященного реконструкции исторической концепции Вернадского (Соничева 1994). В ходе его хорошо было бы уточнить содержание самого понятия «концепция истории России» и попытаться еще раз реконструировать систему представлений Вернадского.

А что, если все-таки прав (хотя бы и отчасти) американский биограф Вернадского Ч. Гальперин, считавший, что историк был скорее «аккумулятором фактов и нарративных данных, нежели создателем концепций»?

Если бы сам Дворниченко был уверен в том, что в случае с Вернадским мы имеем полноценную, завершенную концепцию истории России, вряд ли он пошел бы на весьма рискованный шаг. Автор − ни больше, ни меньше − попытался усилить концепцию своего героя аналогичным продуктом собственного производства, причем без признания в своем авторстве.  Как это сделано?

Уже во «Введении» Дворниченко начинает оперировать понятием «российский государственно-крепостнический строй». Оно не раз затем возникнет в тексте, но только в «Заключении» будет наполняться содержательно в тот момент, когда автор книги решится объявить о своем расхождении с Вернадским, склонным, как ему кажется, к идеализации государственного начала в истории России. «Это, собственно, и не государство, − пишет он, − а всеобъемлющий государственно-крепостнический строй, который как сформировался к середине ХVII в., так и правит бал в нашей истории. А стадии его “развития” – это только видимость» (с. 639).   С этих слов и начинается введение читателя в суть важнейшей характеристики российского исторического процесса вплоть до начала ХХI века. Она, хочет или не хочет этого автор, становится смысловой кульминацией финальной части повествования.

Только мало-мальски посвященный в творчество самого А.Ю. Дворниченко сразу же сообразит, что имеет дело уже не с построениями Вернадского, а с концептом самого автора, обоснованию и объяснению сути которого посвящена его предпоследняя книга (Дворниченко 2015). Именно таким образом он – теперь уже под занавес − подтверждает еще раз заявленное в самом начале намерение «путешествовать во времени и пространстве» рядом с «русским историком Георгием Вернадским».

         Завершает книгу поистине монументальный «Список использованных архивных материалов и литературы» (960 позиций). Он лишний раз свидетельствует о масштабности проделанной Дворниченко работы.

Теперь о проблемах и темах, которые просились на страницы книги, но так и не нашли в ней должного места.

Автор верно подметил родство Вернадского с государственной школой в русской историографии (с. 639). Думаю, что здесь можно было сделать и следующий шаг – задаться такими вопросами: состоялся ли синтез идей государственной школы и евразийства и, если это действительно произошло, насколько продуктивен оказался он для российской исторической науки?

Как уже отмечалось, научная позиция Вернадского рассматривается в связи с американской и на фоне советской историографии. Но ведь существовал еще один, безусловно, органичный для историка контекст − историческая наука (и еще шире – историческая мысль) русской эмиграции. К сожалению, он   оказался вне поля зрения автора. Не привлек его внимания в должной мере вопрос о месте Вернадского внутри евразийства. Наконец, далеко не исчерпанным остался мировоззренческий, научный и политический диалог историка с отцом, В.И. Вернадским. Понятно, что махину этих и других проблем вряд ли можно одолеть в один присест. Поэтому остается благодарить А.Ю. Дворниченко за то, что им уже сделано.

При всей противоречивости впечатлений, которые рождает книга, ее все-таки не отнесешь к числу рядовых явлений современной историографической мысли. Она, вне всяких сомнений, будет стимулировать интерес к личности и научному наследию выдающегося русского историка.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Дворниченко  2015 ─ Дворниченко А.Ю. Россия. Загадка истории. М.: Весь мир, 2015. 240 с.

Козляков 1998 ─ Козляков В.Н. «Это только персонификация не нашего понимания исторического процесса…» (Георгий Владимирович Вернадский (1883 – 1973) и его «Очерки по русской историографии») // Вернадский Г.В. Русская историография. М.: Аграф, 1998. С. 5 – 26.  

Корзун 1996 ─ Корзун В.П.   Г.В. Вернадский – историк русской исторической науки (продолжающая традиция или новый взгляд?) // Вестник Омского университета. 1996. Вып. 1. С. 54-58.

Соничева 1994 ─   Соничева Н.Е. Становление и развитие исторической концепции Г.В.Вернадского. Канд. дисс. М., 1994. 250 с.

128