Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Киселев М.А. Как колонизируют историю. Рец.: Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М., 2013

Киселев М.А. Как колонизируют историю. Рец.: Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2013 // Историческая Экспертиза. 2014. № 1. С. 176-181.

В 2013 г. издательством «Новое литературное обозрение» был издан авторизированный перевод монографии 2011 г. Александра Эткинда «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России»[1], в которой автор претендует на создание оригинальной концепции об особенностях и закономерностях развития Российского государства. Одно из ключевых положений работы Эткинда звучит так: «Ресурсная зависимость существовала в России задолго до нефти и газа … и эта зависимость сформировала саму ситуацию внутренней колонизации». Автор строит следующую цепочку рассуждений: «Представим себе страну, в которой есть какой-то ценный ресурс, например редкий металл, и нигде больше на всей земле этого металла нет. Цена на этот металл будет мало зависеть от труда, затраченного на его добычу. Цена на него будет зависеть от спроса, который формируется далека за границей этой страны… В такой стране не будет работать многое, чему учит классическая политэкономия, например трудовая теория стоимости. Государство здесь не будет зависеть от налогообложения; наоборот, население такого государства будет зависеть от перераспределения доходов, полученных монопольной торговлей данным ресурсом. У такого государства, наверное, множество врагов, а значит, возникнут серьезные издержки, связанные с безопасностью. Вместо обычных институтов налогообложения, решения конфликтов и политического представительства, в ресурсозависимом государстве сложится аппарат безопасности, необходимый для защиты транспортных путей и финансовых потоков, и появится административная система, которая перераспределяет материальные блага, оставляя себе нужную долю». Кроме того, Эткинд призывает читателя представить, что «исторически сложилось так, что государство контролирует гораздо больше территории, чем та, на которой добывается ресурс, и населения там гораздо больше, чем нужно для его добычи. Возникает два класса граждан: небольшая элита, которая добывает, защищает и торгует ценным ресурсом, и все прочие, чье существование зависит от перераспределения ренты с этой торговли. Такая ситуация создает жесткую структуру, похожую на кастовую» (с. 109-110)[2]. Такой ресурсозависимой стране Эткинд противопоставляет страну трудозависимую, в которой «богатство нации создается трудом граждан. Тут нет другого источника благосостояния, чем конкурентоспособная работа населения. В этой экономике действует старая аксиома: стоимость создается трудом. Государство облагает этот труд налогом и не имеет других источников дохода» (с. 111).

Итак, согласно А. Эткинду, Московское государство было не трудозависимым, а ресурсозависимым. Обосновывая его зависимость от торговли мехом, Эткинд дает следующие экономические подсчеты: «По данным, которые приводит историк сибирской пушной торговли Олег Вилков (1999), всего в Сибири за 1621-1690 годы было добыто более 7 миллионов соболей. … Дженет Мартин … считает, что одна соболиная шкура в конце XVI века в Москве стоила 1 рубль. Если взять за основу наименьшие цифры, получится, что доходы от торговли соболем могли составлять 50-100 тысяч рублей в год. Российские источники оценивают доход от торговли пушниной в одну четверть валового дохода Московского государства, но американский ученый [H.R. Fisher – М.К.] приводит более правдоподобную долю в 10 %..., а советский исследователь [П.Н. Павлов – М.К.] – в 20 %» (с. 122). Итак, сам Эткинд признает, что формирование 10 % доходной части бюджета Московского государства от торговли пушниной – это наиболее правдоподобная оценка. Естественно, должен возникнуть вопрос: а как формировались остальные 90 % доходов бюджета? Эткинд не дает никаких комментариев. В то же время в соответствующих работах историков можно найти ответ на этот вопрос: остальные 90 % формировались за счет прямых и косвенных налогов. Например, длительная Ливонская война сопровождалась немалыми издержками для Московского царства, и правительство Ивана IV изыскивало необходимые средства отнюдь не в сфере меходобычи, организуя, например, походы за соболем в Сибирь, а в сфере налогообложения. Как показал еще Т.В. Абрамович на материалах Новгородских пятин, с 1552-1556 гг. по 1588 г. номинальный размер податей вырос на 210 %, а реальный из-за инфляции на 68 %. При этом наиболее тяжелым для крестьянства был рост налогов в 1560-е гг., «когда реальная тяжесть податей, в связи с низкими ценами на хлеб, почти в 2,3 раза превысила норму 50-х гг.», что «послужило причиной массового бегства крестьян в эти годы с тяглых земель»[3]. Как номинальный, так и реальный рост налогов продолжался всю вторую половину XVI в. По подсчетам А.Л. Шапиро в 1552-1556 г. крестьяне в новгородских пятинах тратили на оплату государственных повинностей 8,7 % урожая, 1561-1562 гг. – 15,1 %, а в 1601-1602 гг. – уже 30,2 %[4]. В борьбе за налоги правительство регулярно сокращало льготы привилегированных плательщиков и, прежде всего, церкви[5]. В то же время до начала 1580-х гг. правительство фактически не предпринимало активных действий для продвижения в Сибирь. В связи с этим показательны рассуждения Эткинда о продвижении Московского царства на восток: «Путь в Сибирь, страну соболей, лежал через Казань. Московские войска захватили ее в 1552 году, что стало поворотным моментом в истории российской колонизации. В 1581 году Ермак в 800 казаками добрались до владений сибирского хана… Прямая связь открытия и освоения Сибири с пушным промыслом не вызывает сомнений» (с. 115-116)[6]. Если для Эткинда с его идеей ресурсной зависимости московское правительство было просто обязано двигаться в Сибирь[7], то для самого московского правительства ситуация была более сложной и неоднозначной. Хотя с 1571 г. сибирский хан Кучум перестал платить ясак и предпринимал враждебные действия в отношении Московского царства, московские войска не вторгались в его владения. Как отмечал А.А. Преображенский, «особые трудности завершающего этапа Ливонской войны настолько поглотили внимание правительства Ивана IV, что оно, не упуская из виду сибирский вопрос, рассчитывало сохранить на восточных рубежах statusquo»[8]. Московское правительство, хотя и остро нуждалось в средствах, отнюдь не спешило продвигаться за мехами в Сибирь, и поход Ермака во многом оказался исторической случайностью с далеко идущими последствиями. Как писал о начале ермаковской экспедиции А.Т. Шашков, «главными инициаторами этого похода были не Строгановы и уж тем более не государство, а сами казаки… С самого начала это был типичный разбойничий набег…, который неожиданно для самих казаков привел к крушению грозного Сибирского “царства”»[9]. Таким образом, в политике московского правительства XVI в. нельзя обнаружить набор специфических характеристик, которые можно было бы однозначно связать с зависимостью от меховой торговли.

Схожие наблюдения по вопросу о будто бы существовавшей ресурсной зависимости Московского царства можно привести и для XVII в. По подсчетам П.Н. Павлова, в 1621-1630 гг. общая цена добытых соболей по сибирской цене составляла в среднем в год 83 тыс. руб., из которых государству досталось только 24,2 тыс. руб.[10] Была ли эта сумма значима настолько, чтобы породить ресурсную зависимость? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо хотя бы для сравнения привести цифры других доходов. Так, в 1614 г., т.е. в один из последних годов Смуты, Нижний Новгород с уездом дал в казну 19547 руб. прямых и косвенных налогов. Уже в 1619 г. казна смогла получить с этого уезда 34708 руб., а в 1620 – 30548 руб.[11]. Следовательно, один Нижний Новгород с уездом давал казне в 1620 г. примерно столько же, сколько и доходы от сибирских соболей. Конечно, следует учесть, что Нижний Новгород с его ярмаркой был одним из важнейших торговых центров страны[12] и что другие уезды давали меньшие налоговые сборы. Так, Вологда с уездом давала в 1626 г. в казну 11662 руб., а восстанавливающийся после разорения Смутой Новгород Великий с уездом в 1625 г. – 10316 руб.[13] Тем не менее, это были вполне сопоставимые суммы с доходами от пушной торговли в это десятилетие. При этом не следует забывать и об экстраординарных налогах, к которым московское правительство регулярно прибегало на протяжении всего XVII в. Пятинный сбор 1616/1615 г. по подсчетам С.Б. Веселовского дал от 175 до 200 тыс. руб.[14] В 1638 г. правительство, не считая ординарных прямых и косвенных налогов, рассчитывало получить на военные нужды от экстраординарного прямого налога 129507 руб., из которых удалось собрать 72309 руб., не считая других прямых и косвенных налогов. Уже в 1639 г. государство повторило экстраординарны налог, рассчитывая получить уже 271703 руб.[15] В то же время среднегодовая стоимость соболей по сибирской цене, поступавших в казну 1631-1640-е гг., составляла 46,1 тыс. руб.[16], т.е. сбор от экстраординарных прямых налогов был более чем сопоставим с доходами от пушной торговли. Таким образом, такие цифры не подтверждают умозаключение А. Эткинда, что пушной промысел составлял «львиную долю государственного дохода» (с. 125). При этом не стоит забывать, что податное население помимо платежа налогов должно было регулярно отправлять те или иные повинности[17]. Отдельно стоит упомянуть о расходах. Так, год и два месяца Смоленского похода в 1632-1633 гг. обошлись казне примерно в 600 тыс. руб.[18] Уже в 1654-1655 гг. военные расходы составили около 1,3 млн. руб.[19], в то время как среднегодовая стоимость соболей по сибирской цене, поступавших в казну 1631-1640-е гг., составляла 46,1 тыс. руб., а в 1651-1660-е гг. – 104,7 тыс. руб.[20] Очевидно, что за счет меховой торговли государство смогло бы покрыть не более 20 % расходов на войну. Все остальные средства можно было получить только с населения в виде налогов. В связи с этим стоит вспомнить, что на т.н. Земских соборах в первой половине XVII в. регулярно обсуждались вопросы налогообложения и ведения войны[21]. Показательно, что представители правящей элиты свои основные доходы получали с зависимых от них крестьян в форме денежного оброка[22], в то время как меховым промыслом в основном занимались представители полупривилегированных (гости, члены гостиной и суконной сотен, мелкие служилые люди) и непривилегированных групп (посадские и крестьяне)[23]. Таким образом, Московскому царству были вполне присущи черты, приписываемые Эткиндом трудозависимому государству. Уже к 1680 г. доля сибирских доходов в бюджете составляла около 5 %[24]. Следовательно, даже в середине XVII в., когда казна в среднем в год начала получать более 100 тыс. руб. от сибирской пушнины, более 2/3 доходов государственного бюджета формировалось за счет прямого и косвенного налогообложения, а не за счет торговли мехами[25]. Такая ситуация зеркально противоположна ситуации в современной российской экономике, где, по оценке Эткинда, «в 2005-2010 годах доля нефтегазовой отрасли в валовом национальном доходе России составляла около 10 %, но в российском бюджете ее роль значительно больше – 60-75 %» (с. 124). Безусловно, меховые доходы были важны для бюджета Московского государства XVI-XVII вв. Тем не менее, государство получало свои основные доходы, прежде всего, за счет организации прямого и косвенного налогообложения, и, как, например, показал С.Б. Веселовский в отношении сошного письма, правительство было готово тратить существенные организационные ресурсы[26].

Конечно, можно еще продолжить экскурсы по истории налогообложения в Московском государстве XVI-XVII в. Однако приведенных данных достаточно, чтобы придти к выводу, что концепция Московского царства как ресурсозависимого государства является неверной. В связи с этим следует еще процитировать весьма оригинальное суждение А. Эткинда об экономических предпосылках Смуты: «Мы знаем, чем кончилась ресурсная зависимость: Смутным временем. Истощение пушного зверя в России и спад международного спроса на него … вызвали экономический кризис, за которым последовала череда религиозных, военных и династических конфликтов» (с. 138). Принимая во внимание имеющиеся данные об аграрном кризисе 70-90-х гг. XVI в.[27], такие бездоказательные умозаключения можно определить только как издевательство над здравым смыслом. Однако, учитывая крайне низкий уровень знания Эткиндом исторических источников и исследований по социально-экономической истории России, продемонстрированный во «Внутренней колонизации», этому едва ли следует удивляться[28].

Примерно столь же обоснованными являются рассуждения А. Эткинда о процессах «внутренней колонизации» при Петре I, когда сибирские меховые богатства иссякли и правительство обращало колонизационные приемы управления вовнутрь страны. Первым символическим актом внутренней колонизации оказалось введение бритья бород. По мнению Эткинда, «бороды брили с разбором. Дворяне должны были быть чисто выбриты, духовенство и крестьяне сохранили бороды, а мещане остались в пределах “серой зоны” где правила постоянно менялись. Целью петровских указов было не обрить всех мужчин, а создать очевидные, подобные расовым, различия между ними: сделать сословные различия видимыми» (с. 156). При этом автор не приводит никаких ссылок на источники, которые бы подтвердили наличие «расового» мотива при введении бород. Если же обратиться к источникам, то можно выяснить, что по указу от 16 января 1705 г., в котором впервые вводилась норма о бритье бороды, «царедворцам», а также «всяких чинов служилым и приказным людям» позволялось продолжать носить бороду при условии уплаты пошлины[29]. Более того, как показывает Е.А. Акельев, мода на брадобритие имела распространение среди придворных еще в 80-90-е гг. XVII в. и «к 90-м гг. XVII в. мода на брадобритие затронула уже широкие круги горожан»[30]., т.е. еще до первой европейской поездки Петра I. Уже по указу от 17 декабря 1713 г. было предписано обязательное бритье для городских жителей (а не только для дворян). Показательна судьба такой петровской попытки заставить бриться всех жителей города: она не удалась. Несмотря на наличие монаршей воли (Петра I, Екатерины I, Елизаветы Петровны), многие жители городов продолжали ходить бородатыми, а местные чиновники – закрывать на это глаза[31]. При этом следует отметить, что в «Гистории Свейской войны», этой официальной петровской истории, было записано, что в 1699 г. Петр I «за благо разсудил старинное платье российское (которое было на подобие польского платья) отменить, а повелел всем своим подданным носить по обычаю европских христианских государств, такожде и бороды повелел брить»[32]. Борода и ее судьба в имперской России – это не символ конструирования некоей «расы», это как символ мечты о тотальной европеизации подданных, так и неспособности ее реализовать.

Конечно, разбирая тот набор ошибок, спорных и подчас неверных интерпретаций и выводов, содержащихся в книге А. Эткинда, можно написать целую книгу. Принимая во внимание ограниченный объем статьи, остановимся только на одном эпизоде из монографии Эткинда, который наиболее близок к нашим профессиональным интересам. Это – анализ взглядов В.Н. Татищева на возникновение государства.

Приступая к характеристике татищевских идей, А. Эткинд отмечает, что «жизнь и творчество Татищева схожи с биографией его французского современника и коллеги, Анри де Буленвилье» (с. 71)[33]. Автор полагает, что «Буленвилье дал научное обоснование прав завоевателя», и что «Татищеву тоже нравилась идея, что Российское государство было основано завоеванием». Продолжая реконструировать взгляды В.Н. Татищева, автор приходит к выводу, что Татищева «смущало, что предполагаемые завоеватели, варяги, были предками нынешних врагов России, шведов» (с. 72). Итак, Татищев – сторонник концепции основания государства в России через завоевание, должен был думать о варягах как о завоевателях. Соответствующим образом, согласно Эткинду, «как и мы, если не еще сильнее, Татищев воспринимал историю о варягах как парафраз гоббсовского “Левиафана”». При этом автор отмечает, что «ко времени Татищева идеи Гоббса достигли России благодаря трудам немецкого философа Самуэля фон Пуфендорфа» (с. 74). Эткинд пишет: «Посвящая теории одну из глав своей “Истории российской”, Татищев ссылается на Макиавелли, Гоббса, Локка, Вольфа и Пуфендорфа. Из всего этого в русском переводе был доступен только труд Пуфендорфа, … опубликованный в 1724 году» (с. 75)[34]. Таким образом, Эткинд фактически пишет, что Татищев познакомился с гоббсовскими идеями через Пуфендорфа и, более того, сочинение Пуфендорфа было единственным доступным для Татищева трактатом перечисленных авторов. Однако, обращаясь к тексту татищевской «Истории Российской», автор отмечает, что «Татищев начинает свою политическую философию не с коллективного опыта гоббсовской “войны всех против всех”, а с идиллической идеи брачного союза» (с. 75-76). Кроме того, по Эткинду, Татищев «утверждал, что славяне произошли от амазонок – женщин-воительниц… В историческом воображении Татищева эти амазонки, предки русских, играли особую роль. В соответствии со своей идеей брака как образца договорных отношений он полагал, что договор между викингами и славянами был браком, в котором викинги играли мужскую, а славяне – женскую роль» (с. 76).

Получается, что В.Н. Татищеву, как поклоннику «Левиафана» Т. Гоббса (усвоенного через С. Пуфендорфа), нравилась идея происхождения Российского государства через завоевание. Однако он, хотя и воспринимал появление Рюрика в российской истории через призму «Левиафана», почему-то не имел возможности продемонстрировать соответствующую идею на материалах источников, и вместо этого использовал «брачную модель государства», поженив викингов и амазонок и, таким образом, примирив «Рюрика с Гоббсом и Пуфендорфом»: «Гоббс отличал государство, основанное на “установлении”, от основанного на “приобретении”. В первом случае имеет место добровольное соглашение между членами общества, во втором – завоевание извне. … В то же время уравнивание этих двух типов государств дает Гоббсу возможность нейтрализовать расовое наследие норманнского завоевания… Татищев понимал логику “Левиафана” достаточно хорошо, чтобы почувствовать схожий миротворческий потенциал в “Повести временных лет”. Добровольное приглашение заграничного суверена объединяет оба гоббсовских типа государства… Наемник становится князем, приглашающая сторона переходит в подданство, а идея добровольности позволяет этому договору сохранить легитимность. Эта комбинация нейтрализует расовую модель Российского государства, в котором варяги-Рюриковичи доминировали над порабощенными славянами» (с. 77).

Прежде всего, возникает вопрос: а почему Т. Гоббс? Потому, что его идеи можно было почерпнуть из русских изданий С. Пуфендорфа? Однако, во-первых, не следует забывать, что в XVIII в. переводы могли циркулировать не только в виде печатных изданий, а и в виде рукописей. Например, во второй половине 1720-х гг. был переведен «Второй трактат о правлении» Дж. Локка, и до нашего времени дошло как минимум три списка[35]. Более того, автором перевода Локка был А.Ф. Хрущов[36], отправленный по просьбе Татищева с ним на Урал в 1734 г. в качестве его заместителя[37]. Во-вторых, необходимо понимать, что «птенцы гнезда Петрова» могли обращаться не только к русскоязычным текстам, но и изданных на других европейских языках. Например, В.Н. Татищев хорошо владел немецким языком и именно книги на немецком языке, включая трактаты Х. Вольфа, С. Пуфендорфа, В. Секендорфа и Х. Томазия, в основном и были представлены в татищевской библиотеке[38]. Следовательно, факт публикации Пуфендорфа на русском языке отнюдь не означал, что Татищев должен был автоматически стать сторонником всех мыслей из этого сочинения. Очевидно, что для определения идейных симпатий Татищева необходимо обратиться непосредственно к татищевским текстам. В самом первом абзаце первой части «Истории Российской» Татищев, рассуждая о причинах событий, делал следующую отсылку: «Причины же всякому приключению разные, яко от Бога или от человек, что здесь, яко довольно сказанное, пространнее толковать оставляю. Но любопытному ко изъяснению сего Физика и Мораль господина Вольфа могут достаточное изъяснение подать»[39]. Кроме того, когда историк задался вопросом о своих идейных симпатиях, он прямо заявил: «Что касается до начала сообчеств, порядков, правительств и должностях правителей и подданных …. по моему мнению, Христиан Вольф лутче протчих, т.е. кратко и внятно, передал». Что же до гоббсовского «Левиафана», то его Татищев отнес к разряду «книг непотребных», которые «более вредительные, нежели полезные»[40]. В вопросе происхождения государства татищевские симпатии находились на стороне Вольфа, которого он сам именовал «преславным философом»[41], а не на стороне Гоббса и Пуфендорфа.

В связи с этим отметим, что в библиотеке В.Н. Татищева присутствовали вольфовские «Разумные мысли об общественной жизни людей и в особенности о государстве» («Vernünftige Gedanken von der Menschen Thun und Lassen. Halle, 1721)[42]. Если сопоставить рассуждения Х. Вольфа об образовании обществ и государств из этого сочинения с соответствующими рассуждениями Татищева из т.н. теоретической главы «Истории», то можно придти к выводу, что Татищев фактически пересказывал вольфовские идеи. Как отмечал Б.Н. Чичерин, Вольф строил свое учение об обществе на нравственных обязанностях человека. Он так описывал вольфианские взгляды на образование общества: «Так как деятельность на пользу других и совершенствование своего собственного состояния невозможны без общежития, то человек обязан соединяться с другими для взаимной пользы. Такое соединение называется обществом, которое поэтому не что иное, как договор нескольких лиц о достижении своей пользы совокупными силами. Общая польза или общественное благо составляет, следовательно, цель всякого общежития»[43]. Татищев, вполне в духе Вольфа, заявлял: «Не токмо правила мудрости гражданской, но самое естество нас учит, что человек единственный совершенную себе пользу, удовольствие и спокойность приобрести недостаточен, ниже приобретенное сохранить способен»[44]. Вольф, рассуждая об образовании обществ, в качестве первого указывал на супружеский союз, основанный на отношениях мужчины и женщины. Далее, как отмечал Чичерин, согласно Вольфу, «из отношений родителей к детям образуется второе общество – отеческое. … Третье простое общество есть общество господское. Оно образуется вследствие того, что человек, живущий своим трудом, вступает в услужение к другому. … Из трех означенных обществ различными путями образуется сложный союз, который называется домом. … Домашний союз не в состоянии однако удовлетворить всем требованиям общежития. Совершенство жизни влечет за собою многообразные занятия, которые должны распределяться между гораздо более значительным количеством людей… Кроме того, необходимо и ограждение от внешних нападений, а отдельный дом сам себя защищать не в состоянии. Поэтому дома соединяются в более обширный союз, который называется государством»[45]. Схожим образом Татищев, обосновав утверждение, что «человек един безполезен», переходил к рассмотрению «супружеского сообчества», затем – к «правительству отеческому и сообсчеству родовому». Далее, по мнению Татищева, «единодомовные или хозяйские сообсчества не могли долго в спокойности и безопасности быть, ибо как оных умножилось, так зависть, ненависть и злость в сердцах нечестивых возрасла…, то нужда требовала к обороне и засчите от таковых наглостей силу присовокуплять и разным домам, совокупясь, укрепясь оградою, и сие от ограждения град имяновали. Другая причина совокупления домов от потребностей, … для того разных промыслов и ремесл люди совокупились, дабы всяк свободно потребное себе в близости достать и своим промыслом других довольствовать, яко же и сам потребное получить в близости мог, и все обсче о пользе и засчите всего сообсчества обязались, чрез что гражданство начало возимело [выделено нами – М.К.]»[46]. Таким образом, возникновение городов Татищев связывал как с проблемой защиты от насилия, так и развития «промыслов и ремесл», а гражданства – с пользой и защитой сообществ. Далее, рассуждая, что «никакое сообсчество без начальства, а начальства без преимусчества и власти быть не может», Татищев указывал, что «потому и в гражданстве явилась нужда для распорядка правления и повелениа иметь начальство». При этом «начальство» появилось, когда «должно и нуждно было для всякого совета, суда или разсуждения всем сходиться и обсчим согласием решить и определять, которое в малых селениах весьма обсчим согласием ». Уже после этого, когда «частое собирание хозяевам стало быть в их домодводстве и промыслах препятствие, а разные умы и намерения скорому решению превреждали, особливо как селения многолюдны стали, … принудило оное правление пременить, а выбрав неколико способнейших, к правлению определить». Это привело к появлению «аристократии», второй из трех «правительств» (третья – монархия), которые «почитаются за порядочные и к сохранению обсчей пользы по состоянию областей удобнейшия»[47]. Очевидно, что такие рассуждения как Вольфа, так и Татищева отличались от суждений С. Пуфендорфа, который связывал появление государства исключительно с необходимостью пресечения насилия: «Видится же яко оные [домовладетели – М.К.] оставивше житие уединенное, в великия содружества сего ради наипаче совокупишася: егда познаху, яко различныя между сожители распри начаша раждатися, и ко умирению и разсуждению оружия и силы употребляти, и отсюду аки от источника безчисленныя зла в человецех умножатися. Сохранения убо ради мира и покоя, за благо изобретено, да бы оныя распри к единому разумнейшему и искуснейшему человеку в недалеких местех живущему доношены бывали. Разсуждаху такожде, умножающуся еже день роду человеческому, злых людеи своевольство и насилие, да бы … человека единаго с женою его и детми … не возмогли утеснити, дружество между собою начаша имети людие.. Еже да бы чинено и искусно творитися могло, высочайшее в содружестве началство тому вручаху, который разумом и добродетелию иных превосхождаше»[48]. Писал Пуфендорф и про завоевания: когда в древности «великия и широчайшыя Государства насташа, частию яко человецы дружество владения с иными восприимаху, частию же насилно от силнейших покорены»[49]. Таким образом, возникновение государства для Татищева было связано не столько с насилием (про завоевание Татищев вообще ничего не писал), сколько с объединением людей для своего блага. В связи с этим возникает вопрос: почему Эткинд фактически априорно объявил Татищева сторонником Гоббса? Скорее всего, именно причисление Татищева к поклонникам идей Гоббса о возникновении государства позволяет Эткинду заниматься глубокомысленными размышлениями на «колониальную» тематику: «Версия [Пуфендорфа – М.К.] гоббсовской идеи договора-завета оправдывает насилие со стороны суверена тем, что в его отсутствие подданные прибегнут к еще большему насилию. … Постколониальным исследователям хорошо знакома ситуация, в которой завоеватель стремится превратить захват в договор» (с. 75).

Отдельно стоит остановиться на амазонках, викингах и Рюрике. По А. Эткинду В.Н. Татищев писал об амазонках, которые были народом женщин-воительниц. Прежде всего, следует отметить, что Татищев писал не о амазонках, а о амазонах, и эта разница в одну букву для понимания татищевских взглядов немаловажна. В известном «Лексиконе»

Татищев дал следующее определение: «Амазоны, народ был славенский и весьма славной у всех древних, но иногда с примножением баснословей воспоминаем. Они перво жили в Африке, потом в Сирию и Финикию перешли… Оной после в Европу через Днепр перешед, имя оное оставили»[50]. В «Истории» он отмечал, что, «о амазонах все, что ни есть у древних сказывателей, многими баснями наполнено»[51]. Саму же идею, что под именем амазонов скрывались славяне, согласно Татищеву выдвинул Феофан Прокопович: «Он о амазонех, что были славяне, со многими от древних доводы книжицу сочинил и … Петру Великому в 1724-м поднес, в которой … положил, что как за недостатком мужескаго наследия царствовали над ними жены или дочери государей, а по словенскому древнему наречию имянованы сама жена. Из сего греки по их обычаю, оставя букву начальную С, а в конце, не имея буквы Ж, вместо оное положили Z и зделали амазона и всех подданных амазони назвали. Но греки, сие имя разумея за согласное в их языке жена бес титьки и весь народ женами быть разумели». Вполне возможно, что Прокопович поднес Петру I такую книгу с определенными политическими мотивами: чтобы дать историческое обоснование права женщин на наследование престола. Татищеву исторические рассуждения Прокоповича понравились и были использованы в «Истории Российской». При этом Татищев относил к «басням» следующие утверждения: «1) будто бы для удобнейшаго из луков стреляния титьку прижигали; 2) с соседьми единою в год любодействуя, чреватели… 3) рожденных мужеск пол побивали, а женск воспитывали и пр.»[52]. Как видно из выше изложенного, для Татищева амазоны не были народом женщин-воительниц, и, конечно же, он нигде не пишет о некоем браке викингов и амазонок. Более того, к моменту прибытия Рюрика это имя уже стало достоянием истории. Что же касается Рюрика, то важно отметить, что Татищев не связывал с ним возникновения государства у славян. Согласно «Истории Российской» славяне «всегда имели самовластных государей, как Геродот и Страбон воспоминают. И сие по состоянию их для приобретения общей пользы и славы, и сохранении спокойности и безопасности весьма им было нуждное и лучшее правительство, которое чрез много сот лет ненарушимо содержали… По пришествии славян в Русь из Вандалии были славенские государи; когда же оное колено мужеска рода пресеклось, то по женскому варяжский Рюрик, наследственно и по завещанию престол руский прияв, наипаче самовластие утвердил»[53]. Таким образом, для Татищева появление Рюрика – наследника Гостомысла, а не наемника, положило начало новой династии, а отнюдь не государству.

Приходится констатировать, что взгляды В.Н. Татищева, изложенные им в «Истории Российской», имеют мало общего с взглядами Татищева в изложении А. Эткинда. Факты биографии, идейные предпочтения и представления первого в монографии последнего подверглись существенным искажениям. Впрочем, как показывает рецензия А.Н. Круглова, такая участь у Эткинда постигла не одного Татищева[54]. В связи с этим будет вполне уместно вспомнить отклик М.Г. Ярошевского на статью Эткинда о Л.С. Выготском, опубликованный еще в 1993 г.: «При всем богатстве эрудиции и оригинальности возникающих у автора аллюзий, при всем многоцветье мелькающей перед взором читателя исторической ткани все это богатство оказывается подчиненным предвзятой гипотезе, не выдерживающей испытания фактами»[55]. Таким образом, вполне возможно, что дело не в трудности понимания текстов Татищева или И. Канта, а в изначальных исследовательских установках, наличествующих у Эткинда.

Подводя итог, вслед за А.Н. Кругловым следует сказать, что «такой систематической недобросовестности и откровенной халтуры мне уже давно не встречалось»[56]. При этом такая «систематическая недобросовестность» отнюдь не обусловлена тем, что автор затрагивает сюжеты, которые никем прежде не рассматривались. О биографии и взглядах В.Н. Татищева, И. Канта, о социально-экономическом развитии и прямых и косвенных налогах Московского царства, о колонизации Сибири написаны десятки, если не сотни специальных работ. «Систематическая недобросовестность» обусловлена тем, что автор благополучно игнорирует такие работы, не говоря об обращении к источникам. Для профессионального историка данный подход представляется недопустимым. В то же время при чтении монографии А. Эткинда складывается устойчивое ощущение, что для автора неважно, что он пишет, а важно, как пишет. Использование правильных понятий из арсенала постколониальных исследований создает положительную репутацию в глазах коллег по дискурсу, а поверхностные аналогии с современной Россией обеспечивают интерес околонаучной публики. Такая ситуация наводит на определенные размышления о том, чему посвящена эта книга. Она посвящена не истории России, а пространству изучения истории России, которое колонизируется самим Эткиндом, и в ходе этой колонизации ему не особо интересно знать мнения аборигенов. Что же до получившегося у Эткинда результата, то для него вполне подойдет формула «наука минус наука», с помощью которой А.Г. Козинцев охарактеризовал работу М. Могильнер[57], коллеги Эткинда по дискурсу.

 

[1] Etkind A. Internal Colonization. Russia’s Imperial Experience. Cambridge, 2011.

[2] Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М., 2013. Здесь и далее страницы книги указываются в тексте в круглых скобках.

[3] Абрамович Г.В. Государственные повинности владельческих крестьян Северо-Западной Руси в XVI – первой четверти XVII века // История СССР. 1972. № 3. С. 79.

[4] Шапиро А.Л. Русское крестьянство перед закрепощением (XIV-XVI вв.). Л., 1987. С. 104.

[5] См., напр.: Смирнов П.П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII века. Т. I. М.; Л., 1947. С. 122-144; Веселовский С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. Т. I. М.; Л., 1947. С. 99-107.

[6] Конечно, путь в Сибирь лежал не только через Казань (См. о путях в Сибирь в XVI в.: Бахрушин С.В. Научные труды. Т. III. Избранные работы по истории Сибири XVI-XVII вв. Ч. 1. Вопросы русской колонизации Сибири в XVI-XVII вв. М., 1955. С. 72-111).

[7] Интересно отметить, что А. Эткинд, руководствуясь своей idée fixe, например, объявил солепромышленников Строгановых «самыми успешными из сибирских пушных промышленников». При этом, похоже, главным аргументом в пользу того, что Строгановы были, прежде всего, пушными промышленниками, для Эткинда является наличие у них изображения двух соболей на гербе. Как пишет автор, «когда эти сибирские олигархи, родом из поморских крестьян, приобрели графское достоинство, щит на их гербе держали два соболя» (с. 131). Однако Строгановы не могли быть «сибирскими пушными промышленниками», т.к. их владения находились в Европейской части России. Более того, главным источником богатств для Строгановых с XVI была добыча соли, а не торговля мехами, хотя и она присутствовала среди строгановских торговых операций, т.е. Строгановы были, прежде всего, солепромышленниками (См.: Введенский А.А. Дом Строгановых в XVI-XVII веках. М., 1962; Мезенина Т.Г., Мосин А.Г., Мудрова Н.А., Неклюдов Е.Г. Род Строгановых: Культурно-исторические очерки. Екатеринбург, 2007). Герб с изображением соболей появился еще в XVIII в. у баронов Строгановых (Г.Г., А.Г., Н.Г. и С.Г. Строгановы были пожалованы баронским достоинством в 1722 г.), и лишь в XIX в. – у графской ветви, после того, как Г.А. Строганов был пожалован в графское достоинство Российской империи в 1826 г. (Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи, начатый в 1797 году. Ч. 1. СПб., 1798. 1 отд., № 34; Ч. 10. СПб., 1836. 1 отд., № 12). Тем не менее, Эткинд, приводя в своей монографии изображение герба графов Строгановых, датирует его 1753 годом (с. 131).

[8] Преображенский А.А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI – начале XVIII века. М., 1972. С. 25.

[9] Шашков А.Т. Сибирский поход Ермака: хронология событий 1581-1582 гг. // Известия Уральского государственного университета. 1997. № 7. С. 49-50.

[10] Павлов П.Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. Красноярск, 1972. С. 106. У А. Эткинда П.Н. Павлов ошибочно обозначен как В.Н. Павлов (с. 400).

[11] Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1905. С. 17.

[12] Веселовский С.Б. Сошное письмо. Исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства. Т. I. М., 1915. С. 37, 406-407.

[13] Милюков П.Н. Указ. соч. С. 17.

[14] Веселовский С.Б. Семь сборов запросных и пятинных денег в первые годы царствования Михаила Федоровича. М., 1908. С. 78.

[15] Милюков П.Н. Указ. соч. С. 49.

[16] Павлов П.Н. Указ. соч. С. 106.

[17] См., напр.: Лаппо-Данилевский А.С. Организация прямого обложения в Московском государстве со времен Смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890. С. 362-402.

[18] Милюков П.Н. Указ. соч. С. 47.

[19] Там же. С. 57.

[20] Павлов П.Н. Указ. соч. С. 106.

[21] См.: Лаппо-Данилевский А.С. Указ. соч. С. 278-279: Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI-XVII вв. М., 1978. С. 216-260.

[22] См.: Кошелева О.Е. Бояре и их деньги в XVII в. // PALEOBUREAUCRATICA: Сборник статей к 90-летию Н.Ф. Демидовой. М., 2012.

[23] См.: Павлов П.Н. Промысловая колонизация Сибири в XVII в. Красноярск, 1974. С. 52-64, 106-162, 182-194.

[24] Акишин М.О. Прибыльные дела сибирских воевод и таможенных голов как исторический источник // Прибыльные дела сибирских воевод и таможенных голов XVII – начала XVIII в. Новосибирск, 2000. С. 56.

[25] Ср.: «Даже во второй четверти XVII в. сибирская пушнина едва ли составляла четверть государстванного дохода» (Павлов П.Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. С. 102).

[26] Веселовский С.Б. Сошное письмо. Исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства. Т. I. М., 1915; Т. II. М., 1916.

[27] См., прежде всего: Колычева Е.И. Аграрный строй России XVI века. М., 1987.

[28] Характерная деталь: А. Эткинд пишет, что «1560-1570-х годах объемы» торговли пушниной между Москвой и Европой «резко упали, что совпало с началом инфляции, продолжавшейся все Смутное время» (с. 126). В качестве источника о развитии инфляции в Московском государстве XVI в. Эткинд использовал работу В.О. Ключевского «Русский рубль XVI-XVIII веков в его отношении к нынешнему», которая впервые была издана в 1884 г. Однако, как отмечал А.Г. Маньков еще в 1951 г. в классической монографии о ценах в Московском государстве XVI в., «работы В.О. Ключевского и Н.А. Рожкова … в настоящее время безнадежно устарели и неприемлемы для нас ни по своим принципиальным установкам, ни по своей методологии. Столь же неудовлетворительны и приемы статистической обработки, примененные Ключевским и Рожковым. … Фактический материал о ценах, собранный обоими авторами, крайне беден, спорадичен и не однороден по содержанию» (Маньков А.Г. Цены и их движение в Русском государстве XVI века. М.-Л., 1951. С. 7). Однако, в отличие от этюда Ключевского, монография Манькова Эткиндом не была использована во «Внутренней колонизации».

[29] ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 4. № 2015. С. 282.

[30] Акельев Е.А. Из истории введения брадобрития и «немецкого» костюма в петровской России // QuaestioRossica. 2013. № 1. С. 96.

[31] См.: Акельев Е.В., Трефилов Е.Н. Проект европеизации внешнего облика подданных в России первой половины XVIII в.: замысел и реализация // Феномен реформ на западе и востоке Европы в начале Нового времени (XVI-XVIII вв.) / под ред. М.М. Крома, Л.А. Пименовой. СПб., 2013.

[32] Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого) / сост. Т.С. Майкова, под общ. ред. А.А. Преображенского. Вып. 1. М., 2004.С. 201.

[33] Отдельно следует упомянуть об ошибках А. Эткинда в биографии В.Н. Татищева. По Эткинду он «подавлял бунты старообрядцев на Урале» (с. 70), чего не могло быть за отсутствием оных (См. о непростых взаимоотношениях Татищева и старообрядцев: Покровский Н.Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск, 1974. С. 67-108; Пихоя Р.Г. Общественно-политическая мысль трудящихся Урала (конец XVII – XVIII вв.). Свердловск, 1987. С. 193-199). Равным образом Татищев не был «первым российским автором, опубликовавшим “Повесть временных лет”» (с. 70). Как известно, при своей жизни Татищеву удалось опубликовать только статью о «О мамонтовой кости, то есть о костях зверя, называемого русскими мамонтом». Ее первое издание вышло на латинском языке в 1725 г. в Швеции (Валк С.Н. О составе издания // Татищев В.Н. Избранные произведения. Л., 1979). Впервые отрывок из «Повести временных лет» был опубликован на немецком языке Г.Ф. Миллером в Петербурге в 1732 г. в «Sammlung Russischer Geschichte» (Каменский А.Б. Судьба и труды историографа Герарда Фридриха Миллера (1705-1783) // Миллер Г.Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М., 1996. С. 377-378. См. также: Винтер Э. И.В. Паус о своей деятельности в качестве филолога и историка (1732) // XVIII век. Сб. 4. М.; Л., 1959). Первое издание «Повести временных лет» на языке оригинала вышло только в 1767 г., во многом благодаря деятельности И.И. Тауберта и И.С. Баркова (См: Кулябко Е.С., Соколова Н.В. И.С. Барков – ученик Ломоносова // Ломоносов: Сборник статей и материалов. [Сб.] VI. М.; Л., 1965). Первый том татищевской «Истории Российской» был издан в 1768 г. Впрочем, все эти мелочи меркнут перед другим «открытием» Эткинда, согласно которому «на век Татищева выпали три больших войны со Швецией, одна из которых закончилась поражением, а две другие – победой» (с. 72). Как давно известно исторической науке, в годы жизни Татищева, т.е. с. 1686 по 1750, было две русско-шведских войны – в 1700-1721 и 1741-1743 гг. Третья (тайная?) война известна только Эткинду. Впрочем, крайне вольное обращение с фактами биографии проявилось не только в отношении Татищева. Так, Эткинд превратил генерала М.Ф. Орлова в «бунтовщика и каторжника» (с. 69), хотя последний не принимал участия в восстании декабристов 1825 г., а также не был на каторге, хотя и подвергся временному заключению в Петропавловскую крепость (См.: Боровой С.Я. М.Ф. Орлов и его литературное наследие // Орлов М.Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М., 1963; Павлова Л.Я. Декабрист М.Ф. Орлов. М., 1964).

[34] В оригинальном английском тексте А. Эткинд пишет более определенно: «В теоретической главе “Истории Российской” Татищев ссылается на Макиавелли, Гоббса, Локка, Вольфа и Пуфендорфа. Он восхищался Христианом Вольфом больше, чем другими, но только Пуфендорф был доступен в русском переводе, и Татищев зависел от него (relied on him)» (EtkindA. Op. cit. P. 50). При этом отметим, что из текста Эткинда непонятно, какой именно перевод Пуфендорфа читал Татищев, т.к. в указанный Эткиндом 1724 году в России Пуфендорф не издавался. При жизни Петра I вышло два издания пуфендорфовского «Введения в гисторию европейскую» – в 1718 и 1723 г. (Описание изданий гражданской печати. 1708 – январь 1725 г. / сост. Т.А. Быкова и М.М. Гуревич. М.; Л., 1955. С. 320, 412-413), а уже после смерти императора в 1726 г. был напечатан юридический трактат немецкого философа (См.: Пуфендорф С. О должности человека и гражданина по закону естественному. СПб., 1726).

[35] См. об этом переводе: Круглов В.М. Русский рукописный перевод 1720-х годов второго трактата о правлении Джона Локка // Известия Академии наук. Сер. Литературы и языка. 2003. Т. 62. № 5.

[36] См. об А.Ф. Хрущове: Николаев С.И. Хрущов Андрей Федорович // Словарь русских писателей XVIII века. Вып. 3 (Р-Я) / Отв. ред. А.М. Панченко. СПб., 2010. С. 375-377.

[37] Киселев М.А. Проект Горного и заводского устава В.Н. Татищева: от замысла до реализации // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2 «Гуманитарные науки». 2012. № 4 (106). С. 39.

[38] См.: Астраханский В.С. Каталог екатеринбургской библиотеки В.Н. Татищева 1737 г. // Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология: Ежегодник 1980. Л., 1981; Каталог книг В.Н. Татищева и первой библиотеки Екатеринбурга в фондах Свердловского областного краеведческого музея / Сост. А.М. Сафронова, В.Н. Оносова; общ. ред. и вступ. ст. А.М. Сафроновой. Екатеринбург, 2005.

[39] Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 1. История Российская. Ч. 1. Репринт с изд. 1962 г. М., 1994. 1. С. 79.

[40]Там же. С. 359.

[41] Татищев В.Н. Избранные труды по географии России. М., 1950. С. 211; Он же. Избранные произведения. Л., 1979. С. 382.

[42] Астраханский В.С. Каталог екатеринбургской библиотеки В.Н. Татищева 1737 г. С. 33.

[43] Чичерин Б.Н. История политических учений. Т. 1. СПб., 2006.С. 617.

[44] Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 1. С. 359.

[45] Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 617-619.

[46] Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 1. С. 361. Показательно, что С.Л. Пештич, комментируя татищевские взгляды на возникновение городов, на первое место выставлял «не ремесло, а, применяя современную терминологию, социальное обстоятельство», т.е. «злость» как «начало градов» (Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. 2. Л., 1965. С. 150-151) хотя сам Татищев не проводил такой четкой градации, и обе причины возникновения городов у него были движимы стремлением человека к пользе.

[47] Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 1. С. 361-362.

[48] Пуфендорф С. Введение в гисторию европейскую. СПб., 1718. С. 1-2.

[49] Там же. С. 3.

[50] Татищев В.Н. Избранные произведения. С. 161.

[51] Татищев В.Н. Собрание сочинений. Т. 1. С. 149.

[52] Там же. С. 315-316.

[53] Там же. С. 366.

[54] Круглов А.Н. Кант и «внутренняя колонизация России» (рецензия на книгу Эткинда А.М. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России / авториз. перевод с англ. В. Макарова. – М.: Новое литературное обозрение, 2013. – 448 с.) // Кантовский сборник. 2013. № 4 (46).

[55] Ярошевский М.Г. Л.С. Выготский – жертва «оптического обмана» // Вопросы психологии. 1993. № 4. С. 56.

[56] Круглов А.Н. Указ. соч. С. 98.

[57] Козинцев А.Г. Рец. на: Могильнер М. Homoimperii. История физической антропологии в России. М.: Новое литературное обозрение, 2008. 512 с. // Антропологический форум. 2009. № 11. С. 429.

476