Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Казанков А.И., Лейбович О.Л. "Буржуазный индивидуализм пребывал в семьях...". Метафора Дома в историческом нарративе

Рец.: Slezkine, Yuri, The House of Government: a saga of the Russian Revolution. Princeton and Oxford: Princeton University Press, 2017.

 

Верное историческое чувство подсказывает,

что мы живем без специальных разметок

и изначальных координат,

в мириадах затерянных событий.

М. Фуко

 

Современный роман стесняется сам себя. Его сочинитель желает предъявить читателю документальную прозу. Что заставило известного писателя в романе «Зимняя дорога. Генерал А. Н. Пепеляев и анархист И. Я. Строд в Якутии. 1922-1923 годы»» скрывать свое авторское «Я» в нагромождении архивных материалов: газетных вырезок, протоколов судебных заседаний, написанных по горячим следам воспоминаний? Правда факта кажется сильнее художественной правды.

Так было не всегда. Юрий Трифонов не стеснялся быть сочинителем, когда в советскую эпоху публиковал свой «Дом на набережной». Сорок лет спустя американский историк Юрий Слезкин вернулся в тот же дом, но жанр своей новой книги определил иначе: « Нет, это не роман. Это историческое сочинение, построенное как роман. Есть сквозные герои, темы, мотивы. Они перекликаются и сосуществуют одновременно на разных уровнях. Уходят, приходят, возвращаются. Это важная часть замысла. Но весь материал исторический, там никакого вымысла нет»[1]. Правда, рука автора дрогнула. И в заголовке книги появилась слово «сага», имеющее в русской литературной традиции вполне определенную коннотацию: семейная хроника, миф, эпос - слова не из исторического лексикона. Тем более, что метафора дома, тоже вынесенного в заголовок, указывает на что-то устойчивое, неизменное, непреходящее в последовательной череде поколений.

Не будем все-таки забывать, что Юрий Слезкин известен российскому читателю как автор работ по советской истории. И в новой книге он демонстрирует свое мастерство, главным образом, в сфере поиска, отбора и интерпретации эго-документов: мемуаров, дневников и переписки ответственных квартиросъемщиков Дома ЦИК и СНК СССР («Дома на набережной»), а также интервью и воспоминаний их наследников.

Критерий отбора источников очевиден. Автор намерен представить коллективный портрет первого поколения советской элиты, так называемых старых большевиков. Речь идет о партийцах с дореволюционным стажем, занявших и сохранивших к началу 1930-х важные посты в партийно-правительственном аппарате нового государства. Автор отожествляет их с замкнутым религиозным объединением особого толка: «Большевики идентифицируются как сектанты-милленаристы, готовящиеся к апокалипсису» (p. XII). Заметим, что это суждение появляется еще в предисловии к более чем тысячестраничному тексту, и выступает концептуальным стержнем сложной концентрической композиции.

Далее автор развивает эту идею. Прежде всего, Ю. Слезкин подчеркивает склонность самих старых большевиков уподоблять свою доктрину христианству: «Некоторые верили, что революционный социализм является формой христианства, другие верили, что христианство было формой революционного социализма» (р.23). Подобно ранним христианам, люди большевистского подполья и эмиграции образовывали узкий, замкнутый круг, попасть в который можно было только на основании добровольного обращения в марксистскую веру. Порвавшие со старым миром юноши и девушки образовали сообщество подвижников, аскетов, идеалистов, готовых штурмовать небо: «Действительно, большинство определений «революции» - по крайней мере «настоящих» или «великих» революций, таких как пуританская, французская, русская, китайская и иранская – относится к изменениям режима, при которых апокалиптические милленаристы приходят к власти или принимали решающие участие в разрушении старого порядка. «Революции», в большинстве контекстов, являются политическими и социальными трансформациями, имеющими вид священнодействия и пытаются преодолеть фундаментальный разрыв между реальным и идеальным» (p.121).

Повзрослев, эти романтики революции в массе своей сохранили высочайшие моральные качества. Они продолжали общаться в своем кругу, в который с какого-то времени посторонним вход был закрыт. «Угар нэпа» их не затронул. По мнению автора, отступления от пуританской морали в этой среде случались крайне редко (p.243).

Отметим два обстоятельства. Глорификация старых большевиков – явление в отечественной политической культуре далеко не новое. Вспомним В.И. Ленина: «Если не закрывать себе глаза на действительность, то надо признать, что в настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией»[2]. Начиная со второй половины 20-х годов старые большевики озаботились своим положением в складывающейся системе власти. В своих записках, статьях, выступлениях они все чаще предъявляли свой идеализированный образ старых борцов. Партийный молодняк не должен забывать «...настороженной, сутулой, тревожной походки старого подпольщика, это немного волчьей повадки, этой сухой деловитости, этой атмосферы особого содружества семейности, за которое крестили нас, в свое время, ленинскими молодцами, этой спокойной уверенности, что активный работник больше трех-четырех месяцев не держится и проваливается, этой за спиной и над спиной стоящей всегда ссылки, тюрьмы, каторги, наконец, этой холодной, раз и навсегда решенной и выверенной, но предельной ненависти эксплуататорам всего мира и этой спаянности с трудовым коллективом человечества»[3].

Коллективные автопортреты такого рода, с которыми вполне бы мог согласиться Ю. Слезкин, создаются, как правило, в условиях жесткой конкурентной борьбы. В данном случае – с новыми людьми, не имеющими никакого отношения к большевистскому подполью – либо по молодости лет, либо в силу биографических обстоятельств. О них можно прочесть у невозвращенца С.В. Дмитриевского, обращавшегося к эмигрантам народнического направления: «Там много дельных людей и дельцов американского образца. Эти люди, в большинстве беспринципные, пойдут охотно на ваш деловой призыв»[4].

Используя автобиографические нарративы старых большевиков, Ю. Слезкин отдает себе отчет в том, чем были мотивированы их авторы: «Победив в войне, прибрав к рукам государство, создав прочную административную иерархию и вознаградив себя системой эксклюзивных привилегий, а также хорошим куском шницеля (или курицы) [его давали на обед ответственным работникам в санатории в Ессентуках в 1927 г. – А.К. О.Л] , большевики начали размышлять над собственным прошлым. Большинство мемуаров об ожидаемом и воплощенном были написаны в 1920-х годах. Все писали историю – сохраняя прошлое, легитимируя настоящее и приводя личный опыт в соответствие с сакральным временем» (р.192).

Тем не менее, Ю. Слезкин настаивает на том, что хороший шницель на обед никоим образом не отменял идеализм человека, его поедающего. Автор остается в плену романтической мемуаристики, имеющей вполне земные основания – сохранение привилегий и оправдание собственного прошлого. Чтобы представить большевиков в виде милленаристской секты, их реальную историю также надо выпрямить, или скажем мягче – схематизировать. Такой образ большевизма работает на вторую часть авторского замысла. Ю. Слезкин оппонирует старой метафоре: «Революция пожирает своих детей». По его мнению, четко сформулированному в интервью, все происходило наоборот: дети пожрали революцию: «Большевики замечательны тем, что, в отличие от успешных в этом смысле милленаристов, они так и остались движением одного поколения. Им не удалось передать свою веру детям. Рубеж этот чрезвычайно важен, и нигде он не виден так четко, как в квартирах, где люди живут и воспитывают своих детей»[5].

Но вернемся к метафоре дома. «Дом на набережной», выступающий символом социалистического строительства вообще, неизбежно должен был стать капканом, смертельной ловушкой для старых большевиков. Здесь и скрыт основной драматический нерв повествования, его романная интрига. Порвав с буржуазным домом, отряхнув его прах со своих ног, герои Ю. Слезкина хотели обрести новый – почему-то хочется сказать «небесный Иерусалим». Но новый дом оказался ... столь же буржуазным. Иначе говоря, условия проживания в нем не смогли обеспечить вовлечения – не в марксистскую доктрину, разумеется, - а в тот сектантский образ жизни следующее поколение. В результате, – пишет автор, «Большевизм, в отличие от христианства, ислама и некоторых других милленаризмов оказался однопоколенным феноменом» (p.943).

Дети подвижников и аскетов, по замыслу автора, образовывали совсем иное сообщество: влюбленное в жизнь, романтичное, беззаботное:

«У отцов были товарищи, связанные сектантскими узами общего дела. У детей были друзья и возлюбленные: неповторимые индивидуальности, кого они любили по причинам, о которых предпочитали не распространяться. Отцы, в первую очередь, были преданы партии, а через партию – истории. Дети же были преданы друг другу – и лишь потом партии». (p.656).

Ю. Слезкин предъявляет читателям разрыв между поколениями, которые в тексте повествования максимально противопоставляются друг другу. В логике автора такое противостояние вполне оправдано, более того, необходимо для нормального развития сюжета. Некритическое отношение к источникам, таким образом, отнюдь не является в данном случае досадным отступлением от исследовательских правил, или следствием вполне простительной для писателя увлеченностью своими героями. Здесь дело в ином. Для того, чтобы доказать заранее сформулированный тезис, автор подбирает соответствующие иллюстрации и закрывает глаза на то, что не укладывается в заданную схему.

Нравы большевистского подполья достаточно известны историкам революционного движения. «Ссыльные истории», взаимное недоверие, обвинения в провокации и травля, отступничество, социальный паразитизм, денежные споры в книге Ю. Слезкина игнорируются. Между тем, даже в книге Юрия Трифонова «Отблеск костра» можно прочесть, как товарищи по партии отнеслись к незадачливому беглецу из ссылки: тот «... бежав из Иркутской губернии, по дороге решил заехать в Тюмень. Шпики увязались за ним. Он обошел нескольких товарищей, никого не заставая дома: всех в тот же вечер арестовали, так же как самого Ганьку. В тюрьме Мясникова свои же избили до полусмерти, и за дело»[6]. Это нельзя считать случайным эксцессом, или уникальным явлением. Историк, восстанавливающий по крохам дореволюционную биографию другого большевика – подпольщика, так характеризует их среду:

«Подполье было цинично, довольно безразлично к людским судьбам и жизням, широко пользовалось манипуляциями, провокацией, ложью, демагогией. За всем этим стояли специфические корыстные корпоративные интересы профессиональных революционеров. Они, и это правда, совсем не стремились к добыванию материальных благ собственно себе, но они были заинтересованы в поддержании, подпитке, финансировании своих организаций, в которых каждый из них нашел место в жизни, а заодно источник пропитания»[7].

Последнее замечание подсказывает нам, что люди большевистского подполья совсем не напоминали ранних христиан, исступленно ждущих конца мира. Они были готовы к компромиссам; кто-то подавал прошения о помиловании на высочайшее имя, все пользовались услугами адвокатов, кто-то успешно легализовывался после ссылки, получал профессиональную квалификацию и образование, заводил семью, благоустраивал быт. Идеалистов калибра Ф. Дзержинского можно в действительности пересчитать по пальцам.

Если и существовало братство профессиональных революционеров, то оно распалось задолго до того, как в Дом ЦИК и СНК СССР въехал первый ответственный квартиросъемщик. Распалось под влиянием двух основных причин: упомянутой автором административной иерархии, сопряженной с ранговыми привилегиями, и ожесточенной фракционной борьбой.

Нам представляется, что отождествление старых большевиков с милленаристской сектой может быть не более чем метафорой, но отнюдь не исследовательской гипотезой, и, тем более – верифицированным тезисом. В этой связи жесткое противопоставление старшего поколения паладинов революции, аскетов и подвижников, младшему – гедонистам, жизнелюбам и оппортунистам, выглядит искусственно.

Сомнительность основного тезиса книги Ю. Слезкина отнюдь не означает, что она лишена литературных достоинств. Сильнее всего автор там, где он не концептуализирует, а рассказывает простые человеческие истории, заглядывая в окна «Дома на набережной». Здесь читатель может увидеть сам, как буквально на глазах рождается и расцветает нормальный буржуазный индивидуализм. Дом, а точнее – семья, тут вырастает до метафоры метафизического масштаба, далеко выходящей за пределы социалистического строительства. Этот уже Дом как символ оседлости вообще, повседневно-укореняющегося бытия, добрых семейных хлопот, заставляющий вспомнить dasein М. Хайдеггера. Читая эти места из книги Ю. Слезкина, хочется вместе с ним верить в непобедимость жизни, нерушимость уз дружбы, любви и родства, в их способность противостоять самым жестоким ударам, самым безумным репрессиям. Хочется вместе с автором созерцать тихий свет, льющийся из детства.

Есть только одно «но». Все эти человеческие истории не соразмерны эпосу. И чтобы превратить книгу в сагу, Ю. Слезкин растягивает текст, включая в него пространные и мало относящиеся к сюжету фрагменты: взятые из популярной литературы истории о революции 1917 года и гражданской войне, конфликте между И. Смилгой и Ф. Мироновым, раннем христианстве (нужно, заметим, обладать изрядным мужеством, чтобы еще раз на полном серьезе обратиться к жизни и деятельности Иисуса из Назарета), исламе, анабаптистах и пуританах и т.п. Эти экскурсы не просто утяжеляют текст, замедляя ритм хорошей прозы, но и часто подталкивают автора к необоснованным высказываниям. Вдруг встречаем следующее суждение: «Существовало два вида социалистов: марксисты и националисты» (р.24), и задаешься вопросом – куда запропастились народники (социалисты-революционеры, народные социалисты)?

Складывается впечатление, что контекст, введенный автором, одержал верх над авторским текстом. Поневоле задаешься вопросом: каковы хронологические рамки повествования? Если речь идет о Доме ЦИК и СНК СССР, то, стало быть, это 1930-е – 1950-е годы. Если же в фокусе внимания автора история большевизма, то она началась со второго съезда РСДРП, если же речь идет об истории милленаристских сект, то начальный пункт теряется где-то на рубеже нашей эры.

А теперь пришло время похвалить Ю. Слезкина за смелую попытку одомашнить советскую историю. Введенная им метафора Дома не должна быть потеряна для исторических исследованиях. Люди творили историю не только на площадях, в заводских цехах, на полях сражений, но и возле домашнего очага, в кругу семьи, и эти невидимые миру трагедии вплетались в плотную ткань реальной жизни мужчин и женщин эпохи войн и революций.

 

 

[1] Бондаренко С. «Не революция пожирает своих детей, а дети революционеров пожирают революцию». Интервью С Юрием Слезкиным о его новой книге. Электронный ресурс. //http://urokiistorii.ru/node/53835 (дата обращения 2 09 2017)

 

[2] Ленин В.И. Об условиях приема новых членов в партию – письмо В. М. Молотову // Полное собрание сочинений в 55 томах. Т. 45. М.: Политиздат, 1974. С.20.

 

[3] Воронский А.К. Литературные портреты. Т. 2. М.: Федерация, 1929. С. 112 – 113.

[4] Доклад С.В. Дмитриевского «Третья Россия» //Дни. 19.10.1930, №111. С. 6-9.

[5] Бондаренко С. «Не революция пожирает своих детей, а дети революционеров пожирают революцию». Интервью С Юрием Слезкиным о его новой книге. Электронный ресурс. //http://urokiistorii.ru/node/53835 (дата обращения 2 09 2017)

 

[6] См. Трифонов Ю. Отблеск костра. Москва: Советский писатель, 1966. С.42.

[7] Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо. Молодой Сталин в исторических источниках. М.: ИД НИУ ВШЭ, 2016. С.118 – 119.

186