Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Калашникова Н.Ю. Евразийство: вчера, сегодня… есть ли завтра? По итогам конференции в Институте славяноведения РАН

Калашникова Н.Ю. Евразийство: вчера, сегодня… есть ли завтра? По итогам конференции в Институте славяноведения РАН1 // Историческая Экспертиза. № 2. 2017. С. 293-308.

Ключевые слова: евразийство, интеграционные процессы, Евросоюз, НАТО, евроскептицизм, еврооптимизм

В обзоре докладов научной конференции «Евразийство — евроскептицизм — евразийство: варианты разочарований в европейском пути развития» в Институте славяноведения РАН, проведенной в рамках проекта «Евразийство в политических проектах стран Центральной и Юго­Восточной Европы ХХ века», анализируется специфика идейно­политических течений евразийства и неоевразийства в их соотношении с установкой на евроскетицизм. Они предстают как критика безальтернативности евроатлантического пути развития стран континента и в первую очередь государств Центральной и Юго­Восточной Европы.

Как[1] установлено Международным географическим обществом, граница между Европой и Азией проходит по восточному основанию Уральского хребта и отрогу Мугоджар, по реке Эмбе, впадающей в Каспийское море, северному берегу Каспийского моря, Кумо­Манычской впадине, которая в древности была проливом, соединявшим Черное море с Каспием, по территории Азовского моря и далее — по Керченскому проливу, Черному морю, проливам Босфор и Дарданеллы. Побережье Средиземного моря к востоку от Дарданелл относится к Азии, к западу — к Европе. Истина, казалось бы, непреложная, прочно обосновавшаяся в школьных учебниках. Хотя в научных спорах при упоминании этой классической схемы теперь все чаще звучит оговорка: «Так договорились географы…». Что говорят историки?

История с географией

История с географией породила острейшие дискуссии социокультурного, геополитического и сугубо политического характера. Не станем углубляться в географические нюансы: в отличие от других частей света, граница между Европой и Азией проходит по суше, и потому точное ее определение —многовековой спор, в ходе которого она все более отдалялась на восток, а теперь мечется не столько в километровом, сколько в политическом пространстве. Европа и Азия — это не только географические, но и культурные, цивилизационные и геополитические субъекты. Более того, смешение этих позиций приводит к появлению остро дискуссионных политических аргументов. На одном из научных форумов автору этих строк довелось услышать мнение высокопоставленного азербайджанского чиновника о том, что его страна географически принадлежит к Европе. Отметим, что частично — в отношении километража — это теперь признают и географы. Политическая же и социокультурная европейская принадлежность Азербайджана у участников дискуссии и вовсе отторжения не вызвала.

В таком случае к какому типу культуры относится огромная — евразийская — Россия? Где ее исторические и нынешние политические и экономические приоритеты? Можно ли считать европейскими/азиатскими/евроазиатскими страны Закавказья и Турцию, которые так стремятся в Евросоюз, но географически «все еще» пребывают в Азии? Какие российские регионы относятся к Европе, а какие к Азии? Почему некоторые иностранные картографические издания прокладывают восточную границу Европы точно по границе Российской Федерации, причисляя европейскую часть нашей страны к азиатскому континенту? Наконец, как соотносится с философией и практикой евразийства Центральная и Юго­Восточная Европа в ее историческом, «социалистическом» (Восточный блок) и нынешнем (часть Европейского союза) понимании?

Спор о перспективах евразийского и европейского путей развития длится не одно столетие (точка отсчета — вопрос исследовательского темперамента). Попробуем воспроизвести диалог нескольких весьма авторитетных участников этой не теряющей актуальности дискуссии, представив их за одним круглым столом.

«Европа — кротовая нора; великие империи и великие перевороты были возможны лишь на Востоке», — Наполеон I хорошо знал, о чем говорил. И коллеги к его мнению прислушивались. «Говорить о Европе — ошибка; это всего лишь географическое понятие», — рассудил Отто фон Бисмарк. «Россия — тоже Европа», — невпопад и не ко времени заметил российский министр иностранных дел (1917) Павел Милюков. А после того, как 1917 год грянул в полную силу, в дискуссию вступили российские философы­романтики. Правда, уже из эмиграции.

«Россию­Евразию мы воспринимаем как единство… Только в преодолении “западничества” открывается путь к настоящему братству евразийских народов: славянских, финских, тюркских, монгольских и прочих», — говорил один из основоположников идеи евразийства Петр Савицкий. Философам­романтикам той поры было о чем задуматься. «Знаю одно и скажу вам по секрету, что если Россия будет спасена, то только как евразийская держава и только через евразийство», — это Лев Гумилев.

Не жалуют Старый Свет и некоторые наши именитые современники. К примеру, бывший госсекретарь США Мадлен Олбрайт: «Чтобы понять Европу, нужно быть гением. Или французом...» А вот и вовсе циничное от Реджепа Эрдогана: «Европа — не христианский клуб». И наконец, политическая попса — утомленная цитированием строка из Редьярда Джозефа Киплинга: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут…» В конце XX в. среди части российской элиты упоминание ее стало модным в преломлении к отношениям современной России и Запада (в том его понимании, в котором он геополитически вошел в историю после холодной войны). При этом немногие из этих экспертов были обременены знанием первоисточника: сам Киплинг эту фигуру речи опровергает на примере судьбы своего героя, да и противостояние «Восток — Запад» для эпохи колониальных войн точнее было бы скорректировать: «Запад/Север — Юг». Как тут не вспомнить едкого на слово писателя Аркадия Давидовича: «Граница между Европой и Азией проходит в мозговых полушариях»…

Так или иначе, у евразийства есть корни и крона, которая со временем обретает новые формы и смыслы. О современной конфигурации «кроны», о споре философов и политиков, о том, что сблизило и, напротив, развело их позиции в XXI в., шла речь на научной конференции «Евразийство — евроскептицизм — евразийство: варианты разочарований в европейском пути развития» в Институте славяноведения РАН[2].

С этого и начал дискуссию директор ИСл РАН, д.и.н. К. В. Никифоров: «Слово “евразийство” у всех на слуху, оно стало модным. Но не всегда понятно, о чем идет речь — в него вкладывают совершенно разные значения».

И дело даже не в конкретном научном диспуте, а в предпринятой в Инславе новой и весьма конструктивной попытке приблизиться к решению вековой проблемы[3].

История с продолжением

…Своему появлению термин «евразийство» обязан русской эмиграции. Это был поиск ответа на вопрос: что есть и куда ведет русская революция? Ответ виделся в том, что Россия все­таки не совсем Европа, она — особенная, стало быть, и путь ей предназначен особый. К этому близки суждения о специфической русской цивилизации. Было здесь, конечно, и разочарование в европейской модели развития, что в известной мере оправдывало срыв России в революцию, как отмечает К. В. Никифоров. Все послевоенное развитие Восточной Европы (иначе говоря, Восточного блока) в какой­то степени происходило в рамках евроазиатской парадигмы. Отсюда и сила отката, столь ощутимая во время «бархатных» революций. Страны «реального социализма» отказались от союза с евразийским СССР; европейские республики СССР — от союза с евразийской Россией. Отказ от евразийскости в пользу европейского вектора развития (правда, в меньшей степени) ощущался и в самой России. Но и здесь ожидания превзошли результат.

Нынешние евразийские экономические объединения на постсоветском пространстве, продвигаемые Россией, также возникли как альтернатива неудавшегося европейского вектора развития. Насколько эта замена, этот поворот на Восток окажутся долговечными, покажет время. Сейчас же, как отмечает К. В. Никифоров, евразийские идеи весьма популярны в центральноазиатских республиках, в частности в Казахстане, где, к примеру, по инициативе Н. Назарбаева появился Евразийский национальный университет им. Л. Гумилева. Но смысл здесь принципиально иной: евразийство продвигает центральноазиатские страны в сторону Европы, в то время как Россию — в Азию.

На евразийство, впрочем, Россия обречена уже в силу своего географического положения. Отсюда и основной посыл дискуссии: от первоначального евразийства — к евроскептицизму и евразийству новому. Хотя одно из другого напрямую не вытекает. «Это всего лишь разные варианты евроразочарования», — полагает ученый.

Но не теорией единой. Вспомним Brexit, триумф Д. Трампа на президентских выборах в США: если бы он избирался в Европе, то был бы, без сомнения, отнесен к евроскептикам, да и на своем нынешнем посту пока что видится таковым. Здесь же рост популярности во Франции Марин Ле Пен и протестных партий в Германии, а также победы социалистов на президентских выборах в Болгарии, Молдавии. Здесь же, кстати, и недавнее открытие памятника Ивану Грозному в Орле: помимо всего прочего, это еще и отрицание русской европейскости. Здесь же… Впрочем, обратимся к корням.

Корни евразийства во многом не только не исследованы, но и сознательно зашифрованы его основоположниками.

«Евразийство — ЕА, хлеб, нефть, соль.

Евразийская идеология — нефтяная кредитная установка.

Коммунисты — конкуренты.

Масоны — виноделы.

Монархисты — складовики.

Политическая деятельность — промышленная работа.

СН — Совет нефти (Евразийский Совет)… Евразийцы, точнее, лидеры движения, разработали удивительный шифр для личной переписки», — приводит малоизвестный документ д.и.н. В. И. Косик (ИСл РАН).

Казалось бы, этот применяемый в переписке зачинателей евразийства набор слов — не что иное, как игра в конспирацию. Но впечатляет такое изумительное — и невероятно актуальное — предвидение: «нефть»...

Так что такое евразийство в его изначальном понимании?

По мнению д.и.н. Е. П. Серапионовой (ИСл РАН), это, пожалуй, единственное новое идейно­политическое течение, появившееся в среде русских эмигрантов послереволюционной волны. Возникло в начале 1920­х гг. в Софии и довольно быстро распространилось в основном среди молодого эмигрантского поколения — в Праге, Париже, Берлине. Отцы­основатели: кн. Николай Сергеевич Трубецкой, лингвист, философ, публицист, сын ректора Московского университета, опубликовавший в Софии в 1920 г. книгу «Европа и человечество», где резко критиковал европоцентризм (к этому времени уже зрелому основоположнику едва минуло тридцать); Петр Николаевич Савицкий, географ, экономист, культуролог, философ и поэт, сын уездного предводителя дворянства, члена Госсовета Российской империи, развивший эти идеи с точки зрения геополитики (на пять лет моложе своего единомышленника).

Что подвигло молодую интеллектуальную поросль к подобным раздумьям? Причин немало: война, революция, изгнание, личное восприятие европейской действительности и при этом максималистское осознание российской «особости»... Они вели активную издательскую деятельность, читали лекции. Но учение не обрело организационного устройства, хотя в 1930­е гг. была предпринята попытка создать евразийскую партию. С самого начала идеи евразийцев вызывали резкую критику как справа (Струве, Шульгин), так и слева (Милюков, Кизеветтер, Евреинов).

Был ли это конфликт «отцов и детей»? В известной мере. Во всяком случае, критиками евразийства стали представители более зрелого поколения эмигрантов, расценившие вызов молодежи как наступление на традиционные ценности. Как отмечает Е. П. Серапионова, оппоненты считали, что восприятие России как Евразии, «особого географического мира», экономически самодовлеющей величины, как неевропейской страны с сильным азиатским влиянием — все это направлено на отрицание полезности европейских государственно­политических форм. Критики обращали внимание на вульгаризованное восприятие евразийских идей в эмигрантской среде, сведенное к циничному тезису: «Гнилой Запад — сволочь! Эти мерзавцы нас бросили…». Использование психологии униженных и оскорбленных русских, негодовали оппоненты, дело «скверное и обманное». Вот позиция Шульгина: «Раздраженный и озлобленный беженец ненавидит мир, в котором живет, и не замечает, что “гнилой” Запад, несмотря на все свои недостатки, все еще существует и устоял на своих западных достижениях…».

Мысль, согласитесь, в контексте нынешних европейских событий актуальная. Но применительно к основоположникам евразийства не вполне дальновидная. Учение Савицкого­Трубецкого находит прямое — и сугубо конкретное — воплощение в наши дни.

Эту сторону евразийства исследовал главный экономист Евразийского банка развития (ЕАБР), д.э.н. Я. Д. Лисоволик: «Теория евразийства, согласно которой в основе развития России должно лежать то, что отличает ее от других стран, а именно — география, история, культурные и экономические особенности, внесла важный вклад в формирование идеи трансконтинентальных альянсов и экономического взаимодействия между Европой и Азией. Экономическое наследие евразийцев содержит важные суждения о роли государства и частного сектора в экономике, о моделях экономического развития и возможностях их использования в России… Такого рода видение сегодня во многом реализуется в создании Экономического Пояса Шелкового Пути (ЭПШП) и сопряжения с ним Евразийского Экономического Союза (ЕАЭС), а также в других евразийских континентальных проектах».

В этой связи можно обратиться к работе Трубецкого «Мысли об автаркии», где он пишет о системе «особых миров» / регионов как основных элементах системы мирового хозяйства. Как отмечает Я. Д. Лисоволик, пророческими стали и рассуждения Савицкого о больших возможностях океанических стран по сравнению с континентальными по созданию своих интеграционных групп. Сегодня это подтверждают проекты создания Транстихоокеанского и Трансатлантического партнерств...

Разочарование века

Классики неизбежно претерпевают конфликт с современниками. В кроне классического евразийства появился молодой, набирающий силу побег — евроскептицизм. Причиной тому — разочарование. В чем?

Великий мудрец и мистификатор Збигнев Бжезинский сравнивал мир с большой шахматной доской. Если следовать этой метафоре, то и в историческом дебюте евразийцев, и при нынешнем гамбите евроскептиков ключевые фигуры в шахматной партии, по сути, остались прежними.

Как отмечает д.и.н. Э. Г. Задорожнюк (ИСл РАН), страны­лидеры — и Запада, и Востока — определились по своему весу и качеству противостояния. Для периода 1914–1945 гг. это были Российская империя / СССР, с одной стороны, и романо­германский/германский мир — с другой. В конце ХХ в., после распада Советского Союза, казалось, что фигуры противостояния с шахматной доски раз и навсегда сметены. Но оно, увы, возобновилось. Определилось новое противостояние, по сути, тех же, хотя и трансформировавшихся ключевых фигур: носителей евразийского начала, с одной стороны, и евроатлантического — с другой. При этом выяснилось, что у современных евразийцев в России (точнее — неоевразийцев) есть латентные приверженцы в поясе стран между Балтикой и Адриатикой — евроскептики.

По мнению Э. Г. Задорожнюк, евроскептицизм усиливался по мере краха упований на единую Европу, которую толкают к реализации евроатлантического проекта под зонтом США (во всяком случае, так было до выборов нового американского президента). Начала этого процесса просматривались в послевоенном экономическом плане Маршалла, не говоря уже об образовании НАТО. Трансформации в странах ЦЮВЕ после революций конца 1980­х гг. дали новые импульсы развитию евроатланизма, что совпало по времени с распространением идеи о том, что объединенная Европа приведет свои народы к процветанию. Но «выровнять уровни» Южной Европы со странами Европы Северной и Центральной Евросоюзу так и не удалось. Глобальный кризис 2008 г. лишь усугубил ситуацию. Следствие очевидно: новая попытка создания единой Европы не удалась, что усиливает настроения евроскептицизма во всех его национальных вариантах и разновидностях[4].

Кризис 2008 г. считает ключевым моментом и Ф. А. Лукьянов (председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике, директор по научной работе Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай»). Именно тогда произошел поворот от концепции единой универсальной мировой системы, какой она виделась после холодной войны, к идее «спасайся, кто может, каждый за себя». И в какой­то мере сенсационная победа Трампа — это аналог того, что произошло осенью 2008 г. Между этими событиями был переходный период, когда экономические процессы разворачивались в сторону изменения характера глобализации, а политическая оболочка оставалась прежней. Т. е. если раньше наблюдалась рыночная коррекция, то теперь — политическая, адресованная идеологии универсальной глобализации. «Имитация западной либеральной модели, ставшая модной на европейской периферии, особенно ярко проявилась в ЦЮВЕ и на постсоветском пространстве — имитация того, что ты можешь находиться в западном тренде. Теперь наступает момент, говоря рыночным языком, фиксации прибыли… В политическом плане — это заявка на иное структурирование мира», — полагает Ф. А. Лукьянов.

К.э.н. Л. Г. Абрамов (замдиректора 4­го Европейского департамента МИД РФ) в этом контексте выстраивает парадигму «евроинтеграция — поликризис — уроки для евразийства». По его мнению, процессы европейской и евразийской интеграции начались благодаря сходной мотивации элит стран­основателей — в непростых исторических условиях внешнего давления обеспечить национальному капиталу суверенное и независимое развитие. Что теперь? Евразийская интеграция оказалась на распутье: она нуждается в формировании органичной идеологии и методов, соответствующих объективным условиям и потребностям стран­участниц. В свою очередь, принимаемые Брюсселем решения все в большей мере не соответствуют интересам отдельных стран ЕС. Так что такое «интеграция интеграций»: популистский лозунг или выход из имеющихся противоречий? Ответа, увы, пока нет.

Есть и другой вопрос: неоевразийство — это в принципе иллюзия или реальность? Об этом рассуждает д.и.н. Б. А. Шмелев (Институт экономики РАН), припоминая, что в начале 90­х в России шла широкая дискуссия, главным посылом которой стал тезис: евразийство — чистая архаика, наш путь — на Запад. К концу десятых годов XXI в. стало очевидно: отношения с Западом буксуют. Точки над «i» расставил украинский кризис. Идеология и практика нынешнего евразийства, по мнению Б. А. Шмелева, должны рассматриваться через призму глобализации, которая, как ни парадоксально, развивается через регионализацию: «Примеров тому немало: ЕС, АСЕАН... Но Россия находится здесь в проигрышном положении. Мы должны были создать свой интеграционный проект. И Москва начала разворачиваться к постсоветскому пространству. Но поезд ушел: Россия не может сейчас играть роль системного интегратора. Постсоветские страны нуждаются в новых технологиях — у нас их нет. Им нужен новый менеджмент — у нас его тоже нет... Наконец, у нас нет четкой идеологии самого неоевразийства».

Незапад и Невосток

А что европейская периферия? Тот самый «восточный блок», который начинал с евразийства «по­советски», а теперь переживает мучительный приступ пессимизма «по­европейски»? Впрочем, и тут не обойтись без возвращения к корням.

Эпоха политических «европейских разочарований» началась в этих странах намного раньше — одновременно с увлечением евразийством (хотя и недолгим). К.и.н. А. С. Стыкалин (ИСл РАН) напомнил в этой связи о реакции венгерского общества на заключение Трианонского мирного договора 1920 г., определившего место страны в новой системе международных отношений.

«Дотрианонская» Венгрия была многонациональной страной, в которой венгры тем не менее составляли половину населения. После Трианона историческая Венгрия лишилась не только части своих территорий, но и многих тысяч граждан титульной национальности. Восторжествовала французская концепция переустройства Центральной Европы, которая исходила из максимального ослабления Венгрии как потенциального союзника Германии. Ставка делалась на страны Малой Антанты. Одна лишь Румыния обрела территории, превышавшие по площади посттрианонскую Венгрию. Был ли неожиданным столь радикальный пересмотр границ? Известно, что венгерская половина Габсбургской монархии была раздираема межнациональными противоречиями, тем не менее масштабы передела границ превзошли все ожидания. Условия Трианонского договора показались крайне несправедливыми даже той либеральной части венгерского общества, которая критически относилась к политике насильственной мадьяризации, проводимой венгерскими правительствами эпохи дуализма на контролируемых ими землях.

«С точки зрения внутренней политики лозунг ревизии Трианонского договора имел огромное консолидирующее значение для широкого спектра политических сил (от крайне правых — до умеренно левых), став на два десятилетия важнейшим инструментом достижения национального единства. На Трианон и связанное с ним национальное ущемление легко можно было списать все недостатки системы и злоупотребления властей», — отмечает А. С. Стыкалин.

С точки зрения концепции, которой придерживались премьер­министр граф И. Бетлен и бессменный министр культуры граф К. Клебельсберг, Венгрия оставалась страной западноевропейского культурного ареала: венгры должны утвердить себя как бастион высокой европейской культуры в дунайско­карпатском регионе и доказать свое культурное превосходство над славянскими народами и румынами. Но было и другое течение в венгерской политической мысли, которое возникло еще задолго до Трианона, но заметно усилилось в 20­е гг. Его сторонники говорили о предательстве Запада, предлагали задуматься о принадлежности венгров не только к Западу, но и к Востоку, сосредоточиться на поисках евразийских начал в венгерской культуре. Такая концепция имела историческую основу, ведь венгры пришли в Подунавье в IX в. из евразийских глубин. В XIX в. интерес к евразийским корням венгерской культуры ставится на научную основу: предпринимаются экспедиции на территорию Российской империи, устанавливаются новые свидетельства глубокого этнического и языкового родства венгров с финно­угорским миром.

«Однако важно подчеркнуть, что понимание восточных традиций явно не сводилось к установлению родства с финно­угорским миром, не породившим никаких великих проектов. Более того, акцент куда охотнее делался на установление родственных связей с тюркским миром, с великими кочевыми цивилизациями Востока», — считает А. С. Стыкалин.

Такие представления развивались не столько в рамках науки (этнографической и лингвистической), сколько в рамках романтической идеологии и публицистики. Примечательна в этой связи фигура востоковеда А. Вамбери, который был известен не только как ученый с мировым именем, но и как агент британской разведки в Центральной Азии. Еще до 1914 г. было создано Туранское общество, объединявшее как интеллектуалов, так и политиков, проявлявших интерес к выявлению традиционных связей Венгрии с Востоком и утверждению восточных внешнеполитических ориентаций. Возглавлял это общество одно время граф П. Телеки (не только крупный ученый­географ, но и один из виднейших политиков эпохи Хорти). В 1920­е гг. наблюдалось оживление этих тенденций, что проявилось и во внешней политике — в активизации связей с Турцией и Болгарией, которая воспринималась «туранистами» как составная часть не славянского, а тюркского мира и (как и Венгрия) выступала за пересмотр системы границ, установленных по итогам Первой мировой войны. К этому можно добавить, что Будапешт становится одним из центров пантюркистской эмиграции из России. «Туранизм» получал определенную поддержку властей и идеологически обеспечивал некоторые направления внешней политики, направленной на пересмотр Трианонского договора…

Что давало силы евроскептицизму до эры социализма? И стала ли последующая принадлежность к Восточному блоку решающим аргументом в пользу этих настроений? Ответ следует искать в глубине веков.

Как отмечает к.геогр.н. Н. В. Куликова (Институт экономики РАН), ожидания стран, которые ныне именуют европейской «периферией», изначально были иллюзорными, что объясняется многовековым отставанием. В 1500 г., если оперировать современными показателями, ВВП на душу населения в Восточной Европе составлял 54 % от уровня на душу населения в Западной Европе. Потом это отставание постоянно нарастало. К 1913 г. ВВП Восточной Европы составлял уже только 42 %. И на этом уровне показатель держался до Второй мировой войны и еще тридцать лет после нее. Потом нарастание разрыва возобновилось. Но настоящая катастрофа произошла в 90­е гг. В 2000­е гг., с приходом иностранного капитала, разрыв опять стал уменьшаться.

«Т. е. объяснять это отставание тем, что страны Восточной Европы после войны пошли по социалистическому пути развития — нонсенс! Примерно на одном уровне отставания от Западной Европы страны Восточной Европы находятся пятьсот лет, независимо от того, по какой модели они развивались», — говорит Н. В. Куликова. Это первое. Второе: что реально дала евроинтеграция? В случае со странами ЦЮВЕ все непросто. Они добились притока иностранных инвестиций. Но получили их в форме скрытой колонизации. Они рассчитывали обрести новые технологии, но транснациональные корпорации разместили там сборочные производства, создали филиалы сто стопроцентным иностранным участием…

Впрочем, отвлечемся от региональных обобщений и вернемся к той географической точке, которая дала прибежище основоположникам евразийства. Речь о Болгарии. К.и.н. Е. Л. Валева (ИСл РАН) обращает внимание на любопытную особенность: болгарское общество продолжает оказывать высокую поддержку членству страны в ЕС (71 % в 2016 г.), хотя в последние годы число евроскептиков и сторонников антиевропейских партий явно нарастает. Деление болгар на еврооптимистов и европессимистов напрямую связано с традиционным для болгарского общества разделением на русофилов и русофобов. Если же говорить об электорате, то у значительной его части налицо сочетание позитивного отношения и к Евросоюзу, и к России. Это подтвердили прошедшие в ноябре 2016 г. президентские выборы, на которых победил выдвинутый БСП генерал Румен Радев (59 % голосов), заявивший, что «проевропейская политика не означает антироссийской политики».

Но не все так просто на исторически взрывоопасных Балканах. «Увлечение евразийскими теориями, достаточно популярное в современной Болгарии из­за удивительной склонности к подчинению ее населения любой внешней организованной силе, в Сербии, как и в большинстве остальных постюгославских государств, почти не фиксируется. К настоящему времени можно говорить об устойчивом отторжении этой идеи в сербской интеллектуальной элите. Попытки российских сторонников евразийской идеи находят некоторый отклик лишь на интеллектуальной периферии», — считает к.и.н. А. Б. Едемский (ИСл РАН). Идеи евразийства не затронули интеллектуалов Югославии в межвоенный период, несмотря на пребывание в регионе российских эмигрантов­евразийцев и покровительство правящей династии Карагеоргиевичей российской эмигрантской мысли. Дихотомия Запад — Восток уже не является доминирующей во взгляде сербов на современный мир. Вместе с тем мистические представления святителя Николая Сербского о неразрывной связи сербов и России, сконцентрированные в словах: «С трех сторон ударили на тебя злые ветры, Сербин, брат // с Севера, Запада и Юга. Остался только Восток, Оттуда мир душе твоей…», продолжают доминировать в отношении взглядов на Россию. Но эти взгляды так и не трансформировались в единодушное устремление сербов к миру Евразии как единственно спасительной идее. Сербы продолжают воспринимать Россию как дружественную страну, а ее народ — как братский в рамках традиционной многовековой православной общности, борьбы за свободу и независимость против общих угроз и противников. В последнее время это находит отражение в совместных с российской армией военных учениях под названием «Православное братство», а также в участии военнослужащих РС в Параде победы на Красной площади в Москве.

Невосприимчивость в Сербии к традиционному евразийскому учению и современной версии ее российских адептов объясняется многовековой историей борьбы сербского народа за собственную государственность против турецкой угрозы в ее различных инкарнациях. «Османская империя воспринималась именно как евразийская держава — угроза православной идентичности сербского народа. В титовский период к этому восприятию Евразии добавилось и устойчивое отторжение сталинского опыта советской России в результате советско­югославского конфликта 1948 г. Не следует забывать, что и у самого И. Броз Тито имелся определенный опыт проживания в Евразии в 1915–1917 гг., в том числе и на Урале», — отмечает А. Б. Едемский. Вместе с этим европейская перспектива развития Сербии — весьма устойчива и связана, прежде всего, с двухсотлетней традицией обучения ее научной и государственной элиты в ведущих центрах Европы. К тому же и Россия воспринималась всегда как близкая православная держава, но именно — как страна европейская. К настоящему моменту европейский путь Сербии, выбор курса на интеграцию в Евросоюз, сделанный в самом начале ХХI в. в условиях однозначного геополитического одиночества и угрозы геоэкономической изоляции, принято считать безальтернативным. Хотя и голос евроскептиков в последнее время звучит более определенно: в Сербии заметен интерес к поиску контрбаланса ярко выраженным в Юго­Восточной Европе тенденциям евро­атлантической интеграции.

Вывод, по мнению ученого, напрашивается парадоксальный: об относительном росте популярности евразийства в Сербии (хотя и с большим допущением) можно рассуждать лишь в связи с геоэкономической активностью Китая в регионе Центральной и Восточной Европы. Прежде всего, в связи с намерением Пекина возродить Шелковый путь в виде транспортной артерии Берлин — Пекин, где Сербия оказывается одним из транзитных пунктов. В Белграде считают, что если совместные усилия Казахстана и России по созданию Евразийского союза предпринимаются для последующего взаимодействия с Евросоюзом на более подходящих условиях для Москвы и Астаны, то не следует проявлять особой активности в этом направлении — целесообразнее продолжать переговорный процесс о вхождении Сербии в ЕС. Если же идея евразийской интеграции возобладает как единая (пока в ней присутствуют несколько группировок), то будущее доминирование Китая в этом процессе неизбежно. И в этом случае спешить также нет необходимости, т. к. сотрудничество с Пекином Белград пока достаточно уверенно развивает в рамках проекта Шелкового пути и активизации китайских инвестиций в транспортную инфраструктуру Сербии.

Как отмечает д.и.н. Е. Ю. Гуськова (ИСл РАН), общественное мнение в отношении ЕС в Сербии меняется постоянно. Начиная с 2009 г. количество еврооптимистов падает, а евроскептиков — растет. Отношение к ЕС прошло несколько фаз: евроэнтузиазм (2008 — ноябрь 2009) — еврооптимизм (до августа 2011) — мягкий еврооптимизм (конец 2011 — 2012) — евроскептицизм (с 2013).

Е. Ю. Гуськова приводит данные Канцелярии по европейским интеграциям, осуществляющей регулярный мониторинг общественного мнения в Сербии. В октябре 2009 г. «за» ЕС выступали 64 % опрошенных, «против» — 14 %. В сентябре 2011 г. — 46 % и 37 % соответственно. (Для сравнения: в сентябре 2002 г. почти 70 % населения страны одобряли вступление в ЕС, против были только 12 %.) В 2012 г. число сторонников членства в ЕС составило 48 %, противников — 36 %. Самое большое число евроскептиков проживает в Белграде, среди них преобладают те, кто родился между 1982 и 1992 гг.

Апрельский опрос общественного мнения 2015 г. показал, что 80,6 % Сербии не хотели бы видеть свою страну в НАТО. Приоритет отношений с ЕС над отношениями с Россией поддерживали только 13,6 % населения. А количество тех, кто хотел бы видеть Сербию в ЕС, снизился до 42,3 %. По данным опроса лета 2016 г., 44,5 % поддерживали вступление в ЕС, а 43 % — нет. Против членства в НАТО выступали 83,7 %; за союз с Россией — 71,5 %.

«Евроскептицизм возник и сформировался в Сербии после свержения режима С.Милошевича (5 октября 2000 г.) — из­за усталости общества от бесконечности процесса евроинтеграции, постоянного выдвижения Брюсселем все новых условий: от выдачи практически всего руководства Югославии, краинских и боснийских сербов — до ползучего признания отделения Косова. Главной причиной нарастания евроскептических настроений в Сербии стало очевидное отсутствие осязаемой перспективы реального членства страны в Евросоюзе», — считает к.и.н. Г. Н. Энгельгардт (ИСл РАН). Парадокс современной сербской политики состоит в том, что евроскептические или антиеэсовские настроения, носящие фундаментальный характер, не имеют адекватного политического представительства в парламенте страны. Очередным проявлением этого парадокса стали парламентские выборы 2016 г., на которых в Скупщину прошел было «евроскептический» блок Демократической партии Сербии и движения «Двери», но сторонники премьера Сербии А. Вучича вызвали внутренний кризис в ДПС, приведший к смене руководства партии и развалу партийной фракции. Тем не менее, полагает Г. Н. Энгельгардт, социальный запрос на евроскептицизм в Сербии остается, и нет никаких причин, чтобы он не проявился и на следующих парламентских выборах.

«Накопленный опыт вступления в ЕС или ожидание приглашения в него показывает, что в системе европейских координат странам бывшей Югославии отведено традиционное место “задворок Европы”, которые не нужно серьезно развивать и поддерживать экономически, но при этом они обязаны четко следовать в фарватере тех программ, которые для них разработаны. Неугодные режимы различными способами отстраняются от власти, а полезные поддерживаются и щедро финансируются. Ни о какой экономической или политической самостоятельности речи не идет. В критические же моменты регион фактически берет на себя защитные функции, отфильтровывая все негативное, что не должно проникнуть в ЕС», — комментирует ситуацию к.и.н. И. В. Руднева (ИСл РАН).

Как меняется — и меняется ли — ситуация к северу от традиционно беспокойных Балкан? К.и.н. О. Н. Майорова (ИСл РАН) прослеживает эту динамику в контексте внешнеполитической концепции польской партии Гражданская платформа, находившей у власти в 2007–2015 гг. Премьер Д. Туск подчеркивал, что именно Евросоюз и НАТО считаются важнейшей сферой заинтересованности польской внешней политики, но при этом необходимо искать оптимальный баланс между национальными интересами и потребностями европейской интеграции. Акцентирование Туском европейского вектора внешней политики Польши вполне закономерно, считает О. Н. Майорова. Большинство поляков (65 %), несмотря на экономический кризис, положительно оценивали пребывание страны в ЕС. При этом Гражданская платформа высказывалась за «диалог с Россией, такой, какая она есть». Отношения были осложнены в связи с известной авиакатастрофой 2010 г., а также событиями на Украине в 2014 г. Для Польши было важно всеми силами оттянуть Украину от России и помочь ей идти по западному пути развития. Именно поляки были инициаторами программы об ассоциации восточноевропейских стран с ЕС — Восточного партнерства, ставшего одним из ключевых направлений внешней политики страны. Что касается политики в Центральной и Восточной Европе, то здесь Польша претендует на роль регионального лидера. Между тем, отмечает О. Н. Майорова, приход к власти в 2015 г. право­консервативной партии Право и справедливость (ПиС) означает отказ польского общества от проводившегося с 2007 г. внешнеполитического курса, направленного на европейскую интеграцию, на поиск компромисса с Россией и Германией.

К.и.н. В. В. Волобуев (ИСл РАН) акцентирует внимание на различиях во взглядах на европейскую интеграцию между политиками Евросоюза и римским папой Иоанном Павлом II. Автор показывает, насколько большое внимание понтифик уделял духовной (христианской) составляющей европейского единства и как относился к иным, нехристианским, течениям в европейской действительности. «Лидер правящей в Польше партии Право и Справедливость Ярослав Качиньский использует воззрения римского первосвященника в политической практике, из чего вырастает его конфликт с Евросоюзом», — констатирует В. В. Волобуев. При этом концепция партии в области европейской интеграции не является евроскептичной, а лишь отличной от той, что господствует в данный момент.

К общественным настроениям и политической практике стран Центральной и Юго­Восточной Европы чутко прислушиваются в Киеве. На основе материалов МИД Украины к.и.н. А. А. Пивоваренко (ИСл РАН) провел любопытное исследование. В период с 1 января 2014 по 30 октября 2016 г. во внешнеполитическом ведомстве было классифицировано 1239 публикаций, тематически связанных с 11 странами. Из них 273 посвящены Балканам и Юго­Восточной Европе. Страны региона вполне весомо присутствуют в информационной работе МИД Украины наряду с центральноевропейским («вишеградским»), турецким, итальянским, испанским, канадским, иранским, азербайджанским, пакистанским направлениями. В 2014 г. региону были посвящены 116 из 696 публикаций (17 %), в 2015 г. — 69 из 305 (23 %), в 2016 г. — 88 из 248 (35 %). Проведенный А. А. Пивоваренко анализ некоторых публикаций и их стилистической направленности дает основания говорить о наличии индивидуального подхода к каждой из стран: «В условиях конфликта с Россией Юго­Восточная Европа становится важным приоритетом в информационной работе украинского МИД, что подразумевает ограничение роли Москвы и создание конкуренции в интеграционном аспекте».

…Что же такое евразийство в XXI в.? Евразия минус Европа? Евразия во главе с экономически окрепшим Китаем? Какое место в евразийском процессе отведено России? Наконец, станет ли евразийство, взгляд на Восток, тем инструментом, который следующие поколения будут рассматривать как конструктивный вариант? Ответ найти непросто. Но есть уверенность, что если на фоне распадающегося европроекта Россия все же продемонстрирует способность предложить некие новые и привлекательные идеи, то перспективы евразийства обретут новую силу. Какие это могут быть идеи? Столетняя дискуссия продолжается.

EURASIANISM: YESTERDAY, TODAY... IS THERE A TOMORROW? CONCLUSIONS OF THE CONFERENCE AT THE INSTITUTE FOR SLAVONIC STUDIES, RAS

Kalashnikova Natalya Yu. — candidate of historical sciences, senior researcher of the Institute for Slavonic studies, RAS (Moscow)

Key words: Eurasianism, euroscepticism, eurooptymizm.

In the review of the reports of the scientific conference «Eurasianism — Euroscepticism — Eurasianism: variants of disappointments in the European way of development» at the Institute of Slavic Studies of the Russian Academy of Sciences, conducted within the framework of the project «Eurasianism in political projects of Central and South­Eastern Europe of the 20th century», the specificity of ideological and political trends is analyzed Eurasianism and neo­Eurasianism in their correlation with the setting for Euroscepticism. They appear as a criticism of the lack of alternative to the Euro­Atlantic development path of the countries of the continent and, first of all, of the states of Central and South­Eastern Europe.

 

 

 

[1]© Калашникова Н. Ю., 2017

Калашникова Наталья Юрьевна — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва); n_kalash@mail.ru

 Конференция проведена 15 ноября 2016 г. в рамках комплексной Программы фундаментальных исследований Отделения историко­филологических наук РАН «Евразийское наследие и его современные смыслы», проект «Евразийство в политических проектах стран Центральной и Юго­Восточной Европы ХХ века».

 

[2] В рамках проекта «Евразийство в политических проектах стран Центральной и Юго­Восточной Европы ХХ века» сотрудниками Института славяноведения РАН предварительно подготовлены работы: Задорожнюк Э. Г. Предвосхищение евразийства» // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 2016. № 57; Задорожнюк Э. Г. Неуслышанные споры: евразийцы о судьбах славянства // Вопросы истории. 2016. № 7; Задорожнюк Э. Г. Славянский вопрос в историческом наследии евразийства: историческая реконструкция // Славянский мир в третьем тысячелетии. Соглашение (согласие), договор, компромисс в истории, языках и культуре славянских народов. М., 2016. Выпуск 11; Майорова О. Н. Правый поворот в Польше. Президентские и парламентские выборы 2015 г. // Славянский альманах. 2016. Вып.1–2. М., 2016; Серапионова Е. П. Вводная статья и комментарии // Культурное и научное наследие русских эмигрантов в Чехословакии. Отв. ред. Е. П. Серапионова. М., 2016. Принята в печать статья: Валева Е. Л. Желю Желев — философ во главе государства // Для сборника ИНИОН «Современные политические деятели стран ЦЮВЕ».

 

[3] По итогам конференции в Институте славяноведения РАН готовится коллективная монография.

 

[4] О национальных особенностях евроскептицизма, его корнях и разновидностях, а также о прогнозах развития отдельных стран Центральной и Юго­Восточной Европы рассуждали в своих докладах: к.и.н. А. С. Стыкалин (ИСл РАН). Уроки Трианона и поиски восточного вектора развития в общественной мысли межвоенной Венгрии; к.и.н. И. М. Мамедов (член Консультативного совета Международного Института мира, Вена, Австрия). Политика Турции в контексте евроскептицизма; к.и.н. О. Г. Волотов (Институт экономики РАН). Венгрия: умеренный евроскептицизм; д.и.н. Е. Ю. Гуськова (ИСл РАН). Сербские авторы о евроинтеграции: «за» и «против»; к.и.н. А. В. Гущин (Российский государственный гуманитарный университет). Восточная Европа между европеизацией и евроскептицизмом; д.и.н. Л. С. Лыкошина (ИНИОН РАН). Современный польский национализм; к.и.н. О. Н.Майорова (ИСл РАН). Внешнеполитическая концепция польской партии Гражданская платформа; к.и.н. В. В.  Волобуев (ИСл РАН). Иоанн Павел II и Ярослав Качиньский о европейском единстве; к.и.н. А. Б. Едемский (ИСл РАН). Европейский фактор во внешней политике современной Сербии; к.и.н. И. В.Руднева (ИСл РАН). Европейский вариант развития для стран бывшей Югославии; к.и.н. Г. Н. Энгельгардт (ИСл РАН). Эволюция политического евроскептицизма в Сербии; к.и.н. А. А. Пивоваренко (ИСл РАН). Влияние Украины на СМИ балканского региона (2014–2016 гг.).

 

35