Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Кабацков А.Н. Рец.: Лейбович О.Л. Без черновиков: Иван Прокофьевич Шарапов и его корреспонденты. 1932, 1953-1957 гг. М., 2009. — 167 с.

Кабацков А.Н. Рец.: Лейбович О.Л. Без черновиков: Иван Прокофьевич Шарапов и его корреспонденты. 1932, 1953-1957 гг. М., 2009. — 167 с. // Историческая Экспертиза. 2014. № 1. С. 220-224.

 

Книга историка Олега Лейбовича представляет собой необычное исследование. В основе работы 52 письма из переписки Ивана Прокофьевича Шарапова с советскими литераторами и редакторами литературных журналов.

И.П. Шарапов (1907–1996) — ученый-геолог, заведующий кафедрой поисков и разведки Пермского госуниверситета был арестован в феврале 1958 года и осенью осужден по статье 58-10. Основанием для обвинения послужили рукописи и дневники, в которых Иван Прокофьевич излагал критические суждения по отношению к советской власти. В автобиографической книге «Одна из тайн КГБ (К истории инакомыслия в советской России)» И. Шарапов упоминает о большом массиве рукописных и печатных материалов изъятых у него при обыске [2]. В рецензируемую книгу вошли только письма из переписки Ивана Прокофьевича с советскими литераторами.

Первое письмо датировано 1932 годом. Это ответ М. Горького на «письмо читателя» — И.П. Шарапова. Известный писатель дает суровую отповедь 25-летнему адресату за «… весьма странный рецидив интеллигентской болезни, той болезни, которая заставила огромное количество интеллигенции бежать от жизни, от возрождения нашего народа в эмиграцию, где она позорно и отвратительно загнивает» [1. С. 22].

Остальная переписка датирована 1953–1957 гг. и можно увидеть, что спустя два десятилетия, И. Шарапову повезло больше, его корреспонденты стали активнее откликаться на обращения «неизвестного читателя».

О. Лейбович предлагает рассматривать подборку писем в качестве особого источника о социальных процессах, протекавших в недрах общественной жизни: «Перед нами срез общественного сознания, сложившегося в позднюю сталинскую эпоху, а в 50-е гг. переживавший процесс эрозии. Старые механизмы восприятия действительности поддерживаются всей силой и власти, и традиции, однако рядом с ними — на той же основе — создаются иные инструменты понимания и объяснения социального мира» [1. С.19].

Благодаря подробному введению, замысел автора становится прозрачен и ясен читателю. Литераторы, работники редколлегий советских журналов и газет входили в группу людей, которые одними из первых почувствовали изменения в атмосфере жизни. В силу исторических обстоятельств, главный герой книги «Без черновиков…» И.П. Шарапов оказался «лакмусовой бумажкой», индикатором новой ситуации, в которой оказалось советское общество в 1953–57 гг.

В развернутом введении, автор подробно проясняет свою методологическую позицию: «Язык, применяемый для обсуждения литературных проблем, заимствован из газет, это калька языка власти».

Все сюжеты, которые с самых критических позиций обсуждаются в письмах, взяты из газет: это и освоение целины, и запуск спутников, и даже тема культа личности. Так что, и в этом отношении частная переписка одомашнивает официальный дискурс» [1. С. 8-9].

Олег Лейбович рассматривает проблемы литературы, которых Иван Прокофьевич обсуждает со своими корреспондентами, в качестве особой формы социальной критики, своеобразного инструмента, при помощи которого конструируется, и, одновременно, сокращается социальная дистанция между участниками переписки и реалиями повседневной жизни. Отмечается, что воссоздаваемый литературный дискурс обладает особой конфигурацией: «Обсуждаются только литературные новинки: сейчас бы сказали актуальное искусство. <…> Пропущена литература о войне <…> писатели советского прошлого как будто бы не существовали вовсе <…>. Великие имена XIX века взяты из школьных учебников: Гоголь, Тургенев, Толстой. В общем, книга это какая-то особая газета, по-другому переплетенная и многостраничная. И жить ей положено столько же. <…> Все участники переписки были горячими приверженцами реалистического искусства» [1. С.6-7].

В книге использован хронологический принцип группировки писем. Такой подход позволяет читателям проследить эволюцию в тематике и стилистике общения И.П. Шарапова со своими корреспондентами.

Автор использует введение, чтобы определить стержневой сюжет коммуникации Шарапова с литераторами. О. Лейбович выделяет в качестве основы переписки развернувшейся в 1953–57 гг., отношения, которые складываются между Шараповым и Лифшицем. Портрет последнего выписан с особой тщательностью: «В 30-е гг. М.А. Лифшиц дерзко претендовал на роль главного партийного искусствоведа, командарма эстетическим фронтом. <…> В 30-е годы сомнения ему в голову не приходили. Лифшиц делал ставку на Сталина. <…> Лифшиц мыслил литературный процесс в категориях, разработанных для анализа истории философии. <…> М. Лифшиц был заметной фигурой в советском литературоведении, пока не потерпел сокрушительного поражения в аппаратной схватке со своими соперниками из руководства Союза советских писателей. <…> Прерогатива быть первым марксистом в области эстетики, как, впрочем, и в иных областях принадлежала только вождю…». [1. С. 12-14].

Поддержка именитого литератора помогает провинциальному геологу поверить в себя, и даже познакомиться с кругом московской интеллигенции: «Они встречались, беседовали. М.А. Лифшиц даже познакомил доцента из г. Сталино (там жил и работал И.П. Шарапов до переезда в г. Молотов) с московскими литераторами. И.П. Шарапов расширяет круг своих корреспондентов» — отмечает О. Лейбович [1. С. 16].

В сборник вошло девять писем, которыми обменялись главные герои, и критическая рецензия, написанная Шараповым на одну из статей М. Лившица в «Новом мире». Эта рецензия привела к разрыву отношений между ними. Один не смог удержаться в рамках, которые следует соблюдать в иерархических коммуникациях, так как стремился действовать так же, как заявлял в письмах своему именитому адресату: «Писать надо правду, долой приспособленчество, пошлость» [1. С.34]. Другой не допускал и мысли, что может стать объектом критики со стороны того, кому он оказал доверие. Обида М. Лившица положила конец отношениям. Это произошло в период, когда активность заведующего кафедрой Молотовского госуниверситета уже привлекла внимание областного Управления КГБ,и его корреспонденция стала регулярно задерживаться и осматриваться [3. C.454].

Леонид Баткин отмечал: «Исследование есть попытка встречного перевода» [4, С.5]. Книга О. Лейбовича только формально может быть воспринята как сборник писем. Перед нами исследование, автор которого осознанно усложнил решаемую задачу. Он предложил читателю проследовать по дороге «исследовательского перевода», используя введение как путеводитель, а комментарии в качестве инструмента дешифрующего социальный и исторический контекст письма. Комментарии, которыми сопровождаются письма, показывают, что автор сознает сложность аутентичного прочтения этих текстов в качестве исторического источника даже подготовленными читателями.

Обширные и детальные комментарии сопровождают почти каждое письмо, очерчивая портреты действующих персонажей: «В среде литераторов, группирующихся вокруг А.Т. Твардовского, сложилось пренебрежительное отношение к Константину Симонову, едва ли не ежегодному лауреату сталинских премий…» [1. С. 47]. Следует заметить, что автор часто привлекает дополнительные источники информации. Воспоминания участника событий, или процитированная характеристика из монографического исследования, позволяют объемно и в деталях решить проблему «реконструкции» смысловых контекстов эпохи. Как и в остальном, в комментариях проявляется высокий профессионализм автора и его широкая эрудиция, на которую опирается исследование.

Современный читатель книги способен почувствовать себя на месте участников переписки, так как распознавание исторического контекста он сможет производить не хуже их. Вместе с тем, следует отметить, что общность символического языка, которая обнаруживается у провинциального геолога и писателей, публикующихся в журналах с миллионными тиражами, удивляет. Ведь их социальные позиции, если их измерять по шкале социальных капиталов П. Бурдье, несопоставимы. Общность габитуса, мыслительных схем, алгоритмов и шаблонов суждений, которую проявляют перед нами письма, говорит о прошлом гораздо больше, чем схемы теоретико-методологических построений теории тоталитаризма. О. Лейбовича сложно отнести к тем, кто рассматривает данную эпоху, как и сталинское время с позиций утилитарного тоталитаризма. Он сторонник методологических интерпретаций концепта повседневности. Сам автор оставляет в стороне от дискуссии о методологии истории сталинизма, видимо подразумевая, что интересующиеся его авторской позицией в этом вопросе, знакомы с его трудами [5].

Учитывая методологические предпочтения О. Лейбовича использовать в качестве «исследовательского ключа» концепцию повседневности, уместно предположить, что представленные письма рассматриваются в качестве документального свидетельства состоявшегося диалога между «читателем Шараповым» и «писателями». В сталинские годы опасения высказывать суждения, оценки, выходящие за рамки официально обозначенной политической позиции, сужало круг общения людей. Репрессивный стиль сталинской политики разрывал первичные социальные связи и препятствовал формированию на их основе социальных сетей и коммуникаций. Тем интереснее, что письма Шарапова находят отклик и позволяют начаться обмену мнениями, оценками, суждениями между малознакомыми людьми, — намного более открытому, чем это принято было в сталинскую эпоху.

Коммуникация «Шарапов» — «литераторы» показывает процесс разрушения социальных барьеров сталинской эпохи. Десталинизация, таким образом, предстает в виде реконструкции социальных практик формирования сообществ, социальных групп на основе индивидуализированных интересов. То, что в эпоху Сталина называлось «групповщина», заполняет собой вакуум социальных коммуникаций, когда властный контроль ослабевает.

Завершение переписки И.П. Шарапова с советскими литераторами, как уже упоминалось — было трагично. Арест и приговор в 1958 году по статье 58-10, продемонстрировали, что властные институты восстанавливают свои права на контроль публичного пространства. Образ мышления Ивана Прокофьевича был слишком радикален, чтобы он мог почувствовать альтернативу в виде ухода в приватность, и отчуждения от практики публичного обличения недостатков. Иван Прокофьевич был искренним в своих текстах: «Наши достижения неизбежно сопровождаются недостатками. Эта борьба будет более успешной только тогда, когда народ поймет природу. Никакими юридическими актами не уничтожить лживость, пьянство, зазнайство, произвол» [1. С. 155]. И эта искренность рассорила его с М. Лившицем и сделала объектом политических репрессий со стороны власти.

Противоречивая и «колючая», по выражению одной из его корреспонденток [1. С. 72], фигура провинциального геолога проявляет перед нами малоизвестную и практически не исследованную сторону жизни советского общества, находившегося на развилке внезапно открывшихся вариантов жизни после сталинской эпохи. Вопросы выбора будущего, перспективы которые будоражили умы советских людей в 1950-е годы — этот круг вопросов проблематизируется в исследовании Олега Лейбовича. И в этом качестве, книга будет полезна историкам, социальным исследователем пытающимся понять советское общество и людей, которые жили немногим более полувека назад.

Вместе с тем, данное исследование не претендует на полноту описания эпохи. Оно приоткрывает перед читателем занавес, который отделяет мир повседневности от мира больших теорий и методологически схем. Для историка, стремящегося освоить технологии и методы изучения повседневности, работа с источниками, представленными под обложкой рецензируемого издания, может стать отправной точкой для освоения увлекательной и интересной профессии.

 

 

102