Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Измозик В.С. Советское государство и крестьянство в 1930-е гг.: хрупкое единство

 

Рец.: Кедров Н.Г. Лапти сталинизма. Политическое сознание крестьянства Русского Севера в 1930-е годы. М.: Политическая энциклопедия, 2013. 280 с.

     Книга Николая Геннадьевича Кедрова, кандидата исторических наук, уроженца Устюжны, выпускника Вологодского педагогического университета и Европейского университета в Санкт-Петербурге, посвящена проблеме познания сталинизма через изучение крестьянства Русского Севера. В предисловии автор подчеркивает, что тема исследования носит для него во многом личностный характер, ибо его предки были теми людьми, в общении с которыми он сталкивался со многими из тех представлений, которые впоследствии сформировались в сознании ученого-историка как «специфические черты крестьянской ментальности (с. 9).

     Вмешиваясь в спор отечественных «тоталитаристов» и «ревизионистов», Н.Г. Кедров приходит к мысли о необходимости поиска новой методологической основы. Автор считает, что приверженцы тоталитарной модели видят в 1930-е гг. лишь тоталитарное государство, «основным способом действий которого выступали репрессии и нагнетание страха» (с. 22). В свою очередь, «ревизионисты», по его мнению, уверены, что сталинский режим соответствовал задачам модернизации страны и становления индустриального общества. К тому же в силу слабости центральной власти она оказалась способна лишь слабо откликаться на различные движения внутри общества, делегируя значительные полномочия на места. В этом сторонники данной концепции видят причины извращений при проведении коллективизации и репрессий 1937‒1938 гг. (с. 22‒23). В результате Николай Геннадьевич в силу своего жизненного опыта и научных знаний видит выход в обращении к изучению поведения «маленького человека» в реальной ситуации того времени, социокультурной эволюции жителей села. При этом Н.Г. Кедров подчеркивает значимость для него подходов американских историков С. Коткина и Ш. Фицпатрик, а также авторов «школы советской субъективности» — политолога О.В. Хорохордина и историка С.В. Ярова. При написании монографии были использованы три основных комплекса источников: материалы политического контроля (политические сводки, информационные сообщения, докладные записки, перлюстрация), «письма во власть» (заявления, прошения, жалобы в редакции газет, органы власти, партийным и советским вождям), материалы политического следствия — при условии их источниковедческого анализа. Работа включает «Введение», четыре главы: «Возможные контексты: историография и источники», «Власть и крестьянство: характер политической коммуникации», «Образы власти в крестьянском сознании: характер политической репрезентации», «Крестьянская идентичность: характер социокультурной эволюции» — и «Заключение. Сталинизм и крестьянство: социокультурный аспект», а также библиографию и именной указатель.

     Во второй главе «Власть и крестьянство: характер политической коммуникации» сделана попытка исследовать восприятие идеологических концептов власти в массовом сознании советского крестьянства по трем линиям: принятие, отвержение и опосредованное использование на протяжении трех исторических отрезков 1930-х гг.: в период «великого перелома», в условиях т. н. сталинского «неонэпа» и в обстановке «большого террора» 1937 г. Соглашаясь с мнением большинства исследователей, что коллективизация на рубеже 1920‒1930-х гг. превратилась в новый виток Гражданской войны, автор стремится понять, как крестьянство Русского Севера воспринимало политику коллективизации и ее пропагандистское оформление. Рассматривая многочисленные официальные кампании 1929‒1930 гг., Николай Геннадьевич подчеркивает, что в агитационных материалах делался основной упор на объяснение коллективизации как, во-первых, революционный переход от мелкокапиталистических к социалистическим формам ведения хозяйства; и, во-вторых, как классовой битвы, что предполагало внедрение в массы представлений о социальном неравенстве и социальных антагонизмах.

     Самое интересное во второй главе — показ того, как крестьянская масса воспринимала официальные лозунги. Среди мотивов их принятия исследователь отмечает демонстрацию политической лояльности государству; эгалитарный мотив, понимавшийся нередко как перераспределение имущества; низовой энтузиазм, также имевший место. «Неистовые ревнители» доходили до попыток распространить идею «социалистического переустройства» на сферу сексуальных отношений. Председатель коммуны «Первомайская» под этим лозунгом добивался близости от своих коммунарок. Председатель колхоза «Нива» поставил на собрании вопрос о некой Антоновой, предлагая наказать ее за связь с крестьянином — не членом данного колхоза.

     Новизна позиции автора здесь в том, что он не повторяет широко известных фактов о массовом сопротивлении коллективизации, а стремится вычленить «возможные стратегии» осмысления и оправдания протеста жителями села. Автор подчеркивает, что крестьяне воспринимали происходящее как «неспокойное, смутное время» при резком ухудшении экономического положения. Указывая, что уровень политической грамотности северного крестьянства до конца 1930-х гг. оставался низким и не идеализируя массовое сознание, Николай Геннадьевич отмечает, что «самостоятельное осмысление ситуации оставалось, вероятно, уделом немногих, более образованных жителей деревни». Мы заметим, что в данном случае речь идет не о формальном образовании, а о людях, склонных к самообразованию, размышлению над увиденным и прочитанным и стремящихся выстроить некую концепцию происходящего. Примером такого человека являлся житель деревни Корбаньга В.А. Тихомиров. Он, в частности, говорил: «Правительство должно дать крестьянину полную собственность на землю. <…> нужно мужика оставить в покое. <…> Или власть большевиков победит крестьянство, или крестьянство победит власть» (с. 80). К сожалению, за кадром остается его биография и судьба. В массовом же сознании в этот момент, по мнению автора, преобладали разговоры о бесхозяйственности в колхозах; слухи о приближающейся войне и неустойчивости советской власти. В церковных кругах дополнительно бытовали представления о конце света и приходе Антихриста. Одновременно существовали, противоборствовали и переплетались темы классовой розни, крестьянской солидарности и противостояния миру города.

     По мере победы власти над крестьянством, хотя и сопровождавшейся некоторыми уступками (разрешение приусадебных участков и личного скота и т. п.), к середине 1930-х гг. крестьянство Русского Севера, по наблюдению Н.Г. Кедрова, все более усваивало официальные пропагандистские концепты. Сельские активисты, местные руководители, ударники, последние единоличники; родственники высланных; лишившиеся имущества в ходе коллективизации — все они вынуждены были оглядываться на власть и в своих обращениях к ней использовать официальную риторику в своих интересах. Например, анализируя ситуацию с принятием т. н. «Сталинской Конституции» и выборами в Верховный Совет СССР в декабре 1937 г., автор делает следующий вывод: «В целом официозная модель восприятия конституционного концепта напоминает игру в символические подарки: власть обещала народу демократию и свободы, благодарный народ брался выполнить свои обязательства перед государством» (с. 115). И тут же показывает, что верующие в данной ситуации использовали пропагандистские штампы в своих целях, добиваясь открытия церквей и права выбора в Советы представителей духовенства. Одновременно в обстановке «большого террора» внутренние конфликты, всегда присущие деревенской жизни, все чаще стали приобретать политическую окраску, «личный враг становился «врагом народа». В конечном счете, Николай Геннадьевич формулирует принципиальный вывод: «Власть смогла навязать крестьянству свое видение происходящих в стране событий, <…> смогла заставить даже своих недоброжелателей и противников <…> говорить на своем политическом сленге», ставя индивида перед выбором: «либо принять иллюзорный мир, рисуемый пропагандой, либо стать изгоем в сложившемся социальном организме». В результате «крестьянин <…> включал себя в мир пропагандистской реальности, <…> становился соучастником политических акций власти. <…> Самостоятельность критических оценок <…> практически полностью исчезает к концу десятилетия» (с. 126‒127).

     В третьей главе «Образы власти в крестьянском сознании: характер политической репрезентации» автор, предварив свой анализ кратким, но содержательным изложением основных точек зрения на сущность политической культуры российского крестьянства (наивный монархизм, культ вождей, республиканская парадигма и т. д.), стремится обосновать собственную позицию. Он, прежде всего, предлагает рассматривать образ власти как совокупность крестьянских репрезентаций, выделив три их уровня. Первый — уровень формальной репрезентации — то, что зафиксировано в источниках (например, обращениях во власть). Второй — прагматика репрезентации — связан с теми целями, которые ставил перед собой индивид в данном акте. Третий уровень — надпрагматический — заключает в себе те представления индивида, которые не были им высказаны, но о наличии которых можно предполагать.

     Следует отметить также добротное источниковедческое рассмотрение источников. Анализируя обращения к политическим лидерам, Николай Геннадьевич указывает на принципиальную разницу между личными обращениями «во власть» и данными из политических сводок и содержанием крестьянского фольклора. Если для писем характерна мысль о непогрешимости «вождя», то другие источники показывают, что в большинстве случаев это был лишь необходимый конформистский прием, опровергая тем самым миф о реальной вере крестьян в данный постулат (с. 141, 146). Следует вывод, что в 1930-е гг. не приходится говорить о «наивном монархизме» селян Русского Севера. Наоборот власть «видится исключительно лживой силой» (с. 150). Но при этом автор, придерживаясь позиций историзма, не впадает и в другую крайность, а подчеркивает, что «оценка крестьянами высшей власти <…> на основе деревенских слухов и фольклора также неполна» (с. 153). В итоге он приходит к выводу, что его герои строили отношения с властью по формуле: «государство ничего не может дать, государство может лишь меньше взять», рассматривая вождей как «своеобразную апелляционную инстанцию» (с. 157).

     Если говорить об отношении крестьян к местной власти, то Н.Г. Кедров здесь также рисует многоцветную картину, в которой есть и жалобы на пьянство местных работников, на присвоение чужого имущества, на злоупотребление властью, но и жалость, и сочувствие к государственным служащим, вынужденным проводить в жизнь решения высшей власти.

     В итоге автор приходит к выводу о существовании двух моделей формальной репрезентации центральной власти и лидеров государства у сельского населения данного региона. Согласно первой, Сталин и центральная власть пользовались высочайшим авторитетом у жителей села. В другой модели «эта власть ненавидима и презираема крестьянами». Новизна позиции Н.Г. Кедрова в его утверждении, что обе эти модели «могли вполне мирно уживаться в воззрениях одного человека» (с. 196), а граница между ними проходила не в сознании людей, а зависела от конкретной ситуации, «в которой находился индивид» (с. 197). Другое важное заявление — что власть крестьяне оценивали в категориях «силы или слабости», а не в привычных для историков формах политического строя. Олицетворением власти являлись не институты, а персональные лидеры (с. 198).

     Четвертая глава «Крестьянская идентичность: характер социокультурной эволюции» столь же интересна наблюдениями и размышлениями автора. Он стремится ответить на поставленный им самим вопрос: «продолжало ли российское крестьянство в 1930-е гг. оставаться крестьянством в узком смысле этого слова, т. е. сохраняло ли оно сословные в своей основе характеристики корпоративного сознания»? К маркерам социальной идентичности крестьянства Николай Геннадьевич относит понятие «крестьянин», антагонизм по отношению к городскому населению, труд на земле, стремление к свободе хозяйственной деятельности; разделение на «бедняков», «середняков», «зажиточных» и «кулаков». При этом на рубеже 1920–30-х гг. и позже, как отмечает автор, «от грамотного использования этих социальных “бирок” порой зависели жизнь и благополучие рядового сельчанина. В период становления колхозной системы важными маркерами идентичности становятся категории “колхозников” и “единоличников”. «Ценой политической лояльности стал отказ от свободы хозяйствования» (с. 220). Одновременно слово «кулак» превращается в политический жупел, зато появляются реальные типы «сталинского ударника», стремящегося к обособлению от остальных жителей деревни, и группа руководителей колхозов. Все это рождало конфликт ценностей в массовом сознании жителей деревни, требовало их осмысления.

 С этим связано и отношение к политическим ценностям. По мнению автора, оторванность крестьян от политической жизни, малообразованность, инертность мышления обусловливали отсутствие интереса к абстрактным политическим понятиям, партийным программам и т. п. Вместе с тем, постоянные кампании, инициированные властью, по борьбе с «кулаками», «вредителями», «врагами народа» также давали свои результаты, меняя людей не в лучшую сторону.

     В конечном счете, автор подчеркивает, что в 1930-е гг. «власть ставила крестьянина в ситуацию сложного психологического выбора», стремясь получить приемлемый для себя ответ. Причем делать этот выбор приходилось в процессе повседневной жизни. В результате распадались нормы крестьянской идентичности, переставал быть ценностью сельский образ жизни. Социальный протест в 1930-е гг. был вытеснен из общественной в сферу частной жизни деревни. Унаследованный от имперской эпохи стереотип подданного продолжал существовать. Система отношений сталинского государства с крестьянством, способствуя обновлению социальной структуры села, создавая механизмы социальной мобильности, придавала известную стабильность политическому режиму. «Однако оно таило в себе изрядную долю будущих противоречий» (с. 256).

     Необходимо отметить не просто хороший в целом литературный язык автора, но умение прибегать к яркой образности, позволяющей лучше понять образы времени и задачи, которые он перед собой ставит. Вот несколько примеров: «Целью настоящей главы является попытка <…> увидеть сквозь “одежды” крестьянской прагматики некие сущностные представления крестьянства о власти» (с. 136); «мы должны отдать должное системе советского политического контроля, готовой фиксировать все вплоть до “шелеста тараканов”, если бы те вдруг додумались поболтать между собой о Сталине» (с. 153); «государственная власть мыслилась крестьянами как застывшая в своем историческом движении, словно ледяные озера дантова ада» (с. 199); «Со времен Николая I о могуществе российского Левиафана было принято судить по состоянию нижних конечностей. К 1930-м годам колосс, разумеется, приобулся, однако обувкой этой оказались старые и порядком изношенные крестьянские лапти».

     Практически любая рецензия не должна обходиться без замечаний. Я могу говорить лишь об отдельных шероховатостях. Говоря о переписке колхозников-ударников с властью, инициированной последней, автор не касается вопроса, кто же был авторами текстов от имени ударников (с. 100). Понятно, что эти письма не были делом самих передовиков. Недостаточность сведений об отношении крестьянства к местной власти в политических сводках (с. 159), видимо, можно было восполнить данными перлюстрации. Остается непонятным, почему сельчанин Г.М. Беляев с жалобой на исключение из колхоза в 1933 г. обратился в Реввоенсовет СССР (с. 180)? Мог ли советский служащий в 1935 г. выступать на собрании «батрачества» (с. 194)?

     В целом же, по нашему мнению, книга Н.Г. Кедрова стала важной вехой в изучении не только крестьянства Русского Севера, но и социально-политической системы сталинизма. Ее главное достоинство не столько в сообщении нового фактического материала, сколько в нестереотипном его осмыслении, постановке важных вопросов и предложенных ответах на них. Уверен, что монография будет замечена всеми учеными, кто занимается различными аспектами советской истории, особенно 1930-х гг. Пожелаем автору книги, чтобы за ней последовали новые труды, дополняющие, развивающие ее положения.

 

 

 

 

 

313