Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Кацва Л.А. Древняя Русь в современных школьных учебниках

Кацва Л.А. Древняя Русь в современных школьных учебниках // Историческая Экспертиза. № 1. 2-16. С. 50-81.

 

В августе[1] 2015 г. вышли из печати новые учебники истории России для средней школы, подготовленные в соответствии с принятым Историко­культурным стандартом (ИКС), подготовленным в 2013 г., и победившие на проведенном весной 2015 г. конкурсе. Победу одержали линейки учебников, подготовленные издательствами «Дрофа», «Просвещение» и «Русское слово». Именно по этим учебникам отныне предстоит учиться российским школьникам. Для 6-­го класса предназначены учебники, излагающие историю Руси с древнейших времен до конца XV в.: И.Л. Андреев, И.Н. Федоров, изд­-во «Дрофа»; Н.М. Арсентьев, А.А. Данилов, П.С. Стефанович, А.Я. Токарева, изд­-во «Просвещение», ч. 1 и 2; Е.В. Пчелов, П.В. Лукин, изд-­во «Русское слово».Что же представляют собой предназначенные для шестиклассников учебники с методической и исторической точки зрения?

Во всех учебниках есть вопросы и задания после параграфов и внутри параграфов, а также вопросы по работе с источниками. Все учебники используют методический прием выделения главного вопроса перед параграфом, но реализуют его по­разному. В учебниках «Дрофы» школьникам после изучения параграфа предлагаются три готовых варианта ответа, из которых следует выбрать один. В учебниках «Просвещения» варианты ответов на главный вопрос не даются, школьники должны сформулировать их самостоятельно, а затем свериться с разделом «Подведем итоги», чтобы выяснить, правильный ли ответ дали. Наиболее традиционен методически учебник «Русского слова». Хотя ведущий вопрос перед параграфом выделяется и здесь, но ответы на него не приводятся. Вопросы, вынесенные вперед, отличаются от обычных вопросов после параграфа большей обобщенностью и расплывчатостью («Как шло переселение?», «Как жили восточные славяне?» «Как складывались отношения русских земель со степняками-половцами?», «Что представляло собой средневековое Литовское государство?»). Подобные формулировки допускают ответы: «Переселение шло успешно, быстро, медленно, славяне жили замечательно», и т. п. В таком виде «главный вопрос» параграфа на практике бесполезен.

Следует, однако, заметить, что сам прием выделения одного главного вопроса методически крайне спорен, так как, с одной стороны, активизирует познавательную деятельность учащихся на уроке, но, с другой стороны, «сужает взгляд», вынуждая сосредоточиться только на одной проблеме, игнорируя другие, которые могут возникнуть по ходу урока. С этой точки зрения расплывчатость вопросов в учебниках «Русского слова» может рассматриваться как наименьшее зло. Учителю и ученику такие вопросы ничем не помогут, но хотя бы и не помешают.

А вот предложение выбрать один из трех готовых вариантов ответа на «главный вопрос», как это делается в учебнике «Дрофы», следует признать, несомненно, вредным, так как это приучает школьников не к обдумыванию и самостоятельному формулированию выводов, а к угадыванию того, какой ответ желают получить авторы учебника и учитель. Если при проведении контрольных срезов знаний, промежуточной или итоговой аттестации выбор готовых вариантов ответов допустим, то в процессе обучения он непригоден, так как отрицательно сказывается на формировании мыслительных умений и навыков устной и письменной речи.

К тому же предложенные варианты ответов в учебнике «Дрофы» очень часто крайне неудачны. Так, на с. 59 приведен вопрос: «Какие политические и духовные основы Древнерусского государства укрепили его внутреннее и внешнее положение, сделали его частью Европы?» Авторы, по­видимому, рассчитывают на выбор ответа «В»: «Принятие христианства и поступательное государственное строительство, опора правящей династии на достижения славянского общества сделали Древнюю Русь частью Европы». Для ученика 6-­го класса «поступательное государственное строительство» — бессмысленный набор многозначительных слов, которые он способен лишь зазубрить, но не понять. Но и взрослому, боюсь, не понять, какие именно «достижения славянского общества» позволили ему стать частью Европы.

«Главный вопрос» на с. 48 заставляет школьников действовать в рамках совершенно антиисторичного противопоставления: «Первые русские князья были завоевателями или хозяевами русской земли?» Предложены три варианта ответа: «А) Киевские князья занимались прежде всего торговлей, политическими вопросами они интересовались только в связи с хозяйственной деятельностью; Б) Династия Рюриковичей полностью подчинила славян и держала их в положении рабов; и В) Первые русские князья создали государство, опираясь на достижения славян, при этом они были больше завоевателями и торговцами, чем хозяевами и защитниками Русской земли». Во-­первых, непонятно, при чем здесь «достижения славян». Во-­вторых, вкладывается произвольный и спорный смысл в термин «хозяева». В­-третьих, ни один из этих вариантов не отвечает прямо на поставленный вопрос. В­-четвертых, и это главное, при таком наборе ответов ученику просто не предоставляется возможность выбрать вариант «князья были хозяевами и защитниками». Поэтому постановка вопроса оказывается абсолютно бессмысленной. К сожалению, подобных примеров в учебнике довольно много, варианты ответа практически всегда многословны, слишком сложны для школьников и не отвечают прямо на поставленные вопросы. Особого разговора заслуживает «главный вопрос» к § 23. Он гласит: «Военно­политическое могущество или духовный авторитет сделали Москву единственным лидером государственного объединения и борьбы за национальную независимость?» Не говоря уже о невозможности подобного противопоставления, ни о какой национальной независимости в XIV в. говорить не приходится, этот термин просто неприменим к той эпохе. Хотя в первом варианте «историко­культурного стандарта» и присутствовало странное выражение «Иван Калита — общенациональный лидер», в окончательный вариант оно всё же не вошло.

Во всех учебниках имеется рубрика «Работа с источниками» или «Изучаем документы». Правда, в учебнике «Просвещения» фрагмент «Повести временных лет», рассказывающий о князе Святославе, почему­то выпал из этой рубрики. Зато в рубрику «изучаем документы» попали тексты историков: Н.И. Костомарова о правлении Ярослава Мудрого, А. В. Терещенко о древнерусском пире. Что же касается учебника «Дрофы», то здесь в рубрике «Работа с источниками» приведены 14 текстов из научной или научно­популярной литературы, 11 текстов, являющихся переводом или, скорее, пересказом источников, а также несколько текстов неясного происхождения («из арабских источников», «по материалам сайта biblioteka.ru», «Легенда о граде Китеже»). Смешение научных и научно­популярных текстов с текстами источников в одной рубрике недопустимо, так как дезориентирует учащихся, не позволяя им понять специфику исторического источника как явления.

Методическая система учебника — далеко не только вопросы, задания и фрагменты источников. Основой методической системы является сам учебный текст. К сожалению, во всех трех учебниках он вызывает серьезные замечания. Прежде всего, учебникам присуща беглость. Конечно, и объем, и познавательные возможности учеников 6-­го класса не позволяют подробно останавливаться на многих вопросах. Но текст должен носить объясняющий характер. В определенных случаях объяснение можно (и даже необходимо) заменить вопросом. Но вопрос можно ставить тогда, когда основа для ответа имеется, пусть и в неявной форме, в предшествующем тексте учебника, либо когда ответ может быть дан на основании межкурсовых или межпредметных связей. К сожалению, в рецензируемых учебниках немало случаев, когда нет ни объяснения, ни вопросов. В подобной ситуации, особенно если учитель не пожелает или не сможет компенсировать эти лакуны в ходе работы на уроке, дети будут обречены на бессмысленное зазубривание. А именно оно (а отнюдь не чтение лишней страницы) и создает перегрузку учащихся, о которой так много говорят в последние годы в педагогической литературе и публицистике.

Еще более досадно, что в текстах учебников встречаются небрежные формулировки, устаревшие сведения, а то и прямые ошибки.

 

При рассмотрении темы «Восточные славяне» между тремя учебниками возникает противоречие. Так, в учебнике «Русского слова» говорится: «Где именно и когда появились славяне, точно неизвестно. Примерно в середине I тысячелетия славяне жили… между реками Одером и Днепром, а оттуда постепенно расселялись на юг, запад, восток и север» (с. 25). В учебнике «Просвещения» указано время распада балто­славянского единства: «Примерно в V в. до н.э. эти (балтославянские. — Л. К.) племена разделились на балтов и славян. Славяне освоили территорию от Днепра на востоке до Одера на западе» (с. 26). Такое же утверждение содержит и учебник «Дрофы»: «Приблизительно в середине I тыс. до н.э. балто­славяне распались на балтские и славянские племена» (с. 21). Однако древнейшая чисто славянская археологическая культура — Пражская, относящаяся к VI в. н.э. Именно к середине I тыс. н.э., а отнюдь не к I тыс. до н.э. относит распад балто­славянского единства В.Я. Петрухин. Таким образом, два из трех учебников мимоходом удревняют историю славян на тысячу лет, делая их современниками Александра Македонского и даже греко­персидских войн (V в. до н.э.), что является грубой фальсификацией истории. Конечно, возможно, мы имеем дело с элементарными опечатками. Но как может опечатка такого рода попасть в федеральный учебник, прошедший, казалось бы, все возможные экспертизы?

На этом фоне размещение славянских племен, фактически уже в момент их появления, на Днепре, без всяких упоминаний об их миграции в Восточную Европу кажется уже несущественным. Однако в учебнике «Дрофы» сообщается, что «приблизительно на рубеже IX–Х вв. славяне разделились на три большие группы. Западные, продвигаясь вслед за германскими племенами, достигли рек Эльбы, Майна и Дуная. Южные заселили значительную часть балканского полуострова. И только восточные остались на территориях, занятых славянами еще на начальном этапе освоения европейских земель» (с. 27). Получается, что на территории Чехии славяне появляются позднее, чем на Днепре, в IX–X вв., что противоречит данным об упомянутой выше Пражской археологической культуре. Таким образом, учебник в чуть замаскированной форме предлагает учащимся теорию славянской автохтонности в Восточной Европе. Между тем в науке преобладает мнение о том, что древнейшая славянская прародина располагалась в верховьях Дуная, Одера и Вислы, а в Восточной Европе славяне появляются в результате миграции, не ранее VI, а то и VII в. В учебнике «Русского слова» сообщается лишь, что «славяне были очень воинственны и часто вторгались в пределы Византии» (с. 25). Здесь напрашивается вопрос о причинах такой воинственности, позволяющий обсудить со школьниками особенности быта и общественного устройства варварских народов, сопоставить славян с германцами. Однако авторы такого вопроса не ставят.

Учебник «Просвещения» никакой воинственности за славянами не замечает вовсе, хотя и называет их «храбрыми воинами». Напротив, «славяне отличались добродушием и гостеприимством» (с. 31), зато считает необходимым отметить, что «многие славяне отличались высоким ростом, крепким телосложением, обладали незаурядной физической силой и необыкновенной выносливостью» (с. 30). Наверное, это действительно так, но едва ли это в меньшей степени относится к скандинавам или другим народам. Однако говорится только о славянах. Достигаемый подобным образом воспитательный эффект, мягко говоря, сомнителен, а с образовательной точки зрения этот фрагмент просто лишен смысла.

Учебник «Дрофы» воздерживается от обсуждения внешности и нравов славян, зато сообщает школьникам: «В 795–796 гг. государство аваров было разгромлено франками… После этого славяне стали самостоятельным народом, осознавшим свое положение в мире» (с. 24). Более того, это рассуждение еще закрепляется вопросом: «Что сделало славян народом, осознавшим свое место среди других народов?» Каким, однако, серьезным геополитическим размышлениям предавались племена, лишь переходящие от родовой к соседской общине! А на с. 29, где речь идет о VIII в., школьникам задается вопрос: «Что заставляло восточных славян стремиться к единству?» Но в ту эпоху никакого стремления восточно-славянских племен к единству не наблюдалось.

В учебниках «Просвещения» и «Русского слова» сообщается о расселении славян рядом с угро-­финскими племенами. Оба учебника отмечают мирный характер этого расселения: «Проникновение славян на земли финнов и балтов происходило в основном мирным путем» («Русское слово», с. 26), «Продвижение славян по бескрайним просторам Восточной Европы и их освоение носили в основном характер мирной колонизации» («Просвещение», с. 32). Однако ни в том, ни в другом учебнике не объясняется, почему продвижение славян представляло собой мирную колонизацию, а не завоевание. Не задается школьникам и соответствующий вопрос. Таким образом, дети неизбежно вынуждены связать такой характер продвижения славян на новые земли с их миролюбивым характером. Для учебника «Просвещения» это выглядит даже логичным, а вот в учебнике «Русского слова» возникает противоречие, поскольку ранее отмечалась воинственность славян. Истинная же причина — низкая плотность населения и обилие незанятой земли в Восточной Европе — при таком изложении останется абсолютно непонятной школьникам. Учебник «Дрофы», следуя теории автохтонности славян в Восточной Европе, вообще не упоминает об их расселении по соседству с угро­финскими племенами.

Рассказывая о занятиях восточных славян, все три учебника отмечают, что главным занятием являлось земледелие. В учебниках «Просвещения» и «Русского слова» названы две основные системы земледелия: подсечно­огневая и переложная. Учебник «Дрофы» этих терминов школьникам не сообщает, хотя и указывает, что «через каждые 4–5 лет приходилось расчищать под пашню новые лесные участки» (с. 32). Любопытно, как выглядит подсечно­огневая система в учебниках «Русского слова» и «Просвещения». «Подрубали деревья, оставляя их сохнуть на корню, и ждали следующего лета. Затем деревья выкорчевывали, сжигали, удобряли золой землю и рыхлили почву» («Русское слово», с. 28). «Прежде чем пахать землю, необходимо было вырубить деревья. Оставшиеся на поле пни сжигали, золой удобряя почву» («Просвещение», с. 27). На самом же деле деревья не вырубали и не выкорчевывали, а подрубали и сжигали на корню. Корчевать же приходилось не деревья, а именно пни. К тому же, если в учебнике «Русского слова» справедливо указывается, что землю с золой рыхлили, то в учебнике «Просвещения» подсечно­огневая система ошибочно включает пахоту. В учебнике «Просвещения» указывается, что «со временем всё чаще стали применять новые системы земледелия — двуполье и трехполье» (с. 30), а в учебнике «Русского слова» говорится, что «позднее распространилось пашенное земледелие: почву распахивали, а часть поля оставляли незасеянным до следующего сезона» (с. 28). Однако не указываются ни причины этого перехода, ни столетия, когда он совершился в тех или иных регионах.

Все учебники рассказывают о славянском язычестве. Правда, набор богов в учебниках совпадает не полностью. В учебнике «Русского слова» говорится, что «главным богом восточных славян считался Перун» (с. 30). Между тем, большинство исследователей сходится на том, что у славян, в отличие, скажем, от скандинавов, еще не произошло выделения главного бога. Эти особенности славянского язычества важны для понимания религиозной реформы Владимира. Утверждение, что Перун являлся «главным богом» не только воинов, дружинников, а славян в целом еще в догосударственную эпоху, такому пониманию очевидным образом препятствует.

Характер славянской общины в докняжескую эпоху рассматривается только в учебнике «Просвещения»: «По мере расселения славян на обширных пространствах родовые связи стали распадаться. Родовую общину сменила соседская (территориальная) — вервь» (с. 32). Вероятно, правильнее было бы отметить переходный характер общины в ту эпоху, но во всяком случае упомянуть об общине необходимо прежде, чем переходить к истории возникновения государства.

Все учебники упоминают о Кие, Щеке и Хориве, причем указывают на легендарность сведений о них. Учебники «Просвещения» (с. 32) и «Русского слова» (с. 38) этим и ограничиваются. В учебнике «Дрофы» (с. 40) говорится, что «братьев принято считать представителями местной полянской знати». Это утверждение не вполне обоснованно, поскольку так считают далеко не все. Правда, упоминается и гипотеза об их хазарском происхождении, но ничего не говорится о возможности вымышленности этих персонажей, например о гипотезе, согласно которой эти имена появились для объяснения местных топонимов.

Во всех учебниках рассматривается легенда о призвании варягов. Во всех учебниках говорится о том, что призвание это могло быть следствием междоусобных войн. Отрадно, что ни один учебник не становится на односторонне антинорманистскую точку зрения и не отрицает участия варягов в создании Древнерусского государства.

В учебнике «Дрофы» вообще не заостряется внимание на происхождении слова «Русь», два других учебника останавливаются на этой проблеме, отмечая существование различных версий («Просвещение», с. 37; «Русское слово», с. 38). Наиболее подробно данный вопрос рассмотрен в учебнике «Русского слова». На норманнской теории, возникшей на основе варяжской легенды, на спорах норманистов и антинорманистов наиболее подробно останавливается учебник «Просвещения» (с. 38). В нём предложены задания: «1) Выскажите свое мнение по поводу спора норманистов и антинорманистов. Приведите аргументы в защиту того мнения, которое вы считаете более убедительным, 2) Используя интернет и дополнительную литературу, найдите и запишите в тетради основные версии по вопросу о происхождении слова “русь”» (с. 39). Представляется, что эти задания не учитывают возрастных познавательных возможностей и являются чрезмерно сложными не только для 6-­го класса, но и для старших школьников. Что же касается второго из этих заданий, то оно чревато обращением школьников не к нейтральным ресурсам типа «Википедии», но к различным любительским форумам, где подобные вопросы обсуждаются с далеко не научной эмоциональностью.

В учебнике «Русского слова» сообщается о том, что государство, сложившееся у восточных славян, оказалось «похоже на государства, сформировавшиеся у славян западных: Польшу и Чехию. Там тоже, как и на Руси, с самого начала очень большую роль играла государственная власть: правители­князья, передававшие власть по наследству, и служившая им знать» (с. 34). Схожестью устройства государства Русь с устройством Польши и Чехии, а не скандинавских государств учебник обосновывает утверждение о том, что «варяги не сыграли в образовании государства первостепенной роли» (с. 37). Однако данные аргументы во многом «бьют мимо цели», поскольку школьники не имеют представления о том, чем устройство Польши и Чехии отличалось от устройства германских государств.

История внутренней жизни Древнерусского государства при первых князьях излагается в учебниках очень кратко и бегло. Цель поездки князя на полюдье сводится к самому сбору дани, а о том, что таким образом данникам регулярно демонстрировалась мощь княжеского войска, не сообщается. При этом в учебнике «Дрофы» рассказ о полюдье и походах Игоря на Константинополь почему­то оказывается в разделе «Первые законы Древнерусского государства», хотя о законах там не говорится ни слова. (с. 43–44).

В учебнике «Просвещения» настораживает определение государства: «Государством называется объединение людей, которые живут на определенной территории и признают высший авторитет центральной власти. Такую власть называют законной» (с. 40). Представляется, что это крайне идеализированное представление о государстве, из которого начисто исчезло представление о государственном насилии.

Все учебники останавливаются на отношениях Руси с Византией, прежде всего на походах русских князей. Однако излагаются эти вопросы большей частью поверхностно. Причина походов кратко указывается только в учебнике «Просвещения»: «Византийские города и провинции <…> привлекали руссов и как желанная военная добыча» (с. 42). Учебник «Русского слова» утверждает: «Русь стала сильной державой, и Олег решил напасть на Византию» (с. 43). Чрезвычайно сомнительно, что к Киевской Руси начала Х в. применимо понятие «держава». Более того, подобное утверждение препятствует школьникам осознать, что отношения славян и Византии походили на отношения варваров III–V вв. с Римской империей.

В учебнике «Дрофы» просто упоминается, что Олег в 907 г. совершил поход на Константинополь, в результате чего были заключены выгодные для Руси договоры 907 и 911 гг. (с. 42). В чём выгода этих соглашений — остается неизвестным. В учебниках «Русского слова» (с. 43–44) и «Просвещения» (с. 42) почти одними и теми же словами сообщается о походе Олега, о вытащенных на берег ладьях и о прибитом к воротам в знак победы щите Олега. Между тем историки давно указывают на то, что прибитый к воротам щит — знак не победы, а примирения.

Зато о договоре, заключенном Олегом с византийцами, учебник «Дрофы» сообщает только, что он был выгоден Руси, а учебник «Просвещения» и вовсе ограничивается тем, что Византия уплатила большую дань. Таким образом, наиболее важный материал, позволяющий организовать работу с классом по таким вопросам, как защита княжеской властью интересов русских купцов, наличие на Руси рабства, характер взаимоотношений Византии с соседними варварскими государствами, в двух учебниках из трех полностью обойден. Лишь в учебнике «Русского слова» приводится отрывок из ПВЛ, посвященный договору Олега с Византией в 907 г. и снабженный двумя вопросами: «1. Объяс­ните, почему византийцы платили русским князьям дань? 2. О каких отношениях между Русью и Византией, помимо военных столкновений, говорится в тексте? Кто был в них заинтересован?» Однако расположен этот фрагмент источника почему­то после рассказа о походах Святослава, а приведенные вопросы чрезмерно примитивны.

Еще больше не повезло договору 944 г., о котором во всех трех учебниках сообщается только, что он был заключен вскоре после неудачного похода 941 г. Поход же 944 г. и вовсе не упомянут ни в одном учебнике.

Все учебники сообщают о восстании древлян и гибели князя Игоря. Правда, при этом учебник «Русского слова» драматизирует ситуацию: «Древляне перестали подчиняться Киеву. Единство Руси оказалось под угрозой» (с. 47). Едва ли применительно к середине Х в. допустимо рассуждать о «единстве Руси», поскольку само это государство еще представляло собой скорее союз племенных союзов под властью киевского князя. К тому же, как известно, древлянский князь Мал предлагал вдове Игоря выйти за него замуж, тем самым скрепив полянско­древлянский союз. Любопытно, что из всех трех учебников упоминает об этом предложении только тот, который видит в восстании древлян «угрозу единству Руси». Похоже, авторы просто не замечают этого противоречия.

Все учебники предпочли проигнорировать красочное летописное предание о мести Ольги, ограничившись словами о том, что месть эта была жестокой. Вероятно, это объясняется экономией места в учебниках или нежеланием травмировать школьников кровавыми подробностями. Но, откровенно говоря, легенды о «трех голубях и трех воробьях с дыма» немного жаль. Да и возможности порассуждать с детьми о взглядах летописца на кровную месть — тоже.

Все три учебника сообщают о введении Ольгой уроков и погостов. При этом учебник «Просвещения» ограничивается указанием на то, что был изменен порядок сбора дани (с. 43). Учебник «Русского слова» указывает на принципиальный характер нововведений: «Это было важное изменение. Дань превращалась в четко определенную подать, а погосты становились опорными пунктами, через которые киевские князья управляли подвластной им территорией» (с. 47). Наконец, учебник «Дрофы» считает установленные Ольгой размеры сбора дани законами: «Так впервые появились законы, регулирующие отношения между государством и его подданными» (с. 44). Едва ли, однако, можно считать фиксированные размеры налогообложения законами.

Все три учебника описывают походы князя Святослава. Правда, в учебнике «Дрофы» при этом допущена досадная фактическая ошибка: «В 968 г. Святослав договорился с византийским императором Иоанном Цимисхием о совместной борьбе против Первого Болгарского царства» (с. 44). Иаонн Цимисхий стал императором в 969 г., а приглашал дружину Святослава в Болгарию его предшественник император Никифор Фока. Сменой императора отчасти объясняется дальнейшее превращение русско­болгарской войны в русско­византийскую.

Важнее, однако, иное. Ни один учебник не дает школьникам оснований, чтобы задуматься о смысле и значении походов Святослава. Так, в учебнике «Русского слова» утверждается, что после разгрома Святославом Хазарского каганата «путь по Волге был для руссов свободен» (с. 49), а учебник «Дрофы» сообщает, что князь «поставил под контроль торговый путь “из варяг в хазары”» (с. 44). Между тем в результате разгрома хазарского каганата пала преграда на пути печенежских орд, которые с этих пор стали господствовать в приволжских и южнорусских степях. И если при господстве хазар купцы, отправлявшиеся по Волге к берегам Каспийского моря, вынуждены были платить пошлины, то теперь они рисковали полностью лишиться своего товара. Надо отметить, что учебники «Русского слова» (с. 49) и «Дрофы» (с. 45) отмечают усиление печенегов после разгрома хазар, но при этом не замечают, что при господстве печенегов свободный путь по Волге для русов — мягко говоря, преувеличение.

Причины дунайского похода Святослава учебники «Русского слова» и «Просвещения» просто не рассматривают, а учебник «Дрофы» отмечает: «Еще больше интересовала Святослава река Дунай — торговый путь, ведущий в сердце Европы» (с. 44). То, что Святослав отправился на Дунай в качестве византийского наемника, ни из одного учебника понять невозможно. Учебник «Русского слова» (с. 49) и «Дрофы» о русско­болгарской войне лишь упоминают как о незначительном эпизоде, а учебник «Просвещения» указывает, что Святослав хотел перенести на берега Дуная центр своего государства (с. 46), однако не объясняет, чем это было вызвано, и не задает в связи с этим никаких вопросов. А вопросы напрашиваются, поскольку Святослав здесь выглядит типичным викингом, ищущим, где лучше. Учебник «Русского слова» не сообщает и о недовольстве киевлян и Ольги, укорявших Святослава в том, что он оставил Киев без защиты; учебники «Просвещения» и «Дрофы» об этом упоминают. Правда, в учебнике «Дрофы» упреки вызваны забвением со стороны Святослава «внутренних дел государства», хотя на самом деле слова «ты княже, чужея земли ищеши и блюдеши, а своея охабив» ни с какими внутренними делами не связаны. Зато только в учебнике «Дрофы» поставлен исключительно важный вопрос: «Почему княгиня Ольга и киевская знать укоряли Святослава за его постоянные военные походы?»

Итоговый вывод в учебнике «Дрофы» гласит: «Благодаря военным походам Святослава международные позиции Руси значительно окрепли» (с. 45). Таким образом, и поставленный после текста вопрос обесценивается, теряет смысл. Не отстает и учебник «Русского слова»: «Походы Святослава принесли славу русскому оружию далеко за пределами Руси» (с. 50). Думается, куда ближе к истине был С.М. Соловьев, еще в середине позапрошлого века писавший: «Свято­слав… с своею отборною дружиною покинул Русскую землю для подвигов отдаленных, славных для него и бесполезных для родной земли».

Естественно, все учебники подробно останавливаются на принятии Русью христианства. К сожалению, причины этого важнейшего события древнерусской истории излагаются крайне упрощенно. Учебник «Дрофы» повествует, что «мудрая правительница (княгиня Ольга. — Л. К.) понимала значение христианства не только для себя лично, но для государства» (с. 46). Скажем прямо, наличие у княгини отдельных соображения о пользе крещения «для себя лично» и «для государства» вызывает большие сомнения, ибо вряд ли в сознании правительницы середины Х в. это могло разделяться. Да и вообще неизвестно, думала ли Ольга о «пользе» или просто оказалась под впечатлением от величественности христианской службы в соборе Св. Софии. Учебник «Просвещения», опираясь на неведомые науке сведения, сообщает, что «Владимир первым понял, что удержать все земли восточных славян, опираясь лишь на военную силу, нельзя. Нужна была и общая для всех вера» (с. 50). В учебнике «Дрофы» утверждается, что «поклонение древним языческим божествам не давало князю возможности стать законным правителем в глазах подданных» (с. 51). В учебнике «Русского слова» говорится, что «единобожие соответствовало единому государству с одним князем во главе» (с. 53). Эти утверждения способны вызвать лишь недоумение школьников, знающих, что языческие государства, в том числе монархические, стоявшие на куда более высоком уровне государственного развития, нежели Киевская Русь конца Х в., существовали во многих странах в течение длительного периода. Однако ни в одном учебнике детям не объясняют, что для утверждения новых представлений о прежних богах требовалось время, коего не было ввиду влияния на Русь соседних стран, в которых господствовали монотеистические религии. Не ставится вопрос и о том, почему при столкновении язычества и монотеизма последний закономерно побеждает. Объяснение этому следовало бы искать не в удобстве или неудобстве монотеизма для власти, а в логике развития религиозных представлений человечества. Опыт показывает, что школьники вполне способны в упрощенной форме усваивать подобные идеи.

В учебнике «Дрофы» легенда о выборе веры вообще не рассматривается, просто указывается, что Владимир «остановил свой выбор на греческом христианстве — православии» (с. 51), в учебнике «Просвещения» приводится совершенное невероятное объяснение: «Ведь христиане, в отличие от хазар и булгар, не посягали на славянские территории» (с. 51). О каком посягательстве на славянские территории со стороны уже разгромленного хазарского каганата могла идти речь? Вместе с тем только учебник «Просвещения» приводит отрывок летописного рассказа о выборе веры и ставит перед детьми вопрос о его достоверности.

Сравнительно подробно о выборе веры рассказывает учебник «Русского слова» (с. 53), но и тут идеологический характер предания смазан, причудливое отражение истории в этой легенде остается непонятным.

Предание о крещении Владимира подробнее всего рассмотрено в учебнике «Просвещения», но вопроса о том, какие задачи, вероятно, преследовал летописец, подчеркивая, что Владимир буквально «заставил» императоров крестить себя, не ставится.

Учебник «Просвещения» специально, хотя и довольно бегло, останавливается на последствиях и значении принятия христианства (с. 54), в учебнике «Русского слова» замечания о последствиях крещения разбросаны по всему параграфу и перемешаны с причинами принятия новой веры: «Новая вера способствовала укреплению княжеской власти, объединению различных племен в державе Рюриковичей»; «христианство приобщало Русь к высокой духовности» (с. 53), запрещало многоженство и кровавые жертвоприношения» (с. 54), «стали строиться красивые храмы и монастыри, при них создавались школы, распространялась грамотность» (с. 55). В учебнике «Дрофы» этот вопрос фактически вообще обойден.

Порядок управления, взаимоотношения князей с дружиной и городским вечем Древнерусским государством при Владимире и Ярославе наиболее подробно рассмотрены в учебнике «Дрофы» (с. 52–56). В учебнике «Просвещения» этот материал заметно короче, причем сделано несколько вызывающих вопросы утверждений. Так, сообщается: «Киевский князь правил при помощи своих сыновей, которых он отправлял в качестве наместников в крупнейшие земли (волости). Местный князь, имевший собственную дружину, обладал в своей волости большой властью, но не мог передавать ее по наследству» (с. 59). Утверждается также, что в городских центрах на вече «сходились все свободные люди». Однако в позднейшие времена даже на сельский сход являлись не все взрослые мужчины, а лишь домохозяева. Более того, в учебнике утверждается: «Князь и местная знать были вынуждены считаться с волей веча» (с. 59). Между тем, опыт Новгорода свидетельствует, что вече как раз и состояло из представителей местной знати. Видимо, в данном случае ближе к истине учебник «Дрофы», указывающий, что «решающее влияние не вече имела племенная знать» (с. 56). В учебнике «Русского слова» данные вопросы попросту обойдены.

Предание о Борисе и Глебе в учебниках излагается бегло. В учебнике «Дрофы» об усобице между сыновьями Владимира вообще сообщается после рассказа о княжении Ярослава Мудрого (с. 62). Другие учебники таких хронологических вольностей себе не позволяют. Однако в учебнике «Просвещения» не отмечено, что Борис и Глеб отказались от сопротивления и борьбы за власть со старшим братом. Точнее, об это этом коротко говорится, но лишь на с. 75, в разделе «Духовные ценности. Древнерусские подвижники и святые». Поэтому на предложенный в учебнике вопрос «Как вы думаете, почему именно Борис и Глеб стали первыми русскими святыми?» (с. 57) нельзя дать по­настоящему глубокого ответа. В учебнике «Русского слова» говорится, что Борис и Глеб «не сопротивляясь злой воле, безропотно приняли страдания» (с. 60). Но при этом авторы зачем­то посчитали нужным отметить, что «почитание страстотерпцев очень характерно именно для русской культуры», хотя мученики и страстотерпцы глубоко почитаются во всех христианских культурах.

Правление Ярослава Мудрого во всех учебниках охарактеризовано примерно одинаково. Отмечаются расширение пределов государства, победы над печенегами, династические браки, строительство Софийского собора, распространение грамотности. Учебник «Дрофы» уделяет особое внимание назначению князем митрополита Илариона без санкции константинопольского патриарха и видит в этом соперничество с Византией. Строительство Софийских соборов тоже рассматривается в этом учебнике не как подражание Византии, а как соперничество с ней (с. 60). При изложении данной темы учебник «Дрофы» изобилует высокопарными рассуждениями, уместными разве что на уроках «Основ православной культуры», но никак не в курсе истории: «Обновленный вид Киева говорил о том, что Русь принимает на себя ответственность свято хранить православную веру… Вера в то, что Руси уготована роль центра мира, ответственного за защиту всех православных христиан, не одно столетие будет сплачивать русские земли» (с. 58). По существу, официальную идеологию учебник выдает за народное сознание, причем присущее уже людям XI в.

Анализ «Русской Правды» в учебниках ведется бегло. В учебнике «Дрофы» говорится лишь о том, что в «Правде Ярослава» устанавливались наказания за преступления против личности (убийства, телесные повреждения), а в «Правде Ярославичей» — за политические преступления, за покушение на жизнь и имущество знати (с. 66). Нет терминов «Краткая Правда» и «Пространная Правда». Сведения об общине, о зависимых людях, о появлении вотчин оторваны от материала о «Русской Правде» и отнесены к другому параграфу. При этом сами категории зависимого населения интерпретированы небрежно и нечетко. На с. 73 говорится, что смердами называли крестьян. Но для свободного крестьянина­общинника существовало иное название — людин. Таким образом, утверждать, что всех крестьян именовали смердами, неверно. Вероятно, нужно как­то оговорить спорность статуса смердов. О закупах говорится, что ими становились люди, «нанявшиеся на службу или попавшие в долговую зависимость» (с. 76). Но человека, нанявшегося на службу, «Русская Правда» именует не закупом, а рядовичем. В свою очередь рядович оказывается «мелким управляющим» (с. 77). При этом указывается, что княжеским хозяйством управляли «тиуны и рядовичи». Но ведь тиун мог быть или холопом, или как раз рядовичем. Таким образом, учебник смешивает две различные классификации: должности и правовое положение. Явная ошибка допущена в учебнике в связи с понятием «вотчина». В словаре учебника возникновение вотчин отнесено к X в., в то время как в науке временем возникновения вотчин считается XI–XII в. При этом о том, что в XI в. подавляющая часть земли находилась в руках ­свободных общин, в учебнике не сообщается.

В учебнике «Просвещения» сведения о «Русской Правде» даются разрозненно. О «Правде Ярослава» говорится на с. 58, а «Правда Ярославичей» упоминается на с. 64. Общественный строй Древней Руси также изучается в отрыве от «Русской Правды». Категории зависимого населения названы (с. 72), но не сообщается о зависимости величины виры от социального статуса человека. Впрочем, и самого термина «вира» тоже нет.

Наиболее подробно изложен материал о «Русской Правде» и переходе от кровной мести к вире в учебнике «Русского слова» (с. 63). Но сам этот переход объясняется тем, что кровная месть противоречила христианским нормам. Думается, важнее несовместимость этого обычая с укреплением государства. К сожалению, в учебнике не названы категории зависимого населения и совсем обойден вниманием вопрос о верви и землевладении.

Учебники уделяют много внимания древнерусской культуре. К сожалению, в посвященных ей разделах очень много красивых, но «пустых», лишенных информативности фраз. Особенно этим грешит учебник «Дрофы». Например: «Масштабное строительство храмов и монастырей по всей Руси, их украшение, создание рукописных книг воспитали целое поколение образованных и умелых русских православных людей, достойных своих греческих учителей» (с. 84); «За первые сто лет после принятия христианства русская земля была украшена храмами и монастырями, в них были собраны книжные премудрости и христианские святыни — иконы и мозаики. Народ постепенно отвыкал от язычества и приобщался к богатствам христианского мира» (с. 85). Детям предлагается вопрос: «Почему иконописцы не ставили своих имен под созданной работой? (ответьте на примере жития иконописца Алимпия)». Между тем, о самом Алимпии сообщается только, что он обучался у греческих мастеров, принимал участие в создании мозаик Михайловского монастыря, и что последнюю икону за него, по легенде, дописал ангел (с. 84). При этом о храме Св. Софии в Киеве говорится лишь, что он был основан в 1037 г., никакие его художественные особенности не рассматриваются, ни одна из его фресок или мозаик не упоминается. Эти сведения детям предложено самостоятельно искать в интернете. Зато на основе иллюстраций предлагается сравнить храмы Св. Софии в Константинополе, Киеве, Полоцке и Новгороде с художественной и политической точки зрения.

Учебник «Просвещения» утверждает, что главным мотивом древнерусского искусства был патриотизм, призыв к объединению сил против иноземных врагов. При этом детям предлагается объяснить понятие «патриотизм» и привести несколько примеров патриотического поведения людей (с. 85). Едва ли такие рассуждения и тем более такое задание приемлемы с образовательной точки зрения. Во­первых, патриотизм в современном смысле слова был глубоко чужд средневековому сознанию, во­вторых, главным мотивом средневекового христианского искусства было, конечно, служение Богу, а отнюдь не патриотизм. Без тени сомнения учебник сообщает о том, что «письменность у славянских племен возникла еще до принятия христианства» (с. 86). К сожалению, это лишь неподтвержденное предположение, поскольку никаких доказательств существования этой письменности, ни одного памятника до настоящего времени обнаружено не было.

Справедливо указывая на высокий уровень грамотности городского населения Древней Руси, учебник «Просвещения» не забывает отметить: «Характерно, что в тот период в Западной Европе существовала почти полная всеобщая неграмотность» (с. 87). Конечно, такое самолюбование греет душу, но едва ли соответствует истине: в XI в. среди горожан Западной Европы было достаточно грамотных. Сравнивать же древнерусских горожан со всем населением Западной Европы некорректно.

«Повесть временных лет», которую наука признает плодом творчества нескольких лиц, в учебнике «Просвещения» названа сочинением Нестора (с. 87).

Усобицы, в результате которых Древнерусское государство перешло к раздробленности, в учебниках описаны достаточно бегло. Больших различий между учебниками в этом отношении нет. Во всех учебниках сначала говорится об усобицах, а затем — об общественных отношениях и культуре периода Киевской Руси. В учебнике «Просвещения» об усобицах говорится в §8, а рассказ об эпохе раздробленности начинается лишь в §12. Думается, для школы это не лучший вариант, так как усобицы следует непосредственно связывать с переходом к раздробленности. В учебнике «Дрофы» данные об усобицах смешаны с рассказом о народных восстаниях таким образом, что материал просто рассыпается (с. 63–64), выделить в нем главное оказывается очень трудно.

Причины перехода к раздробленности в учебнике «Дрофы» объясняются главным образом ослаблением внешней военной опасности из­за падения Хазарского каганата и прекращения набегов викингов (с. 92). Однако к этому времени относятся половецкие нашествия, поэтому такое объяснение недостаточно. В учебнике «Русского слова» указывается на превращение дружинников в вотчинников, но вывод звучит очень странно: «Боярские вотчины, в которых господствовало натуральное хозяйство, где всё необходимое для жизни производилось здесь же, могли уже обходиться и без единого центра» (с. 98). Главной же причиной раздробленности учебник считает стремление князей, стоявших во главе волостей, не отдавать дань в Киев. В учебнике «Просвещения» раздробленность связывается с тем, что «князья наделяли землей (вотчинами) своих старших дружинников. Основой богатства бояр становилась теперь не дань <…> а эксплуатация населения их вотчин. Это заставляло князя укреплять свое княжество, а не переходить на новый княжеский престол» (c. 101). Здесь следовало бы указать на то, что бояре не были заинтересованы в переходе в новое княжество, а это сдерживало и князей. Но всё же, видимо, данный вопрос в учебнике «Просвещения» раскрыт глубже, чем в двух других.

Зато утверждение учебника «Просвещения», что в XII в. «наиболее могущественные князья стали именовать себя великими» (с. 104), едва ли может быть принято. Великим князем именовал себя в ту эпоху, за исключением киевских князей, только владимирский князь Всеволод III. Столь же спорно и утверждение, что если старые центры (Киев, Новгород) «были заселены восточнославянскими племенами, а потом здесь возникла княжеская власть, то северо­восток осваивался по инициативе княжеской власти» (с. 110).

Рассказ о Владимиро­Суздальском княжестве в учебниках «Просвещения» и «Русского слова» предельно поверхностен. Не ставится даже вопрос о реальных причинах переноса столицы во Владимир, изложение ограничивается легендой о явлении Богородицы князю Андрею. Никак не анализируется изменение характера княжеской власти на северо­востоке по сравнению с Киевской Русью («Просвещение», с. 111–113; «Русское слово», с. 125). В учебнике «Дрофы» перенос столицы тоже не объясняется, но говорится о становлении деспотической власти, правда, это не связывается с поздним формированием вотчинного землевладения и тем, что местные дружинники получали вотчины исключительно из рук князя (с. 101–103). Совершенно излишним в учебнике «Дрофы» является подробное описание убийства Андрея Боголюбского, занимающее целую страницу, в то время как Всеволоду Большое гнездо посвящены лишь четыре строчки (с. 104).

Рассказывая о Новгородской земле, все учебники обращают внимание на неблагоприятные для земледелия природные условия и указывают на важную роль в новгородском хозяйстве ремесел, промыслов и торговли. Правда, учебник «Дрофы» утверждает «собственного зерна для густонаселенной Новгородской земли не хватало» (с. 108). На самом же деле Новгородская земля, значительную часть которой занимали тайга и тундра, была как раз малонаселенной. Густо населены были лишь ближайшие окрестности самого Новгорода и южные районы новгородчины. В учебниках «Русского слова» и «Просвещения» указаны как экспортируемые, так и импортируемые Новгородом товары, в учебнике «Дрофы» — только экспортируемые. Учебник «Русского слова» в качестве главного торгового партнера Новгорода называет Ганзу (с. 115), учебник «Просвещения» ограничивается общим указанием на немецких и датских купцов, а также Византию (с. 118), учебник «Дрофы» внешнеторговых партнеров Новгорода не указывает совсем. О существовании в Новгороде ганзейского и Готландского торговых дворов не сообщает ни один учебник.

Состав населения Новгорода наиболее подробно рассмотрен в учебнике «Просвещения». Правда, и здесь названы лишь ремесленники, купцы и бояре. Терминов «житьи люди», «меньшие люди», «черные люди» нет (с. 118). В других двух учебниках состав населения Новгорода не разбирается совсем.

Важнейшим в теме «Новгородская земля» является вопрос о системе управления. В учебнике «Просвещения» говорится: «Верховной властью в Новгороде обладало вече. Символом народовластия был вечевой колокол, удары которого оповещали о созыве веча. Народное собрание решало вопросы войны и мира, избирало должностных лиц, приглашало и изгоняло князей» (с. 119). Поскольку никаких сведений о составе веча учебник не сообщает, у школьников неизбежно сложится ощущение, что в его деятельности участвовали все взрослые новгородцы.

Учебник «Русского слова» утверждает: «Вече собиралось, как правило, на Ярославовом дворище — площади, на которой некогда находился княжеский двор, или у Софийского собора, на другом берегу реки Волхов. В вече принимали участие полноправные горожане, жители Новгорода, но главную роль в решении важных вопросов играли бояре» (с. 117). В учебнике сообщается о существовании кончанских вечей, но из­за упоминания места сбора общегородского веча всё же создается впечатление, что и в нем участвовали все «полноправные горожане». Каким образом они помещались на вечевой площади, учебник не объясняет. Правда, позже учебник уточняет: «Власть в Новгородской республике принадлежала не всему населению Новгородской земли, а только полноправным горожанам и особенно боярам» (с. 118), но кто такие «полноправные горожане» и в чем заключалась решающая роль бояр на вече, не разъясняется.

Наконец, учебник «Дрофы», отметив, что вече «обладало всей полнотой власти», продолжает: «Большое новгородское вече собиралось на Ярославовом дворе, на Торговой стороне, по призыву вечевого колокола. Предположительно, знатные новгородцы сидели на скамьях, а простые люди стояли… Могли ли все жители древнего Новгорода собраться на вечевой площади? Конечно, нет. Тут находилось от 300 до 500 человек. Это были представители крупнейших боярских фамилий» (с. 111). Создается ощущение, что авторы учебника не замечают внутренней противоречивости процитированного текста. Не вполне понятно и указание на «крупнейшие» боярские фамилии. Следует ли предполагать, что боярские семьи, не относившиеся к «крупнейшим», в вече не участвовали? Если так, то не странно ли присутствие на вече «простых новгородцев», пусть даже не сидевших, а стоявших? И всё же учебник «Дрофы» — единственный, в котором есть указание на численный состав общегородского веча Новгорода. Правда, сведений о конских и уличанских вечах в этом учебнике нет.

По утверждению учебника «Русского слова», тысяцкий представлял в новгородском управлении торгово­ремесленное население (с. 118), а по мнению учебника «Просвещения» — купцов, ремесленников и «меньших людей» (с. 120). Правда, поскольку среди категорий населения «меньшие люди» не указаны, дети неизбежно решат, что это и есть ремесленники, в то время как на самом деле «меньшими людьми» именовались мелкие и средние землевладельцы. В учебнике «Дрофы» о том, из какой среды происходил тысяцкий, не упоминается. О том, что со временем должность тысяцкого перешла в руки бояр, не сообщается ни в одном учебнике.

О роли князя в Новгороде в учебнике «Дрофы» говорится, что после 1136 г. «его функции ограничивались военными вопросами», а «со второй четверти XIII в. должность князя в Новгороде стала вообще необязательной» (с. 110). Оба эти утверждения вызывают очень большие сомнения. Новгород никогда не обходился вовсе без князя, а функции князя, как считают большинство специалистов, были куда шире, чем руководство войсками. В учебнике «Просвещения» также указывается только военная функция князя: «Князь должен был возглавить все вооруженные силы в случае войны» (с. 120), но, по крайней мере, не утверждается, что эта функция была единственной. Учебник «Русского слова» помимо военной упоминает также судебную функцию князя (с. 117).

Учебник «Просвещения» выделяет специальный параграф для рассказа об образовании монгольской империи. В учебниках «Дрофы» и «Русского слова» этот материал объединен с походами Батыя на Русь. Во всех учебниках отмечается, что после истребления племени татар их название перешло на победителей, при этом в учебниках «Просвещения» (ч. 2, с. 4) и «Русского слова» (с. 131) приводится термин «монголо-­татары».

Учебник «Дрофы» о завоеваниях монголов на востоке не рассказывает вовсе, ограничиваясь фразой «Вскоре монголам покорились народы Китая, Средней Азии, Южной Сибири, Ирана, Ближнего Востока и Закавказья» (с. 128), в учебнике «Русского слова» рассказ об этих событиях присутствует, но в очень краткой форме, причины побед монголов над такими мощными государствами, как Северный Китай и Хорезм, не рассматриваются (с. 132–133). В учебнике «Просвещения» рассказ о завоевании Китая и Хорезма несколько более подробен, но и здесь всё сведено к чисто военным преимуществам монголов: совершенному монгольскому луку, умелому маневрированию конницы (ч. 2, с. 5). Причины, связанные с внутриполитическим состоянием завоеванных монголами государств, не рассматриваются и здесь. Между тем обратить на это внимание школьников было бы полезно, так как позволило бы им осознать, что государства проигрывают войны во многом именно из­за своих внутренних проблем.

Учебник «Дрофы» лишь упоминает о битве на Калке и понесенном там поражении русско­половецкого войска (с. 128). Два других учебника рассказывают об этом сражении относительно подробно, правда, в обоих случаях вина за поражение возлагается на половцев: «Воины дрались храбро и решительно. Но половцы не выдержали натиска врага, дрогнули и неожиданно бросились бежать, смяв русские полки. Монголы перешли в наступление и наголову разбили противника» («Просвещение», ч. 2, с. 6). «В стремительном наступлении монгольская конница опрокинула половцев, которые расстроили черниговские и галицкие полки, и те обратились в бегство. В критический момент половцы предали русских и начали грабить своих бывших союзников» («Русское слово», с. 135). Думается, такие пассажи в учебнике нецелесообразны. С образовательной точки зрения — потому что очевидно, что поражение русских на Калке объясняется не тем, что половцы нарушили их боевые порядки, а их более низкой по сравнению с монголами боеспособностью и несогласованностью в действиях. С воспитательной точки зрения — потому что они способны лишь посеять рознь между школьниками славянского и тюркского происхождения.

В учебнике «Просвещения» в рассказе о битве на Калке допущена ошибка. Князь Мстислав Удалой, правивший тогда в Галиче, назван волынским князем (ч. 2, с. 6), хотя на Волыни княжил также принимавший участие в битве Даниил Романович. Последний абзац пункта 3 §15 зачем­то предваряет содержание следующего §16 (ч. 2, с. 7).

Картина Батыева нашествия в учебниках «Русского слова» и «Просвещения» изложена примерно одинаково, учебник «Дрофы» отличается значительно большей лаконичностью. Для учебников «Русского слова» и «Просвещения» характерна героизация русского сопротивления. Так, в учебнике «Русского слова» фактически без комментария излагается летописный рассказ об обороне Козельска, но ни слова не говорится о том, что город осаждал лишь один из отрядов монгольской «облавной цепи» (с. 138). Рассказывая об обороне Рязани, авторы подчеркивают, что город оборонялся «целых пять дней» (с. 136). При этом выдержавший семимесячную осаду Ургенча (столица Хорезма) в учебнике даже не упомянут. Объясняя причины отказа монголов от похода на Новгород, учебник «Просвещения» подчеркивает, что «Новгород имел мощные стены, хорошо подготовленные войска» (ч. 2, с. 15), а учебник «Русского слова» указывает, что монгольское войско было обескровлено (с. 138). Правда, оба учебника упоминают и фактор распутицы. Ни один из трех учебников не останавливается на еще одной важнейшей причине: монголы не собирались жить в лесной зоне, а потому, разгромив Северо-­Восточную Русь и обеспечив безопасность своих флангов в походе к «последнему морю», они уже добились цели, поход на Новгород не представлял для них интереса.

 

Отношения между Орденом, народами Прибалтики и Новгородом в учебниках «Просвещения» и «Русского слова» изложены традиционно: как борьба Руси и народов Прибалтике против агрессоров­крестоносцев. Учебник «Русского слова» употребляет даже выражение «шведские крестоносцы» (с. 142), а учебник «Просвещения» пишет о «шведских рыцарях» (ч. 2, с. 19). Лишь в учебнике «Дрофы» дается несколько более объективная картина, в частности рассказывается о том, что псковичи отказались участвовать в походе против ордена, который пытался предпринять в 1228 г. Ярослав Всеволодович, и даже о союзе Пскова с Орденом против Новгорода (с. 137–138). Рассказано и о Шяуляйской битве, правда, не сообщается о том, что в ней против литовцев на стороне Ордена сражались отряды из Пскова (с. 144).

В учебнике «Просвещения» утверждается, что в Невской битве шведами командовал Биргер (ч. 2, с. 21), хотя в источниках нет сведений об участии Биргера в походе на Неву, а мнение о его участии в Невской битве признано в науке устаревшим и ошибочным. Картина Невской битвы в этом учебнике представляет собой некомментированный пересказ летописного предания. Не соответствует действительности и утверждение учебника о том, что поход совершался по указу папы Григория IX. В реальности, как считает современная наука, никакого согласования действий между папством и шведами не было.

Итоги Невской битвы учебник «Просвещения» подводит следующим образом: «Русское войско одержало на Неве блестящую победу, за которую народ прозвал князя Александра Невским. Успех русских воинов на долгое время отбил у шведов желание воевать против Русской земли» (ч. 1, с. 22). Практически те же формулировки находим и в учебнике «Русского слова»: «Поражение шведов в Невской битве остановило их натиск на русские земли. Победа Александра Ярославича принесла ему славу и прозвище “Невский”». Но прозвище «Нев­ский» появилось несравнимо позднее: лишь в летописях конца XV в. и в «Степенной книге», составленной во второй половине XVI в., когда авторы стремились возвеличить предков московских государей. Что же касается «натиска на русские земли», то появление шведов на Неве представляло собой, скорее всего, обычный грабительский набег. Максимум того, на что были способны шведы — закрепиться в устье Невы.

Думается, что изложение сведений о Невской битве в учебнике «Дрофы» более соответствует масштабу сражения: «Самый прославленный защитник новгородских земель — князья Александр Ярославич, позже получивший прозвище Невский. Считается, что основанием для этого послужила победа молодого князя (Александру Ярославичу было всего 18 лет) над шведскими рыцарями, высадившимися в 1240 г. на берегу Невы, в устье Ижоры. Однако подлинную славу Александру принесла победа, одержанная над ливонскими рыцарями в сражении на Чудском озере» (с. 138).

Описание Ледового побоища в учебниках в основном традиционно. По мнению авторов «Просвещения», Александр, который «хорошо знал боевые приемы противника», перед сражением «усилил конницей свои фланги», а когда рыцари устремились вперед, «русские воины по сигналу Александра бросились справа и слева на малоповоротливую рыцарскую колонну» (ч. 2, с. 24). Учебник «Русского слова» сообщает, что «Александр Невский поставил перед своим войском лучников, которые издалека расстреливали неприятельскую конницу, и укрепил фланги» (с. 146). В авторском тексте учебника «Просвещения» ход боя не описывается, но это с лихвой компенсируется отрывком из книги А.Н. Сахарова, В.Д. Назарова, А.Н. Боханова «Подвижники России»: «Первый же удар крестоносного войска прогнул русский центр. Лучники разили первые ряды рыцарей, стаскивая их с коней, добивали уже на земле, но сзади плотным строем скакали всё новые всадники, сокрушавшие русских пешцев. Вскоре центр был прорван, пешцы рассыпались в стороны, но немецкий клин уткнулся, как и замышлял Александр, в высокий, поросший лесом и заснеженный восточный берег озера. Движение рыцарей замедлилось, смешалось, и в это время крылья русского войска обрушили всю свою конную мощь на слабо защищенные лишь пешцами фланги и тыл немецкого клина. Рыцари смешались…» Этот сугубо художественный текст преподносится школьникам почему­то в рубрике «Работа с источниками», но в настоящих источниках подобная картина не находит ни малейшего подтверждения.

Псковская летопись рассказывает о Ледовом побоище совсем кратко: «В лето 6749. Взя Александр Копории, а Немець изби. А на лето ходил Александр с Новгородцы, и бися на леду с Немци». Чуть подробнее Лаврентьевская летопись: «В лето 6750. Ходи Александр Ярославичь с Новгородци на Немци и бися с ними на Чюдъскомъ езере у Ворониа камени. И победи Александр и гони по леду 7 верст, секочи их». Лишь Новгородская первая летопись сообщает некоторые подробности о ходе сражения: «Князь Олександр и новгородци, поставиша полк на Чюдском езере, на Узмени, у Воронеа камени. И наехаша на полк Немци и Чюдь и прошибошася свиньею сквозе полк, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чюди».

Откуда же берутся сведения о том, что Александр заранее сознательно усилил фланги, рассчитывая на то, что немцы упрутся в высокий берег озера? Откуда известно о поставленных впереди русского войска лучниках, издалека расстреливавших рыцарскую конницу? Увы, эти подробности основаны не на источниках, а лишь на работах А.И. Козаченко, который в статье, вышедшей в 1937 г., еще осторожно предполагал: «Следует думать, что, зная об этом приеме германской тактики, Александр Невский подготовил концентрацию своих сил на флангах, что вскоре и дало неожиданные для “рыцарей” результаты», а в книге, изданной годом позже, уже превращал эти предположения в утверждения. История возникновения и развития мифологической картины Ледового побоища подробнейшим образом разобрана в книге Ф.Б. Шенка «Александр Невский в русской культурной памяти» (М.: НЛО, 2007). После ее выхода вносить эти привычные, но явно недостоверные сведения в учебники кажется невозможным.

Рассказывая о Ледовом побоище, учебник «Просвещения» вообще не указывает данных о потерях, ограничиваясь тем, что «много воинов ордена было убито и взято в плен. Часть из них бежали с поля боя, но попали на уже подтаявший лед озера и под тяжестью своих доспехов и коней ушли под воду» (ч. 2, с. 24). Учебник «Дрофы» сообщает, что «в бою пали 20 рыцарей и еще шестеро были взяты в плен» (с. 139), однако вслед за этим в рубрике «Работа с источниками» цитирует книгу «Подвижники России»: «Русские умело оттеснили противника на слабый лед, рыцари начали проваливаться под лед и тонуть, что еще более усилило панику в их рядах. Разгром <…> был полным. По данным русской летописи, на льду озера пало пятьсот рыцарей <…> пятьдесят именитых крестоносцев были взяты в плен» (c. 142). Никакого вопроса, направленного на сопоставление данных из текста учебника и из процитированной книги, авторы школьникам не предлагают. Вместо этого ставится вопрос: «Немецкие рыцари проламывали лед и тонули из­за более тяжелых доспехов или из­-за умелых действий русских воинов?» (с. 143). Между тем известно, что ни один рыцарь Ливонского ордена в Ледовом побоище не утонул.

Лишь в учебнике «Русского слова» разъясняется противоречие между цифрами: «Потери крестоносцев были очень значительными. Согласно новгородской летописи, в битве погибло 400 крестоносцев и 50 попало в плен. По признанию же хроники (истории) Ливонского ордена, только одних рыцарей погибло 20 человек, а 6 попали в плен. А всех рыцарей в Ливонии было в то время около сотни. Рядовых воинов в орденском войске было намного больше» (с. 146).

Политика Александра Невского по отношению к Орде изложена в учебниках таким образом, чтобы, по возможности, скрыть его сотрудничество с Ордой и карательные акции по отношению к населению. В учебнике «Русского слова» говорится: Александр Невский считал, что враждовать с Ордой опасно. Во что бы то ни стало он стремился сохранить мир, чтобы уберечь родную землю от новых разорений. В 1252 г. Александр стал великим князем владимирским. Он несколько раз ездил в Орду с богатыми дарами, стремясь умилос­тивить Батыя и его наследников. По настоянию Александра Новгород, «меньшие» люди которого отказывались платить татарам дань, пустил на свои земли ордынских численников, проводивших перепись населения. В ханской ставке Александр Ярославич заболел и, возвращаясь на Русь, скончался в 1263 г. «Русская церковь причислила Александра Невского к лику святых» (с. 160). Прочитав этот текст, школьник, скорее всего, подумает, что Александр убедил новгородцев принять ордынских численников, опираясь на свой авторитет победителя шведов и ливонцев. О том, что великий князь жестоко подавил восстание новгородцев с помощью приведенных им суздальских полков, узнать из текста учебника невозможно.

Учебник «Просвещения» чуть более откровенен: «В Великий Новгород вместе с ханскими переписчиками прибыл Александр Невский, который в 1252 г. получил ярлык на великое владимирское княжение. Победитель немцев и шведов подавил восстание новгородцев. Конечно, Александр не был другом Орды. Но при наличии врагов на Западе и на Востоке он считал необходимым отражать агрессию с Запада и поддерживать мирные отношения с ханами, предотвращая по возможности их нашествия на Русь» (ч. 2, с. 32). Таким образом, незначительные вторжения Ордена на окраины Новгородской земли и его союз с Псковом — агрессия, а абсолютная покорность Орде, уплата ей дани и «налог кровью» — «мирные отношения с ханами». Создается ощущение, что этот текст принадлежит перу Л.Н. Гумилева.

Лишь в учебнике «Дрофы» отмечено, что «Александр Невский жестоко расправился с восставшими» новгородцами, после чего «влияние Орды и деспотическая форма управления распространились на Северо-­Западную Русь» (с. 148). В этом же учебнике сообщается о том, что Батый «явно благоволил» к Александру Ярославичу (с. 145), что кстати, противоречит утверждению учебника «Просвещения», будто Александр «не был другом Орды».

Учебник «Русского слова» совсем не уделяет внимания изменению характера княжеской власти в результате Батыева нашествия, в учебнике «Просвещения» говорится, что под влиянием ордынских порядков князья «старались усилить собственную власть», причем указывает, что «сделать это было теперь значительно проще». Однако учебник объясняет эту «простоту» не тем, что на подвластной Орде Руси автоматически воспроизводились ордынские порядки, но тем, что «жители княжеств сами были заинтересованы в том, чтобы у них был сильный правитель, который мог бы защитить их от ордынских набегов». Именно поэтому, по мнению учебника, «вечевые традиции постепенно сходили на нет» (ч. 2, с. 32). Данное утверждение, однако, никак не согласуется с фактами, свидетельствующими о неоднократном «наведении» князьями ордынцев на Русь. Лишь в учебнике «Дрофы» говорится: «За годы нашествия бояре­-дружинники Северо­-Восточной Руси практически исчезли. Новой опорой княжеской власти стали привыкшие повиноваться слуги. Это создавало благоприятные условия для расширения и углубления отношений подданства. К тому же в Монгольской империи действовала очень близкая политическая система безусловного “вертикального” подчинения… Близость систем управления Северо­Восточной Руси и Орды закрепила и расширила деспотический принцип управления на территории княжеств, попавших под гнет завоевателей» (с. 144).

Таким образом, можно сделать вывод, что рассказ о положении русских земель под игом Орды в наиболее приемлемой форме изложен в учебнике «Дрофы». В то же время на «главный вопрос» к §20–21 «Можно ли было преодолеть тяжесть иноземного владычества над Русью с помощью единства русских князей и народа?» даны следующие варианты ответа: «А. Народ предпочитал сотрудничать с монголами, а не воевать, свободолюбивые князья остались в одиночестве. Б. Произошел раскол между князьями и народом, который не хотел признавать власть степняков. В. Не было причин для борьбы народа против монгольской власти, она была не опасна и для простого народа, и для князей» (с. 150). Но реальная проблема была вовсе не в том, что народ и князья не объединили свои усилия. Она состояла в преодолении соперничества между различными князьями и объединении их усилий. Поэтому и заданный вопрос, и особенно предложенные варианты ответа «бьют мимо цели».

Достоинством всех трех учебников является рассказ о Великом княжестве Литовском не как о враждебном Руси государстве, а как об одном из возможных центров собирания русских земель. Так, в учебнике «Просвещения» подчеркивается, что «русские люди никогда не смотрели на литовцев как на иностранцев или завоевателей» (ч. 2, с. 37), а в учебнике «Русского слова» — что «русские князья зачастую добровольно признавали власть литовских правителей… местное население не воспринимало это как завоевание, осуществленное иноземцами» (с. 164) и что «Великое княжество Литовское стало колыбелью украинцев и белорусов» (с. 165). О том же пишет и учебник «Дрофы»: «Расширение Великого княжества Литовского чаще происходило не путем завоевания новых земель <…> а за счет добровольного присоединения русских княжеств. Присоединяясь к Литве, русские земли не испытывали национального или религиозного гнета» (c. 163). Правда, рассказывая о конце XV в., учебник «Русского слова» говорит: «Началось отвоевание бывших территорий Руси у Литовского государства» (с. 198). В учебнике же «Просвещения» в связи с теми же событиями говорится: «Важной задачей Иван III считал возвращение захваченных Литвой русских земель» (ч. 2, с. 87). Такие формулировки недопустимы, так как Великое княжество Литовское и Русское являлось наследником Киевской Руси в не меньшей степени, чем Московская Русь, а западнорусские земли никогда до этого не принадлежали Москве.

Причины объединения русских земель в учебниках, как ни странно, почти не рассматриваются. Вместо этого сразу же следует рассказ о противостоянии Москвы и Твери. Правда, в учебнике «Просвещения» уже в связи с материалом XV в. утверждается: «На Западе основными причинами этого процесса (образования централизованных государств. — Л. К.) стали рост материального производства, развитие товарно-­денежных отношений, разрушение натурального хозяйства как основы экономики. Преодоление экономической раздробленности, рост благосостояния городов способствовали и политическому объединению. <…> На Руси… главной предпосылкой объединения стали не столько экономические причины, сколько потребности борьбы за освобождение от власти Золотой Орды» (ч. 2, с. 68). Таким образом, процесс объединения русских земель практически полностью лишается экономических причин. В частности, он отрывается от процесса роста боярского землевладения.

Шансы иных, помимо Москвы и Твери, княжеств встать во главе процесса объединения Северо-­Восточной Руси в учебниках не рассматриваются. Победа Москвы над Тверью либо не объясняется вовсе, либо объясняется тем, что «московские князья оказались более дальновидными политиками» («Просвещение», ч. 2, с. 45). Учебник «Дрофы» связывает успех Москвы с поддержкой церкви: «Из­-за конфликта с Тверью новый митрополит (Петр. — Л. К.) обосновался в Москве. <…> Тверь же навсегда утратила возможность стать духовным центром Руси» (с. 154). Думается, что слово «навсегда» в данном контексте, как минимум, преждевременно. По мнению учебника «Дрофы», «другой причиной утраты Тверью своих позиций стало принятие тверским князем титула “великий князь всея Руси”… Такой титул мог рассматриваться и как претензия Твери на подчинение себе всех русских земель. Однако русские князья в то время вовсе не стремились к объединению. Даже намек на это в титуле тверского князя оттолкнул их от Твери и сблизил с ее соперником — Москвой». Таким образом, и здесь, в конечном итоге, всё сводится к амбициозности и недальновидности тверских князей. При этом в учебниках нет часто встречавшейся прежде в учебной литературе идеализации Ивана Калиты. В учебнике «Русского слова» указывается, что Калита оклеветал тверского князя Александра Михайловича, чем обрек того на мученическую смерть (с. 175–176). В учебнике «Дрофы» сообщается о спорах между историками о роли Калиты в русской истории и отмечается, что «за укрепление власти московского князя стране пришлось дорого заплатить. На Руси окончательно утвердились отношения жестокого господства и подчинения» (с. 163). Правда, в учебнике «Просвещения» роль Калиты как ордынского карателя несколько затушевана. Здесь сообщается лишь, что после тверского восстания 1327 г. Калита «вместе с другими князьями» вернулись на Русь «с ордынским отрядом, который вместе с дружинами князей обрушился на Тверь». Акцент же сделан на летописном сообщении о том, что в княжение Калиты «бысть тишина великая на 40 лет и перестали поганые воевать Русскую землю». Авторы учебника резюмируют: «Люди постепенно начали забывать кровавые ордынские набеги» (ч. 2, с. 44). Впрочем, и в учебнике «Русского слова» отмечается, что «верная служба Орде принесла мир на Московскую землю. Время правления Ивана Калиты летописцы назвали “великой тишиной”» (с. 175). При этом в обоих учебниках игнорируется то обстоятельство, что процитированная летописная запись была сделана по повелению самого Ивана Калиты. Лишь учебник «Дрофы» отмечает: «Есть мнение, что Иван Калита будто бы был первым князем, который получил право самостоятельно собирать дань для Орды. На самом деле великие князья получили право собирать дань еще в начале XIV в. Подлинной причиной этого стало не разорение Твери Иваном Калитой, а борьба русского народа за независимость» (с. 163–164).

Рассказ о правлении Дмитрия Донского и Куликовской битве в учебниках достаточно традиционен. В учебнике «Просвещения» вообще не упоминается временный переход великокняжеского ярлыка к суздальскому князю Дмитрию Константиновичу. В учебнике «Русского слова» говорится, что суздальский князь «хитростью заполучил в Орде ярлык» (с. 177). Это формулировка едва ли приемлема, так как она создает у школьников ощущение, что ярлык в это время безраздельно принадлежал московским князьям и мог быть у них отобран только «хитростью», что не соответствует действительности. При этом учебник сообщает: «Но рядом с маленьким Дмитрием оказались тогда верные соратники — московские бояре и глава Русской церкви митрополит Алексей. Они повели борьбу за возвращение ярлыка в Москву». При этом нет ни пояснения, ни вопросов, которые позволили бы детям уяснить, почему сплоченность московских бояр оказалась эффективнее сплоченности бояр суздальских, почему митрополит так последовательно поддерживал в этом споре Москву и какую роль в возвращении ярлыка сыграло превосходство Мос­квы в ресурсах, которыми она уже могла распоряжаться.

В учебнике «Дрофы» противостояние между московским и суздальским князьями увязано с расколом, произошедшим в Орде: «Власть делили между собой два хана — Абдул, от имени которого фактически правил темник Мамай, и Мюрид. Абдул поддержал Дмитрия Суздальского, а Мюрид — Дмитрия Московского. На исход борьбы в значительной мере повлияло вмешательство московского митрополита Алексия. Он добился, чтобы великим князем в 1363 г. стал Дмитрий Иванович. Суздальский князь признал свое поражение» (с. 166–167). Здесь, как и в учебнике «Русского слова», роль митрополита не объяснена, а лишь упомянута, превосходство Москвы в ресурсах не учтено. К тому же, возможно, в результате неудачного построения фразы получается, что поражение потерпел не только Дмитрий Суздальский, но и Мамай.

Все учебники упоминают, что «по преданию» накануне Куликовской битвы Дмитрий Иванович испросил благословения у Сергия Радонежского («Русское слово», с. 208; «Просвещение», ч. 2, с. 51; «Дрофа», с. 167). Но вслед за тем два учебника из трех рассказывают об этом, уже не используя оборот «по преданию»: «Великий старец не только ободрил князя, но даже отправил с ним двух своих монахов, Пересвета и Ослябю» («Русское слово», с. 208); «Сергий отправил с князем монахов­богатырей Пересвета и Ослябю. Этим он показывал, что дело освобождения Руси свято даже для монахов, поклявшихся никогда не брать в руки оружия» («Просвещение», ч. 2, с. 51). Учебник «Просвещения» к тому же еще задает вопрос: «Почему в памяти русского народа имя Сергия Радонежского стоит в одном ряду с именами победителей на Куликовом поле?» (ч. 2, с. 57). Независимо от того, действительно ли историческая память русского народа числит Сергия Радонежского среди победителей на Куликовом поле, в чем есть сомнения, упоминание о том, что всё это известно лишь «по преданию», таким образом обесценивается. Учебник «Дрофы» также без всякого упоминания о «предании» задает вопрос: «Как сочетается миролюбие Сергия Радонежского и его готовность отправить в бой вместе с князем Дмитрием двух воинов­иноков — Александра Пересвета и Андрея Ослябю?» Между тем, историки давно высказали сомнения в том, что реальные участники Куликовской битвы Пересвет и Ослябя были троицкими иноками.

В учебнике «Дрофы» о поединке нет ни слова, но приведена репродукция картины М.И. Авилова «Поединок Пересвета с Челубеем на Куликовом поле» (с. 168). В других двух учебниках о начале битвы говорится почти одними и теми же словами: «По преданию, битву начал поединок могучего ордынского богатыря с русским иноком Пересветом. Оба единоборца погибли в схватке» («Русское слово», с. 182); «По преданию, бой начался с поединка ордынского богатыря Челубея и русского монаха Пересвета. <…> Оба пали в смертельной схватке» («Просвещение», ч. 2, с. 52–53). К сожалению, оборот «по преданию» недостаточен для того, чтобы разъяснить школьникам легендарный характер рассказа о поединке, тем более что учебники не ставят вопроса, который в данном случае просто необходим: «Почему возникло это предание, какую идею его авторы старались внушить русским людям?» Без размышлений на эту тему, без разъяснения идеологического характера предания, призванного придать битве значение противостояния православия и ислама, рассказ о поединке Пересвета с «ордынским богатырем» теряет всякий смысл.

Все учебники рассказывают о междоусобной войне 2­й четверти XV в. в Московском государстве (в учебнике «Дрофы» она названа феодальной войной). При этом формулировки учебника «Русского слова» в ряде случаев небрежны: «По легенде, один из бояр заметил на Василии Юрьевиче золотой пояс, некогда принадлежавший Дмитрию Донскому и давно пропавший из московской казны» (с. 190); «Мос­ковский князь приказал ослепить своего двоюродного брата. Так Василий Юрьевич стал Косым» (с. 191). Получается, что Василия Косого ненароком обвинили в краже золотого пояса из великокняжеской казны. История пояса любопытна и драматична, но ее надо либо излагать последовательно, либо не касаться совсем. Василий Косой не был обязан своим прозвищем расправе, которую учинил над ним Василий II, прозвище «Косой» никогда не означало ни слепого, ни одноглазого. Важнее, однако, то, что учебник не объясняет ряд важнейших утверждений. Справедливо сказано, что Шемяка, захватив Москву, «поддержки там не имел», так как «многие бояре сохраняли верность Василию II» (с. 191). Однако почему так вышло — не объяс­няется, а это ключевой вопрос для понимания исхода противостояния. Такой же недостаток присущ и учебнику «Просвещения», в котором указывается, что «московские бояре не приняли нового государя, и Юрий был вынужден оставить город» (ч. 2, с. 75), но совершенно не поднимается вопрос, чем была вызвана такая позиция московских бояр. Лишь в учебнике «Дрофы» такое пояснение дается: «Василия II поддерживали (так в тексте. — Л. К.) сплоченное московское боярство, земельные владения которого зависели от пожалований великого князя» (с. 174).

Ни в одном из учебников не дается отвергнутая в науке, но всё еще нередкая в учебной литературе оценка княжеской междоусобицы 2-­й четверти XV в. как борьбы между сторонниками централизации и удельной старины. Но в учебнике «Просвещения» после текста дается задание: «Объясните слова историка Л.Н. Гумилёва: “Победа в междоусобной войне была одержана не Василием II, а его народом, категорически отвергшим традицию удельной Руси”» (ч. 2, с. 77). Такое задание представляется крайне неудачным. Данный текст может быть предложен лишь в качестве дискуссионного, с тем, чтобы учащиеся, опираясь на текст учебника, высказали согласие или несогласие с позицией автора.

Еще более неудачным является следующее задание, предложенное в том же учебнике: «В период борьбы с Василием Темным Шемяка ненадолго захватил власть в Москве. Объясните, почему в народной речи после этого возникло выражение “шемякин суд”, ставшее синонимом неправедного суда. Подумайте, каким образом отношение народа к Шемяке сказалось на результатах борьбы за московский престол». На вторую часть этого задания можно ответить смело: никаким. Сказалось на исходе борьбы отношение отнюдь не народа, а бояр и служилых людей. О причинах такого отношения, как уже отмечалось, учебник не спрашивает. Что же касается выражения «шемякин суд», то А.А. Зимин отмечал, что «Повесть о Шемякином суде» «обличала неправедное судопроизводство, но с благодушным юмором рисовала образ самого судьи — Шемяки, решающего дела в пользу бедняка, а не богатея и попа» и полагал, что повесть «сохранила какие­то далекие отзвуки благожелательного отношения к князю Дмитрию, распространенные в демократической среде» (Зимин 1991: 158). Более того, выражение «шемякин суд», вполне вероятно, вообще не связано с Дмитрием Шемякой (см. Лапицкий 1948).

Рассказывая об объединении русских земель при Иване III, учебники «Русского слова» и «Просвещения» отмечают, что часть новгородского боярства стремилась к союзу с Литвой, но не объясняют, чем это было вызвано. Лишь учебник «Дрофы» указывает, что «В Литве отношения между подданными и государем не были столь суровыми, поэтому новгородское боярство в своем большинстве стремилось в Литву» (с. 187). Представляется, что эта формулировка слишком туманна, следовало бы прямо говорить о сохранении в Литве городских вольностей и вечевых порядков.

Зато в рассказе о свержении ордынского ига учебник «Дрофы» допускает досадную, хотя и не слишком значительную ошибку: «В 1476 г., изгнав из Крыма союзного Москве Менгли-­Гирея, Ахмат-­хан потребовал, чтобы Иван III явился в ханскую ставку» (с. 197–198). Однако Менгли-­Гирей не мог быть в 1476 г. свергнут с престола Ахматом, так как с 1475 по 1478 г. находился в плену в Стамбуле. На крымском престоле в 1476 г. находился брат Менгли­-Гирея Нур-­Девлет. Именно его сверг Ахмат, заменив своим ставленником Джанибеком. Нур-­Девлет вернул себе престол в 1477 г., а Менгли­Гирей — в 1478 г.

Учебник «Просвещения», излагая историю русско­литовской войны 1512–1522 гг., утверждает: «Ивану III пришлось также воевать с Ливонским орденом и Швецией… Для Русского государства целью этой войны являлось закрепление на берегах Балтийского моря для обеспечения надежных связей со странами Западной Европы. Все западные соседи Руси, опасаясь ее усиления, чинили всяческие препятствия этим связям» (ч. 2, с. 89). Не говоря уже о том, что таким образом учебник провоцирует формирование у школьников враждебного отношения к окружающим современную Россию странам, возникает еще и странное ощущение непонимания западными соседями Руси собственных выгод. Неужели они так противились «прочным связям» с Русским государством, обещавшим выгоды не только Москве, но и им самим? Или, может быть, они «чинили препятствия» не торговым связям, а русскому завоеванию?

Весьма странную формулировку допускает учебник «Дрофы» в разделе «Историческое значение возникновения единого русского государства»: «Страна вступила в период ускоренного развития: запоздалый старт, медленный разбег, стремительное завершение» (с. 199). Это, конечно, звучит красиво и возвышенно, но всё же хочется надеяться, что наша страна еще далека от «стремительного завершения» своей истории.

Если учебники «Дрофы» и «Просвещения» говорят о складывании во 2­й половине XV в. единого государства, то в учебнике «Русского слова» говорится: «В правление Ивана III начало складываться централизованное государство с единым центром в Москве» (с. 203). Едва ли, однако, Русское государство не только в конце XV, но и в XVI в. можно именовать централизованным, особенно если учесть состояние государственного аппарата. Скорее, XVI в. можно назвать веком централизации. Для школьника же «начало складываться» и «сложилось» — почти синонимы.

Рассказывая о системе управления в Русском государстве, учебник «Просвещения» справедливо указывает, что Боярская дума «состояла из представителей старинных московских боярских родов. С включением новых земель в состав государства в Боярскую думу стали входить и князья прежде независимых княжеств» (ч. 2, с. 92). В учебниках же «Дрофы» и «Русского слова» допущены нежелательные в условиях школы формулировки: «Среди бояр оказались не только потомки людей некняжеского происхождения, но и дети, внуки удельных князей» («Дрофа», с. 205); «Появился новый орган управления — Боярская дума. Сюда входили бывшие удельные князья, богатые вотчинники­землевладельцы, воеводы…» («Русское слово», с. 202). Очевидно, авторы имеют в виду служилых князей — бывших удельных князей самостоятельных княжеств, перешедших на великокняжескую службу. Но в конце XV в. удельными князьями именовали лишь братьев и племянников правящего государя. В практике школьного преподавания и так достаточно сложно добиться, чтобы дети научились различать служилых и удельных князей, а подобные формулировки сделают эту задачу вовсе нерешаемой.

В учебнике «Дрофы» говорится, что во времена Ивана III «начали формироваться постоянно действующие исполнительные органы — приказы» (с. 205). Но постоянные приказы появились лишь во второй половине XVI в. До этого существовали лишь временные приказы­поручения. Получается, что учебник не только допускает неверное утверждение, но и затрудняет понимание учащимися в дальнейшем значимости реформ Избранной рады.

Очень небрежно объясняется в учебниках система кормлений. Во всех трех учебниках говорится, что наместники и волостели получали «кормление» за то, что управляли подведомственными территориями («Дрофа», с. 205; «Русское слово», с. 203; «Просвещение», ч. 2, с. 92). На самом деле наместники и волостели получали кормление за прежнюю службу, а суд и управление были лишь обременительной прибавкой к получению «кормов» и присудов. Именно это вело к тому, что суд и управление осуществлялись неэффективно и нередко перекладывались на плечи тиунов. Понимание данного обстоятельства потребуется при изучении отмены кормлений в XVI в. Нечего и говорить, что ни в одном учебнике не ставится вопрос о том, что на этапе объединения государства кормления были вполне эффективной системой, а утратили эффективность именно в едином государстве. В учебнике «Просвещения» рассказ о кормлениях проиллюстрирован картиной С.В. Иванова «Приезд воеводы на кормление». На самом деле картина эта называется «Приезд воеводы», а смешение системы кормлений с воеводским управлением, сложившимся лишь в XVII в., совершенно недопустимо именно потому, что для воеводы, который, как и кормленщик, не получал жалования, а жил за счет местного населения, его должность была всё же поручением, а не придатком к награде.

Не повезло в учебниках поместной системе. В учебнике «Русского слова» о ней не говорится вовсе, а в учебнике «Просвещения» ее появление отнесено к 1-­й половине X в. При этом указано, что «в отличие от вотчины, поместье давалось лишь при условии несения службы князю и не передавалось по наследству» (ч. 2, с. 72). В этом утверждении сразу две ошибки. Во-­первых, вотчина, как и поместье, предоставлялась только за службу. Принцип «нет земли без службы» действовал вплоть до Манифеста о вольности дворянской, принятого в 1762 г. Во­-вторых, как давно установлено историками, поместья на практике наследовались, в частности оставлялись в наследство несовершеннолетним сыновьям, еще не поверстанным в службу и не получившим своих поместий, дочерям, еще не вышедшим замуж, и даже (частично) — на прожиток вдовам. Учебник, таким образом, воспроизводит давно устаревшие взгляды. Появление поместного землевладения и его быстрый рост, — утверждает учебник, — были связаны со стремлением московских князей увеличить слой служилых людей, на которых они могли бы опереться. Благосостояние помещиков, размеры их земельных владений целиком зависели от великого князя, поэтому они были заинтересованы в укреплении его власти, в создании единого государства». Но всё то же самое относится и к вотчинникам. Главной же причиной создания поместной системы является стремление Ивана III не допустить массового «выхода земли из службы» и перехода ее к монастырям. Ведь подлинным отличием поместья от вотчины был именно запрет продавать поместья и вкладывать их в монастырь. Соответственно, создание поместной системы и относится не к 1­-й, а именно ко 2-­й половине XV в.

Впрочем, в учебнике «Дрофы» и вовсе утверждается, что дворянство получало поместья с XIV в. (с. 229, словарь понятий и терминов), а различия между вотчиной и поместьем сформулированы абсолютно неопределенно: «Поместьем нельзя было распоряжаться так же свободно, как вотчиной» (с. 176); «Положение помещика предполагало большую, чем у вотчинника, зависимость от великого князя» (с. 177). Как должен ребенок отвечать на вопрос «Чем служба помещика московскому государю отличалась от службы аристократа, владельца вотчины?» (с. 178) — совершенно неизвестно. Впрочем, это и хорошо, потому что сама постановка вопроса ошибочна: вотчинами владели далеко не только аристократы, но и незнатные люди, более того, один и тот же человек мог быть и помещиком, и вотчинником.

Введение в Судебнике 1497 г. единого срока крестьянского перехода в учебниках рассматривается как начало прикрепления крестьян к земле. «Введение Юрьева дня ущемляло права крестьян. Крестьянин сохранял личную свободу, но уже не мог выбирать, где и “за кем” ему поселиться» («Дрофа», с. 178). «Одним из важнейших постановлений судебника стало ограничение перехода крестьян к другому владельцу. Отныне уход крестьянина от хозяина мог происходить только в течение двух недель в году — в неделю до и в неделю после Юрьева дня» («Русское слово», с. 203). «Ранее крестьяне были вольны уйти от одного владельца к другому. Когда им вздумается… Идя навстречу пожеланиям помещиков, Иван III установил в судебнике 1497 г. единый для всей страны срок перехода крестьян… Введение Юрьева дня стало первым шагом к ограничению крестьянской свободы» («Просвещение», ч. 2, с. 103). На самом же деле ограничение сроков перехода существовало и прежде, только сроки эти были различными. Ситуации, когда крестьянин был волен уходить «когда ему вздумается», не было задолго до Ивана III. Судебник лишь установил общий для всей страны срок, что было естественно в едином государстве. Возможно это и явилось предпосылкой ухудшения положения крестьян в будущем, но говорить о том, что это ущемило их права в конце XIV в. — явное преувеличение. И уж тем более не существовало различия в заинтересованности в прикреплении крестьян между вотчинниками и помещиками.

Вызывает вопросы и изложение в учебниках истории церкви. Речь даже не о том, что рассказ о Сергии Радонежском в учебнике «Русского слова» выдержан в тоне, приличествующем учебнику не истории, а Закона Божьего или хотя бы Основ православной культуры. Гораздо важнее, что в рассказе о русских ересях не вводится понятие «рационализм», русские ереси не сопоставляются с европейскими, не поднимается вопрос о том, почему ереси появились в среде горожан и низшего духовенства. Отметив, что Иван III «поначалу сам сочувственно относился к еретикам», но «вскоре отверг идеи еретиков», авторы учебника «Просвещения» не ставят вопроса о причинах такого изменения позиции великого князя (ч. 2, с. 99). А проблема противостояния иосифлян и нестяжателей в этом учебнике совсем не рассматривается. Зато учебник «Русского слова» пишет: «Иосифляне считали, что Церковь должна всячески приумножать свои богатства… ставили церковную власть выше светской. Но признавали и сильную власть государя — наместника Бога за земле, по их представлениям». «Идеи иосифлян оказались созвучны взглядам Ивана III… Нестяжатели и иосифляне представляли два направления церковной мысли того времени. Государство поддержало иосифлян: Церковь не утратила своего имущества, монастырское землевладение продолжало расширяться» (с. 211). Этот текст — недопустимое упрощение. Государство, заинтересованное в недопущении «выхода земли из службы» долго поддерживало именно нестяжателей и даже благосклонно смотрело на еретиков, отрицавших монашество (о чём, кстати, учебник не говорит ни слова). Лишь опасение вступить в конфликт с большинством духовенства побудило Ивана III на соборе 1503 г. отказаться от планов секуляризации монастырских земель, после чего стал неизбежен и разгром ереси. И лишь тогда иосифляне отказались от принципа «больше достоит повиноватися власти духовной, неже мирьской», а Иосиф Волоцкий, ранее утверждавший, что царь, посягающий на владения церкви, — не царь, но «диавол и мучитель», которому не надлежит повиноваться, призвал «царя почитати, а не сваритися с ним». Конфликт светской и церковной власти на рубеже XV–XVI вв. вообще практически не нашел отражения в учебниках.

Таким образом, каждый из рецензируемых учебников имеет свои достоинства и недостатки, но все они, как минимум, нуждаются в серьезной доработке. Именно имея в виду необходимость такой доработки, автор сосредоточился на присущих учебникам недостатках.

P.S. Ознакомившись с возражениями П.В. Лукина и Е.В. Пчелова, считаю, что точки зрения по отдельным конкретным историческим проблемам могут быть разными, но главный и трудноустранимый недостаток учебника указанных авторов вижу в том, что он не акцентирует внимания учеников на причинно­-следственных связях, не дает ответа на многочисленные возникающие при чтении вопросы «почему?» и даже не ставит перед учениками соответствующих вопросов. Иначе говоря, не носит объясняющего, а потому и обучающего характера.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Зимин 1991 — Зимин А.А. Витязь на распутье. М.: Мысль, 1991.

Лапицкий 1948 — Лапицкий И.П. Повесть о суде Шемяки и судебная практика второй половины XVII в. // Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л.: Изд­во Академии наук СССР, 1948. Т. VI.

REFERENCE

Lapitskii I.P. Povest’ o sude Shemiaki i sudebnaia praktika vtoroi poloviny XVII v. Trudy Otdela drevnerusskoi literatury. Moscow; Leningrad: Izd­vo Akademii Nauk SSSR, 1948. T. IV.

Zimin A.A. Vitiaz’ na rasput’e. Moscow: Mysl’, 1991.

 

 

П.В. Лукин, Е.В. Пчелов

Как рецензент не раскрыл тему. О рецензии Л.А. Кацвы

Автор рецензии выбрал очень своеобразную риторическую стратегию. Больше всего она напоминает так называемую амальгаму, изобретённую во времена якобинского террора, а затем активно использовавшуюся и в другие идеологически озабоченные эпохи. Вот, например, на один процесс выводят людей, уличённых в предательстве или шпионаже, нескольких оппонентов режима, а также ряд лиц, которые случайно рядом оказались. Выносится решение, что «все они, как минимум, нуждаются в серьезной доработке», точнее, все оказываются виновными в предательстве и шпионаже и отправляются на переработку (гильотину). Пламенные французские революционеры (и их последователи в других странах, в том числе в России) ставили именно такую цель: прикрываясь обвинениями в тех или иных преступлениях, расправиться с оппонентами, политическими конкурентами и вообще со всеми, кто, по какой-­либо причине, им не нравится. Какое это отношение имеет к рецензии Л.А. Кацвы на опубликованные учебники? Самое прямое.

Вот, например, рецензент возмущается тем, что «два из трёх учебников» удревняют историю славян до эпохи греко­персидских войн и Александра Македонского[2]. Но в нашем же учебнике ничего подобного нет! Формально автор это признаёт, но почему­то не отмечает, что в учебнике издательства «Русского слова» сложный и запутанный вопрос о прародине и происхождении славян изложен корректно, и переходит сразу к следующему сюжету. А там — как кажется Л.А. Кацве — есть повод покритиковать и учебник «Русского слова». Таким нехитрым, но эффективным способом создаётся упомянутая выше амальгама, и у неискушённого читателя невольно складывается впечатление, что «дыма без огня не бывает», и если в нашем учебнике, может быть, и нет «грубой фальсификации истории», то по существу он — такой же «плохой», как и другие.

Обратимся, однако, непосредственно к критическим замечаниям Л.А. Кацвы. Тут мы, не являясь методистами, будем рассматривать только замечания, относящиеся собственно к содержанию учебника, т. е. к истории Руси и русских земель до начала XVI в. Прежде, однако, охарактеризуем некоторые методические приёмы самого рецензента. Поскольку материала для содержательной критики у него набралось не очень много, то в ход пошли следующие беспроигрышные «аргументы».

  1. «Тема не раскрыта». Полагаем, многим знаком этот немудрящий критерий, с помощью которого, можно разгромить абсолютно любое произведение обобщающего или учебного характера. «Как же вы могли не написать о том-­то и том-­то? Ведь это же ТАК важно!», — раздаётся возмущённый глас, и неискушённый (но доверчивый) читатель тоже готов возмутиться. «Таким важным» может быть всё, что угодно, например, одна из бесчисленных княжеских междоусобиц эпохи раздробленности или детали каких-­то походов русских князей. Разумеется, набор «такого важного» у каждого специалиста, учителя истории, краеведа, просто любителя истории — свой. В зависимости от собственных научных интересов, политико­идеологических взглядов, места проживания, этнической и религиозной принадлежности, личных вкусов. Между тем объём учебника строго ограничен, а его содержание чётко определено рамками Историко­культурного стандарта. Нам постоянно приходится сталкиваться с такого рода претензиями, и всегда они носят взаимоисключающий характер. В более чем тысячелетней русской истории огромное множество «таких важных» событий и явлений, и вместить их все в школьные учебники решительно невозможно. Рецензенту следовало бы сосредоточиться на том, в какой мере изданные учебники отражают утверждённый Историко­-культурный стандарт, но как раз этого он и не делает.
  2. Методы полемики, которые высмеявший их Карел Чапек назвал «Testimonia» и «Quousque». Речь идёт о ссылках на «авторитеты» или просто о фразах типа «как всем известно» или «давно доказано, что…» без подкрепления их серьёзными аргументами, а главное — при отсутствии знания историографического контекста, особенно современного. Между тем, никакое отдельно взятое мнение (даже уважаемого историка), никакая концепция (даже если она очень нравится рецензенту, или, допустим, отстаивается его кумирами, друзьями или соавторами), не могут быть представлены в учебнике в качестве истинных, если они не признаны исторической наукой, или если против них выдвинуты серьёзные, аргументированные возражения, в свою очередь неопровергнутые. В противном случае в учебники проникнут субъективные суждения, ошибочные представления, устаревшие концепции или просто вкусовщина.
  3. «Двойные стандарты» (или «готтентотская мораль»). Здесь всё просто: у меня (или у «наших») украли корову, это плохо, безнравственно и ужасно аморально. Я (или «наши») сделали то же самое — это очень морально, нравственно, в лучшем случае допустимо. Когда надо, рецензент надевает на себя сияющие ризы поборника строжайшего научного ригоризма и противника идеологизации истории. Что ж, согласимся с ним в этом. Мы писали учебник, стараясь исходить из принципов научной объективности и непредвзятости, основываясь только на фактах и положениях, подтверждённых данными достоверных источников. Но что это? Когда надо, рецензент снимает ризы и надевает совсем другой костюм. Оказывается, например, что «неправильные» факты, даже если они подтверждаются достоверными источниками, упоминать не надо, потому что это противоречит, например, воспитательной функции учебника. Или потому что при их упоминании не очень нравящиеся автору те или иные аспекты духовной жизни людей прошлого займут слишком много места.

Вот вкратце три метода, с помощью которых Л.А. Кацва анализирует текст нашего учебника и находит в нём, как и в других рассмотренных им учебниках, «небрежные формулировки», «устаревшие сведения» и «прямые ошибки». Иногда этих методов оказывается недостаточно, и тогда рецензент прибегает к натяжкам и искажениям позиции авторов. Чтобы эти утверждения не остались голословными, разберём теперь в соответствии с хронологией абсолютно все конкретные замечания, сделанные по адресу учебника «Русского слова».

  1. Восточные славяне в древности. По мнению рецензента, авторы «не ставят» вопроса о сопоставлении древних славян и германцев. Здесь мы имеем дело с натяжкой, искажением, а также с двойным стандартом. Во­первых, авторы такой вопрос ставят. На с. 33–34 формирование государственности у славян сопоставляется с аналогичным процессом именно у германцев. На с. 32 задан вопрос, призывающий школьников сопоставить языческие верования славян и германцев, причём именно с акцентом на поиск общих черт. Характеристика же варварского общества в целом, на примере германцев известного неизмеримо лучше, чем на примере славян, — задача, разумеется, учебника по всеобщей истории, повторы здесь излишни. Двойной стандарт здесь присутствует подспудно: имеется призыв к сопоставлению с древними германцами, но дальше сопоставление с западными славянами критикуется (см. ниже).

В учебнике «не объясняется, почему продвижение славян представляло собой мирную колонизацию, а не завоевание». Здесь используется метод quousque и отчасти — искажение. Строго говоря, мы не знаем, как именно происходило расселение славян, и до какой степени бесконфликтными были их отношения с финно-­угорскими этническими общностями. Именно поэтому в учебнике об этом сказано достаточно общими словами. Любовь рецензента — как профессионального учителя, а не учёного — к «объяснениям» понять можно, но в данном случае (как и во множестве других) подробное и однозначное объяснение будет a priori ошибочным. В частности, нам самим было бы интересно узнать, какова была плотность населения в Восточной Европе в VIII–IX вв. (этот фактор рецензент считает необходимым упомянуть). Если у Л.А. Кацвы есть конкретные данные на этот счёт, пусть поделится ими. Впрочем, в учебнике указано, что восточные славяне расселялись на очень большой территории (с. 25), из чего вполне можно сделать вывод о том, что на этой территории всем хватало места.

Как именно выглядело подсечно-­­огневое земледелие в догосударственную эпоху, в деталях, естественно, неизвестно. Эта система земледелия реконструируется по более поздним, в том числе этнографическим данным. Вот как она выглядела на Вологодчине в XIX в.: «Для начала выбирался участок для подсеки — “новина”, как ее называли крестьяне. Обычно это был смешанный лес с преобладанием березы и осины. Выбрав место, полесовщики сводили крупный лес (часто просто подрубали и оставляли на корню) и кустарники, вывозя с подсеки лишь строевые деревья. Сучья, жердняк, пни, а также лиственные деревья оставляли до следующего лета, когда это сжигали. На следующий год с “паленины” горелые деревья убирали и проводили легкое боронование лесной подстилки — “смык”»[3]. Всё это более или менее точно соответствует описанию подсечно­огневого земледелия восточных славян в учебнике «Русского слова» на с. 28. Вероятно, следовало бы выразиться несколько точнее, но суть дела в учебнике отражена верно. В рецензии, следовательно, в данном случае применены методы: тема не раскрыта; натяжки и искажения. Сделано одно дельное замечание непринципиального характера, которое можно учесть при редактировании текста.

По мнению Л.А. Кацвы, «не указываются ни причины» перехода от подсеки к пашенному земледелию, «ни столетия, когда он совершился в тех или иных регионах». Это эталонный пример метода «тема не раскрыта». Дело в том, что тема эта очень сложна в связи с почти полным отсутствием данных. Даже о времени перехода к трёхполью, который происходил в более позднее время, шли дискуссии (История крестьянства в Европе 1986: 24–26). Ясно только то, что подсека и перелог в целом древнее пашенного земледелия, что и сказано в учебнике. Любое уточнение (или, как любит выражаться рецензент, «объяснение») тут приведёт к фантазированию и ни на чём не основанным предположениям. Что касается рекомендации осветить этот переход «в тех или иных регионах», то это потребовало бы превращения школьного учебника в серию научных монографий. В некоторых регионах, как уже говорилось, подсека существовала и в XIX в. Данное явление не разбирается детально даже в современном учебнике для исторических факультетов университетов, вышедшим под редакцией такого крупного специалиста по аграрной истории, как Л.В. Милов[4].

  1. Славянское язычество. Считался ли Перун «главным богом восточных славян» (учебник, с. 30)? Здесь критика Л.А. Кацвы полностью основана на методе quousque. Вопреки рецензенту, «большинство исследователей» вовсе не сходится на том, что у восточных славян не было главного бога (не говоря уже о том, что научные вопросы большинством голосов не решаются). Давняя догадка Е.В. Аничкова, популяризированная Б.А. Рыбаковым и дополненная им рассуждениями о древнем славянском боге Роде, якобы заменённом Перуном (Рыбаков 1987: 436–437; 1994: 417–420), учёными — авторами наиболее авторитетных в европейской историо­графии трудов о славянском язычестве ни в коей мере не разделяется. Перун признаётся ими как раз главным, а то и единственным «настоящим», богом восточных славян (Ловмянский 2003: 83–104; Gieysztor 2006: 85–130). Опровержению теории о позднем возникновении культа Перуна и его связи исключительно с князем и дружиной посвящён специальный раздел полемического труда Л.С. Клейна, который так и называется: «Главный из богов» (Клейн 2004: 219–248).
  2. Социальный и политический строй восточных славян. Рецензент сетует на то, что в учебнике не рассматривается «характер славянской общины в докняжескую эпоху» Между тем не только характер, но и сам факт существования крестьянской общины у древних славян (как иу других варваров), проблематичен. В данном случае Л.А. Кацва, видимо, ориентируется на традицию советских учебников по истории России, где про общину говорилось много, но главным образом на основании не источников, а произведений классиков марксизма-­ленинизма. Прежде всего речь идёт о «Происхождении семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельса, который, в свою очередь, сам с раннесредневековыми источниками не работал, а ориентировался на немецкую общинную теорию (в основном на работы Г.Л. Маурера) — устаревшую уже в середине XX в. (Гуревич 2007: 9–10, 21–22, 41–43). В реальности никаких конкретных данных не то что о восточнославянской, но даже о древнерусской общине домонгольского времени просто не существует. Часто использующиеся для её описания упоминания в «Правде Русской» о верви неоднозначны и могут интерпретироваться по-­разному (Фроянов 1999: 22–32). Поэтому рассуждать в учебнике о каком-­то «переходном характере общины» (от чего к чему?) просто бессмысленно. Никакого конкретного содержания такие рассуждения иметь не будут.

Сопоставление Руси с Польшей и Чехией, по мнению Л.А. Кацвы, бьёт «мимо цели». Двойной стандарт: сопоставление восточных славян с германцами не бьёт мимо цели (а бьёт прямо по ней), сопоставление же Руси с близкими ей в социально­-экономическом отношении западно-славянскими государствами[5] почему­-то бьёт мимо цели. Если речь идёт о том, что в школьном курсе всеобщей истории средних веков история южных и западных славян не занимает достойного места, то этот вопрос должен быть решён в ходе работы над историко­-культурным стандартом по всеобщей истории, которая, насколько нам известно, в настоящее время ведётся.

  1. Русь первых князей. Л.А. Кацва возражает против понятия «держава» применительно к этому периоду. «Держава», как нам сообщает словарь Ожегова, это большая и мощная страна. Была ли таковой Русь, если имела возможность воевать с могущественной империей ромеев и одерживать победы? Вопрос представляется излишним. А вот уверенность рецензента в том, «что отношения славян и Византии походили на отношения варваров III–V вв. с Римской империей», основано на ошибочных представлениях о характере социально­экономического и политического строя как варварских обществ, так и Руси X в. При всех архаических элементах, которые сохранялись в «державе Рюриковичей», она типологически должна сопоставляться прежде всего с Польшей Пястов, Чехией Пржемысловичей и Венгрией Арпадов, но не с сегментарными «племенными» структурами варваров-­германцев (Modzelewski 2004: 435–454, passim.). Типологическим соответствием последних являются восточно-славянские «племенные» общности. Если учебник помешает осознанию этих ошибочных аналогий, здесь следовало бы видеть его заслугу.

Рецензент считает, что повешенный, по летописному преданию, на вратах Царьграда Олегом щит был символом не победы, а примирения, и об этом надо обязательно сообщить в учебнике. Главное же, о чём следует сообщить в учебнике, — это то, что этот рассказ, как и ряд других подобных повествований Начального летописания, — прежде всего, легендарен. И об этом в учебнике сказано вполне определённо (с. 44). В связи с этим вопрос о том, что «на самом деле» подразу­мевал Олег, вешая щит, вряд ли имеет смысл. Тем не менее, в летописи прямо сказано, что русский князь «повѣси щит свои въ вратех, показуа побѣду (курсив наш. — П.Л., Е.П.)»[6]. «Показати побѣду» — это именно засвидетельствовать победу, а не что­то ещё. Дело в том, что это выражение не единично. После окончательного поражения, нанесённого Святополку Окаянному, Ярослав Мудрый, согласно летописи, «сѣде Кыевѣ, утеръ пота с дружиною своею, показавъ побѣду и трудъ великъ»[7]. Понятно, что Ярослав не собирался примиряться со своим злейшим врагом, и речь идёт о том, что вокняжение в Киеве стало итогом и свидетельством его победы. То же самое летописец хотел сказать и про щит на вратах Царьграда. Замечание Л.А. Кацвы о неких историках, которые «давно указывают», в действительности относится только к одному историку — И.Н. Данилевскому, и «указывает» он на это не давно, а относительно недавно (Данилевский 1997). Но дело не в этом — И.Н. Данилевский, автор спорной интерпретации этого летописного рассказа, не несёт ответственности за безосновательные инвективы Л.А. Кацвы.

Применительно к Руси X в. говорить о её единстве, вопреки рецензенту, вполне допустимо; она отнюдь не представляла собой «союза племенных союзов». Последний термин и в целом неудачен (восточнославянские общности не были, строго говоря, ни племенами, ни племенными союзами (Горский 2012: 32–48)). Тем более не было «племенным союзом» государство Рюриковичей, управлявшееся не племенной знатью, а княжеско­дружинной элитой, значительная часть которой была вообще неславянской по происхождению (это мы хорошо знаем по таким достоверным источникам, как договоры Руси с Византией). Единство Руси вполне могло быть нарушено: летопись прямо сообщает о случаях отложения восточнославянских общностей (в том числе и тех же древлян) от Киева[8]. Если доверять летописному преданию о сватовстве древлянского Мала к Ольге, то оно говорит не о стремлении Мала вокняжиться в Киеве (и стать новым киевским князем), а наоборот, о том, что в случае такого брака Ольга должна была оставить Киев и отправиться в Древлянскую землю[9]. Здесь рецензентом применён метод quousque, причём одновременно проявлено слабое знание источников и историографии вопроса.

Говоря о полюдье, рецензент ставит в вину авторам то, что они не сообщают об одной из целей этого явления: «таким образом данникам регулярно демонстрировалась мощь княжеского войска». Между тем никаких упоминаний такого факта источники не содержат, в то время как сбор дани, разумеется, в них чётко отражён. Было ли войско, с которым отправлялся в полюдье князь, «мощным» (напоминавшим скорее армию, а не княжескую дружину?) — предоставим доказать Л.А. Кацве.

Много замечаний возникло у рецензента в связи с походами Святослава. То, что целью Святослава Игоревича в борьбе с Хазарским каганатом было установление контроля над торговыми путями и утверждение власти Руси над теми восточнославянскими общностями, которые ранее подчинялись хазарам, — общее место в историографии, причём не только в отечественной, но и в зарубежной, см. напр. (Франклин, Шепард 2009: 232–234). С чем тут спорит Л.А. Кацва, непонятно. Что касается печенегов, то отношения между ними и Русью при Игоре и Святославе были неоднозначными, есть данные о союзе с ними в этот период (Пашуто 1968: 107–108). В какой степени русский князь просчитался, недооценив печенежскую угрозу, и было ли более правильным решением сближение с Хазарией, вопрос сложный. Подобный геополитический анализ к тому же вряд ли доступен ученикам 6­го класса. Оценка в рецензии Святослава как византийского наёмника и типичного викинга (в связи с его действиями в Дунайской Болгарии) упрощённа. Несмотря на византийское финансирование, он преследовал на Дунае собственные стратегические цели, а вовсе не просто искал «где лучше» (Пашуто 1968: 69–73; Франк­лин, Шепард 2009: 234–238). В связи с этим кажется также упрощённой оценка походов Святослава для Руси как «бесполезных» (со ссылкой на авторитет С.М. Соловьёва), данная Л.А. Кацвой.

Хотя в целом, возможно, о причинах внешнеполитической активности Святослава в учебнике имело бы смысл сказать поподробнее, критика и тут в основном построена на приёмах «тема не раскрыта» и quousque.

  1. Крещение Руси. Рецензент верит в некую логику «развития религиозных представлений человечества» и, вырывая цитату из контекста, осуждает учебник «Русского слова» за то, что там якобы отсутствует «правильная» трактовка. В действительности, вопреки утверждениям Л.А. Кацвы, в учебнике прямо сказано, что важнейшей причиной Крещения Руси было то, что соседние государства уже отказались от язычества (с. 53). Факт существования языческих монархий авторам хорошо известен, но дело в том, что языческие славянские «племенные» культы не стали объединяющим фактором не только на Руси, нои в других славянских «политиях». Почему, — другой и сложный вопрос, но это — реальность. Славянские языческие народы (и не только славянские, но и балтские, в частности пруссы) в эпоху Средневековья просто перестали существовать под давлением своих соседей. Что касается монотеизма, то он идеально соответствовал единоличной власти князя.

Рассуждения же о некоей «логике развития» вызывают недоумение. Ещё не так давно эта логика состояла в том, что изначально безрелигиозное человечество по мере развития производительных сил и нарастания классовой дифференциации подпало под влияние «опиума для народа», формы которого определялись социально­экономическим «базисом». В перспективе религия, по той же «железной» логике, должна была отмереть. Обоснованность этой логики может теперь оценить каждый, включив телевизор или открыв новостной сайт в интернете. Относительно истории религий существует множество концепций (например прамонотеизма с принципиально иной логикой, в рамках которой язычество рассматривалось как отклонение от первоначального, пусть и примитивного, но «чистого» монотеизма). Вера рецензента в некую общепринятую «логику» развития религиозных идей представляет собой в лучшем случае историографический курьёз, оставшийся в наследство от эволюционистских представлений XIX в.

Если здесь мы видим довольно прямолинейное использование приёма quousque, то упрёк в том, что авторами учебника не выявлено «причудливое отражение истории» в предании о Крещении Руси, основан целиком на приёме «тема не раскрыта». Чтобы раскрыть это «причудливое отражение» (степень и характер которого — весьма дискуссионны), нужно прежде всего обратиться к летописной текстологии. Насколько шестиклассники способны вникнуть в построения А.А. Шахматова, его последователей и критиков, — вопрос риторический. А без обращения к текстологии разговоры о «причудливом отражении» опять же повисают в воздухе.

  1. Политический строй древней Руси. Пассажи о древнерусском вече в рецензии не могут не вызвать удивления. Приёмы «тема не раскрыта» и quousque явлены здесь в наиболее откровенном виде. Л.А. Кацва сетует, что вопросы о роли веча при Владимире и Ярославе «попросту обойдены», и соглашается с утверждением другого учебника о решающей роли, которую в этот период на вече играла «племенная знать». В действительности, за это время есть только 2 (два) упоминания о вече (997 и 1015 гг.), причём одно из них (под 997 г.) имеется только в «Повести временных лет» и отсутствует в более раннем Начальном своде, отразившемся, по­видимому, в Новгородской первой летописи, т. е. должно датироваться началом XII в. Достоверность его, как любит выражаться рецензент, мягко говоря, сомнительна. Ни в том, ни в другом случае ровным счётом ничего не говорится о «племенной знати» (причислять к ней белгородских «старцев» и «старейшин градских» из рассказа о белгородском киселе не приходится: это были литературные обозначения, тесно связанные с библейской терминологией). Рецензент не потрудился даже поинтересоваться работами на эту тему одного из авторов учебника (не говоря уже о другой литературе) (Zernack 1967: 29–48; Львов 1975: 252; Завадская 1989; Лукин 2004; 2010).
  2. История Бориса и Глеба. Сравним внимательно два текста: 1) «Русская церковь... Бориса и Глеба причислила к лику святых… В Русской церкви их называют страстотерпцами, то есть теми, кто с христианской кротостью, не сопротивляясь злой воле, безропотно принял страдания и смерть. Они исполнили заповедь Христа о непротивлении злу. Почитание страстотерпцев очень характерно именно для русской культуры» (учебник, с. 60). 2) «…авторы зачем­то посчитали нужным отметить, что “почитание страстотерпцев очень характерно именно для русской культуры”, хотя мученики и страстотерпцы глубоко почитаются во всех христианских культурах (курсив и выделение всюду наши. — П.Л., Е.П.)» (рецензия Л.А. Кацвы). Думается, комментарии тут излишни. Речь в учебнике идёт исключительно о страстотерпцах, т. е. святых, пострадавших не собственно за веру, а за евангельскую правду в мирской жизни или просто безвинно, — но не о мучениках вообще. И почитание страстотерпцев действительно особенно — хотя и не исключительно — характерно именно для России (страстотерпцем часто называют св. Димитрия Углицкого, в этом же чине не так давно Русской православной церковью был прославлен последний император со своей семьёй).
  3. Русская Правда и древнерусское право. «Наиболее подробно изложен материал о “Русской Правде” и переходе от кровной мести к вире в учебнике “Русского слова” (с. 63). Но сам этот переход объясняется тем, что кровная месть противоречила христианским нормам. Думается, важнее несовместимость этого обычая с укреплением государства. К сожалению, в учебнике не названы категории зависимого населения и совсем обойдён вниманием вопрос о верви и землевладении». О верви уже говорилось выше. Что имеет в виду автор под «землевладением», не очень понятно. Если речь идёт о так называемом феодальном землевладении, то данных о нём не только в «Правде Русской», но и в других источниках очень мало. Связь запрета кровной мести с христианской этикой бесспорна. Можно вспомнить хотя бы приписываемое летописью Владимиру Святославичу нежелание казнить разбойников или призыв Владимира Мономаха, по инициативе которого редактировалась «Правда Русская», не казнить не только невиновных, но даже и виновных. В обоих случаях мотивировалось это именно христианскими убеждениями. О том, какое отношение имела кровная месть к укреплению (или ослаблению) государства, можно рассуждать. Во всяком случае, Янь Вышатич, расправившийся в XI в. с мятежными волхвами, будучи представителем государства, использовал кровную месть в его — государства — интересах, и это оказался быстрый и эффективный способ устранения неугодных лиц. Но это рассуждения, а об осознании современниками несоответствия легализованного смертоубийства моральным нормам христианства имеются конкретные свидетельства. Если здесь применяется метод quousque, то сетование Л.А. Кацвы по поводу отсутствия в учебнике упоминания категорий зависимого населения представляет собой ещё один пример попытки введения читателя в заблуждение. Действительно, в этом параграфе данные категории не рассматриваются. Зато они характеризуются на с. 72–73, где фигурируют и смерды, и закупы, и даже вервь.
  4. Период «раздробленности». Рецензенту причины распада Древнерусского государства, по­видимому, хорошо известны, и единственную проблему он видит только в том, чтобы «правильно» объяснить их школьникам. Учёные же знают, что самым сложным вопросом в истории (особенно когда дело касается столь глобальных проблем) является вопрос «почему?». Долгое время считалось (по аналогии с Западной Европой), что главной причиной распада Руси стало развитие феодального (вотчинного) землевладения, что привело к тому, что «феодалы», т. е. князья и бояре стали стремиться к автаркии и обособлению от единого центра. Именно такое объяснение дано — судя по рецензии — в одном из альтернативных учебников, и оно признано рецензентом глубоким. В действительности же речь идёт о давно устаревшей концепции, которой не место в современных учебниках. Выяснилось, в частности, что в XI–XII вв. процесс становления вотчинного землевладения только начинался и не мог стать значимым фактором, повлиявшим на распад государства. Гораздо более существенную роль играло стремление местных элит сосредоточить в своих руках поступавшую им часть «централизованного фонда государственных доходов». Об этом идёт речь не только в научной литературе, но и в современном университетском учебнике (автор — Б.Н. Флоря) (История России… 2006: 115–118). О том же самом — но, разумеется, в упрощённой форме — говорится и в нашем учебнике. Хотя, конечно, подмеченные рецензентом стилистические шероховатости следует устранить. В целом замечания Л.А. Кацвы относятся в данном случае к категории quousque.

Далее рецензент заявляет, что в нашем учебнике «рассказ о Владимиро-­Суздальском княжестве <…> предельно поверхностен». Заметим, что «Владимиро-­Суздальское княжество» — термин историографический. В домонгольское время это политическое образование обычно называлось «Суздальской землёй», а понятие «княжество» возникло гораздо позднее (Горский 2008: 20–21; 2014). Территория, на которой была расположена Суздальская земля, — Северо­-Восточная Русь. «Предельно поверхностно» будет любое изложение в любом учебнике, таковы условия жанра, о чём уже говорилось выше (аргумент «тема не раскрыта»). Наверное, о переносе княжеской резиденции из Суздаля во Владимир­-на-­Клязьме, а также о борьбе между «старыми» и «новыми» городами в Северо­-Восточной Руси и можно было бы рассказать подробнее, но для этого пришлось бы чем­то, в свою очередь, пожертвовать. Чем? В общем, это опять же дело вкуса. В Историко-­культурном стандарте освещения данной тематики не предусмотрено.

А вот претензии по поводу того, что в учебнике не отражено изменение характера княжеской власти в Северо-­Восточной Руси, приняты никак быть не могут. Во-первых, в учебнике прямо указано на то, что в Суздальской земле княжеская власть была особенно сильной, и объясняются причины этого (с. 123). Во-­вторых, применительно к Андрею Боголюбскому и Всеволоду Большое Гнездо в учебнике как раз говорится об их самовластии (с. 125–126). В­-третьих, особенности княжеской власти в Суздальской земле не стоит преувеличивать, теория специфического владимиро­суздальского деспотизма была в своё время разобрана и опровергнута (Насонов 1924), и с тех пор аргументов у её адептов не прибавилось.

Мы не можем согласиться и с критическими замечаниями Л.А. Кацвы, касающимися раздела об истории Новгорода. Для начала рецензент заявляет, что наш учебник не сообщает о существовании в Новгороде «ганзейского и Готландского торгового дворов». Однако, во-­первых, таких торговых дворов в Новгороде не существовало. Были Немецкий (Петровский) и Готский дворы. И первый, и второй бóльшую часть своей истории были ганзейскими, т. е. принадлежали немецким купцам. Во-­вторых, о существовании иноземных торговых дворов учебник сообщает (с. 115), а детали здесь, как представляется, излишни.

Один из авторов учебника — автор монографии и докторской диссертации, посвящённой новгородскому вечу. В них, а также в других его работах (многие из них легко обнаружить в интернете) можно найти ответы на все вопросы, которые ставит рецензент (Лукин 2012; 2014а; 2014б). И о вечевой площади (точное место расположения которой, к слову, до сих пор не обнаружено). И об известном эксперименте со скамьями на Ярославовом дворище (нерелевантном уже потому, что на вече не сидели, а стояли). И о том, кого и почему надо считать полноправным населением Новгорода (всех горожан — членов кончанских территориальных организаций, во главе которых стояли бояре). И о том, почему в новгородском вече участвовали отнюдь не только бояре (об этом говорят абсолютно все источники, в которых упоминается вече: летописи, грамоты, ганзейские документы; все аргументы — как один, косвенные — в пользу чисто боярского состава веча опровергнуты, причём не только П.В. Лукиным, но и рядом его предшественников[10]). Всё это и нашло отражение на страницах учебника.

Ошибочно утверждение рецензента о том, что «меньшие люди» в Новгороде — это обязательно землевладельцы. Давно показано, что так называли всех полноправных новгородцев (т. е. в том числе купцов и ремесленников), не принадлежавших к категории «вячших» (которая, в свою очередь, состояла в основном — хотя и не исключительно — из бояр) (Goehrke 1974: 357–358; Алексеев 1979: 248–254).

Эволюция должности новгородского тысяцкого — одна из насущных задач исторической науки. Здесь много неясного. Достаточно сказать, что автор последнего исследования, посвящённого этой теме, в конце концов затруднился дать точную характеристику этой магистратуре (Бассалыго 2013: 138). Тут снова проявляется несколько наивная уверенность Л.А. Кацвы в том, что существует некая всем известная историческая данность, которую следует только «правильно» объяснить школьникам. В действительности же из какой среды в раннее время избирались тысяцкие, до конца непонятно (Бассалыго 2008: 48). Вполне возможно, что и до постулируемой В.Л. Яниным реформы тысяцкого (а именно из этой гипотезы имплицитно исходит рецензент) они принадлежали к знати (Leuschner 1980: 91–92; Мартышин 1992: 204–206; Несин 2014: 143–144). И это не мешало им представлять во власти именно торгово­-ремесленное население ни в домонгольское время, ни позднее (когда они уже точно были боярами). Рецензент же, между тем, критикует нас за это утверждение.

  1. Монгольское нашествие и установление ордынского владычества. Претензии по поводу отсутствия в учебнике подробного рассказа о завоевании монголами Китая (!) и Хорезма представляют собой очень яркий пример метода «тема не раскрыта» (рецензент признаёт, впрочем, что краткий рассказ об этом присутствует). Эти сюжеты более уместны в учебнике всеобщей истории, но и там могут быть даны, увы, довольно кратко, поскольку речь идёт о пособиях для школьников. За подробностями всё равно придётся обращаться к специальной литературе.

Вопреки рецензенту, «вина» за поражение на Калке в нашем учебнике не возлагается на половцев. Прежде всего, понятие «вина» вообще вряд ли уместно использовать не только при изучении, но и при преподавании истории. Ещё Марк Блок заметил, что «все учителя, которым приходилось исправлять работы студентов, знают, как трудно убедить этих юношей, чтобы они с высоты своей парты не разыгрывали роль Миносов или Осирисов» (Блок 1986: 80). Но главное — в другом. Замечания рецензента по этому поводу абсолютно неосновательны. О том, что главными причинами поражения было военное превосходство монголов и разобщённость русских земель, в учебнике сказано прямо и значительно пространнее, чем о бегстве половцев (с. 132–134). Упомянуты не приславшие своих отрядов Владимир­на­Клязьме и Новгород, при описании самой битвы отмечена пассивность киевского князя Мстислава. Всё это исторические факты. Как и бегство половцев, которое, судя по наиболее достоверному летописному описанию битвы, сыграло немалую роль в её исходе[11]. Но, по словам Л.А. Кацвы, упоминать об этом в учебнике «нецелесообразно» с воспитательной точки зрения (!). Оказывается, это может «посеять рознь между школьниками славянского и тюркского происхождения». Хочется, конечно, спросить у рецензента, много ли он видел в современных российских школах половцев. Дело, однако, даже не в этом. Подобная постановка вопроса представляет собой типичный двойной стандарт. По логике рецензента, говорить об ошибках и неблаговидных поступках древнерусских князей и воинов можно, а о бегстве с поля боя половцев — почему­-то нельзя. Вообще подобное стремление к «целесообразности» может завести очень далеко. Ведь в истории представители самых разных этносов и других общностей совершали не только подвиги, но и менее почтенные деяния. Почему надо, преследуя подобные «воспитательные» цели, останавливаться на тюрках? А вдруг тверские школьники тоже расстроятся, если узнают о не вполне рыцарском поведении Ивана Калиты во время тверского восстания 1327 г. и устроят конфликт с московскими? За что половцам такая привилегия? Нужно ли все с какой­то точки зрения неблаговидные факты скрывать из­за опасения, что кто­то «обидится»? Или лучше говорить правду, а детям объяснять иное: что коллективной и наследственной вины не бывает, что представления о моральных нормах могут быть разными в разных социумах, и могут меняться со временем, что со временем меняется и сама этническая картина, и что история существует не для того, чтобы выносить посмертные приговоры, диктуемые, по словам того же М. Блока, относительными критериями «индивидуума, партии или поколения» (Блок 1986: 80), а для по возможности непредвзятого постижения прошлого?

Рецензент упрекает авторов учебника за то, что они написали об упорном сопротивлении в ходе Батыева нашествия защитников Рязани и особенно Козельска, но не написали о гораздо более упорной обороне Ургенча. Упрёк выглядит более чем странным. Авторы много о чём не написали, например, о не менее упорной обороне Отрара или о героизме японских самураев, проявленном во время попыток монголов захватить Японию. Но авторы писали учебник не по истории Туркмении, Казахстана или Японии, а по истории России. Длительная осада Козельска засвидетельствована не только в русской летописи, но и в сочинении персидского историка Рашид­ад­Дина, отметившего, что небольшой город осаждали в течение двух месяцев войска самого хана Бату и не смогли его взять, пока не подошло подкрепление (Рашид­ад­Дин 2001: 39). Рецензент уверенно пишет о причинах отказа Батыя от похода на Новгород (считая при этом одной из них нежелание монголов жить в лесной зоне!), но, строго говоря, они неизвестны, их можно только предполагать. Обычно в историографии идёт речь о тех двух причинах, которые упомянуты в учебнике: боязнь распутицы и истощение сил (Черепнин 1977: 195–196).

Что конкретно имеет в виду рецензент, утверждая, что наш учебник не уделяет внимания «изменению характера княжеской власти в результате Батыева нашествия», не очень понятно. В нём говорится, например, о выдаче ярлыков и связанной с этим зависимостью князей от ханской воли (с. 156–157). Об изменении политической системы на территории русских земель сказано ниже (с. 171). Вопрос о характере ордынского влияния на их политический строй неоднозначен и дискуссионен, и вряд ли может быть адекватно рассмотрен в учебнике для 6­го класса. В любом случае, утверждение Л.А. Кацвы о том, что «на подвластной Орде Руси автоматически воспроизводились ордынские порядки», некорректно[12]. Дело обстояло значительно сложнее.

  1. Александр Невский. Характеристика этого исторического деятеля в нашем учебнике вызвала у рецензента больше всего возражений. Можно ли принять какие­то из них? Увы, нет, поскольку все они основываются на традиционных для рецензента приёмах.

Так, Л.А. Кацва указывает, что в нашем учебнике используется выражение «шведские крестоносцы», считая его недостаточно объективным. Но о крестоносцах говорится применительно не к Невской битве, а к действиям шведов на территории современной Финляндии (с. 142–143). Поход шведов на финноязычную емь (тавастов), который большинство историков датирует теперь 1238–1239 гг., т. е. временем буквально накануне Невской битвы, был следствием буллы папы Григория IX 1237 г. и действительно носил характер крестового похода (Lind 1991: 292; Selart 2007: 147–148). Его участников, разумеется, вполне допустимо называть «шведскими крестоносцами». Существует, впрочем, и мнение о том, что и события 1240 г. можно рассматривать как часть крестового похода, но оно вызывает возражения[13]. Именно поэтому в учебнике в рассказе о самой Невской битве шведы крестоносцами не называются (с. 144–145). Но рецензент предпочёл этого не заметить.

Прозвище «Невский» действительно закрепилось за Александром Ярославичем только в XV–XVI вв., но в учебнике и не утверждается, что это произошло сразу после сражения, а связь прозвища с победой на Неве — очевидна[14]. Оценка рецензентом значения Невской битвы внутренне противоречива. Если целью шведов было «закрепиться в устье Невы», то это никак не «обычный грабительский набег», а именно элемент натиска на сопредельные территории. Даже А. Селарт, весьма критически относящийся к тенденции советской историографии преувеличивать значение Невской битвы, отмечает, что «поход на Неву может быть поставлен в ряд предшествующих и последующих попыток шведских правителей подчинить область вокруг устьев Невы или Волхова» как область «стратегически важную» (Selart 2007: 148–149). По вполне очевидным причинам, контроль над водным путём от Балтийского моря к Ладожскому озеру был жизненно важен и для Новгорода. Дж. Линд характеризует шведский поход на Неву ещё более определённо — как «предвестие шведской экспансионистской агрессии» и даже как «первый шаг на том пути русско­шведских отношений, который кончился Полтавой» (Lind 1991: 295).

Ещё хуже дело у рецензента обстоит с Ледовым побоищем. Он утверждает, что сведения о том, что перед боем Александр Ярославич укрепил фланги, а в ходе сражения важную роль сыграли русские лучники, обстреливавшие орденское войско, взяты не из источников, а из сочинения А.И. Козаченко — автора, писавшего о Ледовом побоище в 1930­х гг. В действительности, о лучниках в русском войске сообщает не Козаченко, а источник, причём источник орденский — Старшая Ливонская Рифмованная хроника: «У русских было много стрелков перед дружиной (досл.: отрядом. — П.Л., Е.П.) князя, которые тогда мужественно первыми вступили в бой (досл.: первыми начали игру) (Die Rûzen hatten schutzen vil, die hûben dô daz ěrste spil menlǐch vor des kuniges schar)» (Livländische Reimchronik… 1963: 52). Что касается укрепления флангов, то это обстоятельство неизбежно вытекает из того, что, как мы знаем из летописи и Рифмованной хроники, фронт русских был прорван, но они несмотря на это смогли окружить орденские отряды и одержать полную победу. Это было возможно только если фланги были предварительно усилены. Об этом лучше читать не в сочинении Козаченко, а в работе, написанной на основе тщательного анализа источников и с опорой на самые ранние и достоверные среди них. И соответствующий отрывок из Рифмованной хроники, и указанную работу можно без труда найти в интернете (Бегунов, Клейненберг, Шаскольский 1966: 212–213; Кучкин 1996). При этом нужно учесть, что рецензент знает рассказ о Ледовом побоище из Рифмованной хроники: он ссылается на неё, когда ведёт речь о потерях Ордена.

Захват Орденом Пскова Л.А. Кацва трактует как союз (!). Когда и при каких обстоятельствах он был заключён, каковы были союзнические обязательства сторон, — об этом он, однако, умалчивает. И это не случайно: никакого союза не было. А был захват Пскова, о чём прямо говорят и русские, и орденские источники. Особенно интересно, конечно, свидетельство орденской «Рифмованной хроники». Она отмечает, что псковичи «тогда не были рады гостям», т. е. немцам (die von Plezcowe dô wâren der geste unvrô); что многие ливонские отряды намеревались именно штурмовать Псков, а не заключать с ним союз (sturmen wolde manich schar); что псковичи («русские») сдались Ордену, так как их силы были истощены после поражения под Изборском и опасались в связи с этим «несчастья», т. е. окончательного разгрома (die Rûzen wâren strîtes mat dâ vor bie Îsburc worden: sie boten sich dem orden, wan sie vorchten ungemach). «Рифмованная хроника» сообщает о том, что во Пскове была учреждена орденская администрация и был оставлен гарнизон, конкретизируя тем самым краткое указание новгородской летописи[15]: «Там (во Пскове. — П.Л., Е.П.) оставили двух братьев­рыцарей, которым велели охранять землю, [и] небольшое немецкое войско» (Zwêne brûdere man dar liez die man daz lant bewaren hiez, von dûtschen eine cleine macht). Более того, орденский хронист без обиняков пишет, что новгородский князь, т. е. Александр Ярославич, после этого «привёл много русских, чтобы освободить псковичей», а не чтобы их закабалить и лишить прелестей обоюдовыгодного союза с западным соседом (hette manchen Rûzen brâcht: zu lôsene die von Plezcô) (курсив везде наш. — П.Л., Е.П.) (Livländische Reimchronik… 1963: 49–51).

Далее рецензент обвиняет авторов в том, что они скрывают сотрудничество Александра Невского с монголами, хотя об этом в учебнике сказано вполне определённо (с. 159–160). Ни о какой «абсолютной покорности Орде», впрочем, говорить не приходится. В конце 40­х гг. XIII в. Александр Ярославич поддерживал контакты с римским папой Иннокентием IV, который в своём послании Александру характеризует его отношение к монголам несколько иначе, чем Л.А. Кацва: «За то же, что ты не пожелал подставить свою шею под иго татарской свирепости, мы будем воздавать твоей мудрости подобающую хвалу во Господе» (Super eo autem quod collum tuum noluisti subdere jugo Tatarice feritatis, prudentiam tuam dignis in Domino laudibus commendemus) (Матузова, Назарова 2002: 263, 265). Можно предположить, что целью этих контактов было заключение союза с папской курией и Орденом против Орды. Цель эта достигнута не была и, по­видимому, не по вине Александра Невского. Так что пресловутая «покорность Орде» была следствием отнюдь не личных убеждений князя, а объективно сложившегося соотношения сил, см. об этом: (Горский 2004: 210–218).

Что касается карательных акций князя, то в учебнике речь идёт о событиях не 1257 г., а о более значимых событиях 1259 г. Тогда никаких расправ не было[16]. Как уже говорилось выше, всего в учебник вместить нельзя. В нём нет и упоминания о том, что Александр Ярославич как минимум благожелательно­нейтрально отнёсся к восстаниям против «бесермен» в Суздальской земле в 1262 г.[17], а как максимум (если верить известию Устюжского летописного свода[18]) — их поддержал.

  1. Великое княжество Литовское и «наследие Киевской Руси». Рассуждения рецензента о ВКЛ как об, условно говоря, «равноправном» с Северо­Восточной Русью «наследнике» Древней Руси, основаны на сложившейся в русской историографии XIX — начала XX в. романтической теории о «Литовско­Русском государстве», которое в некоторых интерпретациях выглядело как чуть ли не «почти русское». Как формирование этой теории в Российской империи, так и её возрождение в СССР периода перестройки, имели политико­идеологические предпосылки (хотя и парадоксальным образом диаметрально противоположные) (Филюшкин 2004). В действительности в ВКЛ всегда привилегированное положение занимало собственно литовское боярство, а в конце XIV в. оно было закреплено юридически. Уже в это время только католики могли занимать высокие должности воевод и каштелянов, так что имело место и конфессиональное неравенство (Полехов 2015: 71–129). Единственно, можно принять замечание о том, что присоединение Москвой русских земель не было, строго говоря, их возвращением (хотя когда­то эти земли и входили в состав Руси, прямой наследницей которой провозглашала себя Москва с рубежа XV–XVI вв.). В целом, однако, мы вновь имеем дело с методом quousque, но в данном случае это менее заметно, поскольку оценки, на которые ориентируется автор, очень распространены в историографии.
  2. Объединение русских земель. Замечание автора о том, что в учебнике не рассматриваются экономические предпосылки объединения русских земель, устарело как минимум на полвека. Уже советской историографией 1960–1970­х гг. было показано, что создание единого Русского государства было вызвано прежде всего не развитием экономических связей, а политическими причинами (натуральное хозяйство господствовало на Руси ив XVI в. и даже позже) (Зимин 1991: 191–195). Ещё в 1918 г. А.Е. Пресняков вполне справедливо определил основное содержание объединительного процесса как «собирание власти», т. е. борьбу за власть во Владимирском великом княжестве (Пресняков 1918: 457–458). Именно об этих обстоятельствах и рассказывается в нашем учебнике. Взятые Л.А. Кацвой из каких­то старых пособий рассуждения о росте боярского землевладения представляют собой типичного deus ex machina— интерпретацию, которая при необходимости извлекается для объяснения абсолютно всего, даже взаимоисключающих вещей. Напомним, что именно ростом боярского землевладения рецензент призывал авторов учебника объяснить явление противоположного характера — начало так называемой раздробленности! Боярское землевладение действительно в этот период росло, но почему, например, новгородские бояре, которые, по сути дела, разделили к XV в. между собой 66 % основной территории Новгородской земли, не стремились к объединению?

Возражения рецензента по поводу того, что при Иване III начало складываться централизованное государство, отличаются зато излишним ригоризмом. Авторам учебника известно, какое — чуть ли не мистическое — значение вкладывалось во время известных послевоенных дискуссий в эпитеты «единое» и «централизованное». Тогда это имело какой­то смысл, так как считалось, что централизованное государство — это обязательно государство, объединённое экономическими связями. Сейчас эти споры напоминают скорее споры средневековых богословов­«реалистов». В действительности большой разницы между этими определениями нет: централизованное государство не может не быть единым, и наоборот, не существует единого государства без центральных органов власти, а они — пусть и самые примитивные — в Русском государстве конца XV в. уже были. Подобные споры о словах (столь любимые некогда нашими теоретиками) не имеют никакого значения ни для научного исследования, ни для работы со школьниками.

Фраза о «тишине великой»[19] действительно принадлежит перу московского книжника (но, кстати, по­видимому, связанного не с московскими великими князьями, а с митрополией, т. е. составителя не собственно московского, а общерусского свода (Лурье 1976: 45–49; 1989: 23)), однако важнее тут, соответствовала ли эта оценка реальности. В части прекращения татарских набегов, — соответствовала, что признаётся и историками, крайне отрицательно относящимися к Ивану Калите, см. напр. (Насонов 1940: 111).

Сюжет о получении суздальским князем Дмитрием Константиновичем ярлыка на великое княжение присутствует в учебнике в «дополнительном тексте». Разумеется, порассуждать о суздальско­нижегородских князьях было бы интересно, и, вероятно, следовало бы несколько отредактировать, расширить читающийся сейчас рассказ и несколько сместить акценты (в части «хитрости» Дмитрия Константиновича). Однако, по объективным причинам возможности тут ограничены: сопоставление суздальского боярства с московским в этот период, например, подходит для научной монографии, а не для школьного учебника. Утверждая, что в нашем учебнике при описании этого конфликта не учтено превосходство Москвы в ресурсах, и не объяснена роль митрополита, рецензент искажает нашу позицию. О том, что Московское княжество уже до этого стало сильнейшим в Северо­Восточной Руси (а значит, и превосходящим все остальные по ресурсам) прямо сказано дважды (с. 175, 177); повторяться тут нет ни возможности, ни необходимости. То же самое относится и к митрополии. О поддержке митрополитами Москвы говорится в параграфе, посвящённом Церкви (с. 205).

  1. Куликовская битва. Сюжет учебника о Сергии Радонежском кажется автору рецензии неприемлемым. Ему явно хотелось бы обвинить авторов в том, что они отрицают легендарный характер благословения Сергием Дмитрия Донского в Троицком монастыре перед Куликовской битвой. Но они этого не делают и прямо пишут, что речь идёт о «позднейшем предании» (с. 208). Что ж, тогда можно написать так: «Но вслед за тем два учебника из трех рассказывают об этом, уже не используя оборот “по преданию”: “Великий старец не только ободрил князя, но даже отправил с ним двух своих монахов, Пересвета и Ослябю”». А в учебнике на самом деле написано следующее: «Согласно позднейшему преданию (курсив наш. — П.Л., Е.П.), перед сражением с ордой Мамая великий князь Дмитрий, нуждаясь в моральной поддержке и благословении, отправился к Сергию. Великий старец не только ободрил князя и предрёк ему победу, но даже отправил с ним двух своих монахов, Пересвета и Ослябю» (с. 208). Комментарии, как говорится, излишни. Заметим, что в рассказе учебника о Куликовской битве этого эпизода вообще нет, а приведён он в параграфе о Русской церкви. Характерно для методики работы рецензента ещё и то, что, как мы помним, характеристики отношений между московскими князьями и митрополитами он в этом же параграфе «не заметил».

Примерно то же самое относится и к бою Пересвета с ордынским богатырём. Подробный же рассказ об «идеологии» этого предания, которого требует рецензент, — явно не для учебника 6­го класса («тема не раскрыта»).

  1. Династическая война в Московском княжестве. Рассуждения в духе «тема не раскрыта» продолжаются и тут. Так, «излагать последовательно» в учебнике историю золотого пояса Дмитрия Донского не представляется возможным (хотя бы потому, что в разных источниках по­разному описываются её детали) (Зимин 1991: 52). Как школьники могут решить, что в краже был обвинён Василий Косой, неясно: в тексте прямо говорится, что пояс пропал «давно» (с. 190)? Происхождение прозвища Василия Юрьевича, строго говоря, неизвестно, но оно традиционно связывается с его ослеплением, см. напр. (Черепнин 1969: 766) (вообще­то это слово в значении «кривой» вполне могло быть применимо и по отношению к одноглазому человеку). Ссылки А.А. Зимина на то, что в позднем летописании он именуется «косым» ещё до расправы над ним (Зимин 1991: 223), неубедительны: это прозвище могло уже к этому времени за ним закрепиться (так же, как сейчас Александра Ярославича часто называют «Невским» в рассказе о событиях, произошедших до Нев­ской битвы).

Рецензент считает, что учебнику очень не хватает объяснения поддержки Василия Тёмного московскими служилыми людьми и ссылается на такое объяснение, данное в другом учебнике: они зависели от пожалований Василия Тёмного. Дело было, однако, не в этом. У Шемяки не было ни возможностей, ни, вероятнее всего, желания в тот момент, когда ему была нужнее всего поддержка московских бояр, конфисковывать у них земли. Просто у старшей линии Калитичей уже давно были выстроены отношения со своими служилыми людьми, и у последних не было оснований отказываться от их поддержки. Прямо так это объясняет и летописец применительно ещё к вокняжению в Москве отца Шемяки, Юрия Дмитриевича: «…не повыкли бо служити удѣлнымъ княземъ»[20]. Объяснений требовала бы обратная ситуация: в верности бояр своему князю не было ничего неожиданного с дружинных времён.

  1. Присоединение Новгорода к Москве. Тут претензия у рецензента одна: новгородцы могли стремиться к союзу с Литвой, так как там сохранялись городские вольности и вечевые порядки. Учитывала ли «пролитовская» группировка новгородского боярства какие­то аспекты внутриполитического устройства ВКЛ, неизвестно: источники об этом молчат. В любом случае, у противников Москвы не было другого выбора: никакой альтернативы, кроме Литвы, в этом регионе не существовало. О «вечевых порядках» в ВКЛ мы знаем крайне мало, а имеющиеся свидетельства весьма неоднозначны. Есть данные и о крайне негативном отношении литовской верхушки к проявлениям «вечевых порядков», которая усматривала в них угрозу единству княжества (Пресняков 1939: 115–117; Полехов 2014). Концепция же о Великом княжестве Литовском как о своеобразной «кладовой» древнерусской старины (в том числе и вечевых порядков) представляет собой частный случай теории «Литовско­Русского государства», о которой уже шла речь выше.
  2. Система управления в едином Русском государстве и история Русской церкви. Далее рецензия выстреливает серией залпов из орудия «тема не раскрыта». Однако практически все темы на самом деле раскрыты, только в учебнике для 7­го класса (Пчелов, Лукин 2015): поместная система (с. 10); Боярская дума с чёткой характеристикой её состава (с. 8); служилые князья и их статус (с. 9). Л.А. Кацве, видимо, не удалось ознакомиться с этим учебником, вышедшим практически одновременно с учебником для 6­го класса.

Упрёки рецензента по поводу характеристики системы кормлений частично основываются на том же принципе «тема не раскрыта», частично — на quousque. Кормления действительно раздавались в принципе в награду за службу (и, наверное, об этом можно было сказать в учебнике), но вовсе не в этом суть этой системы. Она — именно в получении «корма» за службу. Эффективность этой системы, вопреки Л.А. Кацве, всегда была очень относительной, просто при ослаблении центральной власти и утрате контроля над наместниками (как это было во времена «боярского правления») её недостатки обострялись (Флоря 1999: 44–46). Речь, впрочем, надо вести не об абстрактной эффективности системы кормлений, а о том, что в условиях натурального хозяйства, тем более в стране с очень ограниченными ресурсами, у неё долгое время не было альтернативы. Опять же — в прямом противоречии с утверждениями рецензента — воеводам, в отличие от наместников-­кормленщиков, было запрещено получать «корм». Их содержание должно было обеспечиваться поступавшим из приказов жалованьем. Другое дело, что они всё равно стремились получать всякие незаконные и «полузаконные» поборы, во многом напоминавшие прежний «корм», но, выражаясь современным языком, это были не «белые», а «серые» схемы (Владимирский­Бурданов 2005: 241–242; История России… 2006: 595–596).

Пользуясь ещё одним выражением рецензента, «бьёт мимо цели» и его критика по поводу Юрьева дня. Оснований утверждать, что до введения Юрьева дня в общегосударственном масштабе Судебником 1497 г. срок выхода был ограничен для крестьянства в целом, но сроки эти были разные (как думает Л.А. Кацва), нет. От середины XV в. (но не раньше) известны грамоты, в которых запрещается или ограничивается переход крестьян или каких­-то их категорий в отдельных монастырских вотчинах (а не повсюду). Тем самым норма Судебника, несомненно, стала важным этапом на пути закрепощения и впервые ясно определила его поземельный характер (История крестьянства… 1986: 282–283) (о чём и сказано в учебнике).

  1. Завершается рецензия весьма своеобразными рассуждениями об истории Русской церкви. Для начала Л.А. Кацва сообщает, что рассказ о Сергии Радонежском в нашем учебнике приличествует учебнику Закона Божьего и Основ православной культуры. Что именно привело его к такому выводу, рецензент не поясняет и соответствующих сравнений не предлагает. В общем, тема осталась не раскрытой.

Зато у рецензента возникло сразу много претензий по поводу изложения в учебнике сюжетов, связанных с иосифлянами, нестяжателями и еретиками. Рассказ об иосифлянах и нестяжателях занял в учебнике более трёх страниц (в разы больше, чем, например, обо всей истории Новгорода и Пскова в XIV–XV вв.). Но Л.А. Кацве этого показалось мало, и он считает нужным уснастить школьный учебник для 6 (!) класса, например, деталями эволюции, которую претерпели взгляды Иосифа Волоцкого. Рецензент, однако, на этом не останавливается и очень сетует на то, что в учебнике мало говорится о еретиках, в частности о таких аспектах их взглядов, как рационализм (!), сходство с европейскими ересями (какими?), популярность их среди горожан и «низшего духовенства». Такие выводы приличествуют, скорее, «Настольной книге атеиста», а не школьному учебнику. Ведь именно в советской атеистической литературе русским ересям придавалось совершенно непропорциональное значение, разительно не соответствующее тому, что мы реально о них знаем (точнее, не знаем). Кроме отрывочных сведений, почерпнутых из церковных обличений, у нас по существу ничего нет, а эти обличения крайне тенденциозны, стереотипны и часто не содержат никакой позитивной информации об «обличаемых». Всё это даёт обширное пространство для самых разных красивых (и взаимоисключающих) интерпретаций. Достаточно сказать, что по поводу самой популярной из ересей (так называемых «жидовствующих») существует как минимум три взаимоисключающие концепции: что это было действительно альтернативное христианское течение (и тоже разные историки по­разному реконструируют его богословскую основу); что ереси не было, а её адепты были иудеями­прозелитами; что ересь была полностью или в значительной степени измышлена «обличителями» (см. об этом напр. (Чумичева 2010; Алексеев 2012: 21–52)). В пользу всех трёх точек зрения приведены достаточно серьёзные аргументы, и ни одна из них не считается общепринятой. Так или иначе, это всё тема в лучшем случае для научной полемики, но не для школьного учебника, где достаточно с осторожностью упомянуть само наличие ересей, что и сделано.

Подводя итог, можно сказать, что на несколько дельных замечаний незначительного характера (которые легко устранить в ходе обычного редактирования), в рецензии Л.А. Кацвы приходится буквально море критических выпадов, построенных на логически некорректных или голословных утверждениях, слабом знании современной историографии, а то и на откровенном искажении авторской позиции. Всё это тем более печально, что авторы готовы учитывать содержательные критические замечания. Все коллеги, участвовавшие в обсуждении учебника (а таких было немало), знают, что такие замечания только приветствовались, и авторы сами инициировали их поступление и продолжают это делать и сейчас. Однако Л.А. Кацва по каким­-то причинам решил пойти по другому пути. Что ж, это его право. Наше право — показать, на чём реально основывается «критика» Л.А. Кацвы.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Алексеев 2012 — Алексеев А.И. Религиозные движения на Руси последней трети XIV — начала XVI в.: стригольники и жидовствующие. М., 2012.

Алексеев 1979 — Алексеев Ю.Г. «Чёрные люди» Новгорода и Пскова (к вопросу о социальной эволюции древнерусской городской общины) // Исторические записки. М., 1979. [Вып.] 103.

Андреев 1988 — Андреев В.Ф. О социальной структуре новгородского веча // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы истории города. Л., 1988 (Проблемы отечественной и всеобщей истории. Вып. 11).

Бассалыго 2008 — Бассалыго Л.А. Новгородские тысяцкие. Ч. I // Новгородский исторический сборник. СПб., 2008. Вып. 11 (21). С. 48.

Бассалыго 2013 — Бассалыго Л.А. Новгородские тысяцкие. Ч. III // Новгородский исторический сборник. Великий Новгород, 2013. Вып. 13 (23). С. 138.

Бегунов, Клейненберг, Шаскольский 1966 — Бегунов Ю.К., Клейненберг И.Э., Шаскольский И.П. Письменные источники о Ледовом побоище // Ледовое побоище 1242 г.: Труды комплексной экспедиции по уточнению места Ледового побоища. М.; Л., 1966. С. 212–213 (URL: http://www.livonia.veles.lv/research/ice_battle/rifma.htm (дата обращения: 05.01.2016)).

Блок 1986 — Блок М. Апология истории или ремесло историка / Пер. Е.М. Лысенко. М., 1986.

Владимирский­Буданов 2005 — Владимирский­Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. 2­е изд. М., 2005 (1­е изд.: 1908).

Горская 2006 — Горская Н.А. Русская феодальная деревня в историографии XX века. М., 2006.

Горский 2004 — Горский А.А. Русь: От славянского расселения до Московского царства. М., 2004.

Горский 2008 — Горский А.А. Земли и волости // Горский А.А., Кучкин В.А., Лукин П.В., Стефанович П.С. Древняя Русь: очерки политического и социального строя. М., 2008.

Горский 2012 — Горский А.А. Первое столетие Руси // Средневековая Русь. М., 2012. Вып. 10. С. 32–48.

Горский 2014 — Горский А.А. Политическое развитие Средневековой Руси: проблемы терминологии // Средневековая Русь. М., 2014. Вып. 11.

Гуревич 2007 — Гуревич А.Я. Избранные труды. Древние германцы. Викинги. СПб., 2007.

Данилевский 1997 — Данилевский И.Н. Загадки «Русьской земли» // Знание — сила. 1997. № 11.

Завадская 1989 — Завадская С.В. К вопросу о «старейшинах» в древнерусских источниках XI–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. 1987 г. М., 1989.

Зимин 1991 — Зимин А.А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV века. М., 1991.

История крестьянства... 1986 — История крестьянства в Европе. Эпоха феодализма. Т. II: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. М., 1986.

История России... 2006 — История России с древнейших времён до конца XVII века / Под ред. Л.В. Милова. М., 2006.

Клейн 2004 — Клейн Л.С. Воскрешение Перуна: К реконструкции восточнославянского язычества. СПб., 2004.

Кучкин 1996 — Кучкин В.А. Александр Невский — государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5 (URL: http://radilov.ru/krayrodnoy/58­aleksandr­nevskij­gosudarstvennyj­deyatel­i­polkovodets­srednevekovoj­rusi.html (дата обращения: 05.01.16)).

Кучкин 2003 — К[учкин] В.А. Летописные рассказы о битве на р. Калке // Письменные памятники истории Древней Руси. Летописи. Повести. Хождения. Поучения. Жития. Послания: Аннотированный каталог­справочник / Под ред. Я.Н. Щапова. СПб., 2003. С. 75.

Ловмянский 2003 — Ловмянский Г. Религия славян и её упадок (VI–XII вв.). 2­е изд. М.; СПб., 2003 (1­е изд.: 1979).

Лукин 2004 — Лукин П.В. Вече, «племенные» собрания и «люди градские» в начальном русском летописании // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 4.

Лукин 2010 — Лукин П.В. «Старцы» или «старшие»? О терминологии славянской «племенной знати» // Славяноведение. 2010. № 2.

Лукин 2012 — Лукин П.В. Новгородское вече в XIII–XV вв. Историографические построения и данные ганзейских документов // Споры о новгородском вече: междисциплинарный диалог: Материалы круглого стола (Европейский университет в Санкт­Петербурге, 20 сентября 2010 г.) ([Res Publica]. Вып. 6). СПб., 2012 (URL: https://www.academia.edu/2181125/%D0%9D%D0%BE%D0%B2%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B4%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B5_%D0%B2%D0%B5%D1%87%D0%B5_%D0%B2_XIII­XV_%D0%B2%D0%B2._%D0%98%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5_%D0%BF%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%B8_%D0%B4%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%B7%D0%B5%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B8%D1%85_%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%B2 (дата обращения: 03.01.16).

Лукин 2014а — Лукин П.В. Новгородское вече. М., 2014.

Лукин 2014б — Лукин П.В. Вече в социально­политической системе средневекового Новгорода: Дис. … д.и.н. М., 2014.

Лурье 1976 — Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976.

Лурье 1989 — Лурье Я.С. Летописец Рогожский // Словарь книжников и книжности Древней Руси. М., 1989. Вып. 2: Вторая половина XIV — XVI в. Ч. 2.

Львов 1975 — Львов А.С. Лексика «Повес­ти временных лет». М., 1975.

Мартышин 1992 — Мартышин О.В. Вольный Новгород. Общественно­политический строй и право феодальной республики. М., 1992.

Матузова, Назарова 2002 — Матузова В.И., Назарова Е.Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. — 1270 г. Тексты, перевод, комментарий. М., 2002.

Насонов 1924 — Насонов А.Н. Князь и город в Ростово­Суздальской земле // Века: Исторический сборник. Пг., 1924. [Вып.] 1.

Насонов 1940 — Насонов А.Н. Монголы и Русь (История татарской политики на Руси). М.; Л., 1940.

Несин 2014 — Несин М.А. Новгородские тысяцкие в XIV веке // Вестник Удмуртского университета. История и филология. 2014. Вып. 3. С. 143–144.

Пашуто 1968 — Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968.

Полехов 2014 — Полехов С.В. Смоленское восстание 1440 года // Историческiй вѣстникъ. 2014. Т. 7 (154).

Полехов 2015 — Полехов С.В. Наследники Витовта: Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30­е годы XV века. М., 2015.

Пресняков 1918 — Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.

Пресняков 1939 — Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. М., 1939. Т. II. Вып. 1: Западная Русь и Литовско­Русское государство.

Пчелов, Лукин 2015 — Пчелов Е.В., Лукин П.В. История России. XVI–XVII века: учебник для 7­го класса общеобразовательных организаций. М.: Русское слово — учебник, 2015.

Расмуссен 1979 — Расмуссен К. «300 золотых поясов» древнего Новгорода // Scandoslavica. Copenhagen, 1979. T. 25.

Рашид­ад­Дин 2001 — Рашид­ад­Дин. Сборник летописей / Пер. Ю.П. Верховского. 2­е изд. М., 2001 (1­е изд.: 1960). T. II.

Рыбаков 1987 — Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1987.

Рыбаков 1994 — Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. 2­е изд. М., 1994 (1­е изд.: 1980).

Филюшкин 2004 — Филюшкин А. Вглядываясь в осколки разбитого зеркала: российский дискурс Великого княжества Литовского // Ab imperio. 2004. № 4.

Флоря 1987 — Флоря Б.Н. «Служебная организация» у восточных славян // Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М., 1987.

Флоря 1992 — Флоря Б.Н. «Служебная организация» и её роль в развитии феодального общества у восточных и западных славян // Отечественная история. 1992. № 2.

Флоря 1999 — Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 1999.

Франклин, Шепард 2009 — Франклин С., Шепард Д. Начало Руси: 750–1200. СПб., 2009.

Фроянов 1999 — Фроянов И.Я. Киевская Русь: Главные черты социально­экономического строя. СПб., 1999.

Черепнин 1960 — Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960.

Черепнин 1977 — Черепнин Л.В. Монголо­татары на Руси (XIII в.) // Татаро­монголы в Азии и Европе: Сборник статей. М., 1977. С. 195–196.

Чумичева 2010 — Чумичева О.В. Иноверцы или еретики: понятие «жидовская мудрствующие» в полемическом контексте на Руси конца XI — начала XVI в. // Очерки феодальной России. СПб., 2010. Вып. 14.

Шаскольский 1978 — Шаскольский И.П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л., 1978.

Gieysztor 2006 — Gieysztor A. Mitologia słowian. 2nd ed. Warszawa, 2006 (1st ed.: 1982).

Goehrke 1974 — Goehrke C. Die Sozialstruktur des mittelalterlichen Novgorod // Untersuchungen zur gesellschaftlichen Struktur der mittelalterlichen Städte in Europa. Reichenau­Vorträge. 1963–1964. Sigmаringen, 1974 (Vorträge und Forschungen. Bd. XI).

Leuschner 1980 — Leuschner J. Novgorod. Untersuchungen zu einigen Fragen seiner Verfassungs­ und Bevölkerungsstruktur. Berlin, 1980 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des Europäischen Ostens. Bd. 107).

Lind 1991 — Lind J.H. Early Russian­Swedish Rivalry: The Battle on the Neva in 1240 and Birger Magnussons’ Second Crusade to Tavastia // Scandinavian Journal of History. 1991. Vol. 16:4. P. 292.

Livländische Reimchronik 1963 — Livländische Reimchronik mit Anmerkungen, Namenverzeichnis und Glossar / Hrsg. von L. Meyer. 2nd ed. Hildesheim, 1963 (1st ed.: 1876).

Modzelewski 2004 — Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. Warszawa, 2004.

Selart 2007 — Selart A. Livland und die Rus’ im 13. Jahrhundert. Köln etc., 2007 (Quellen und Studien zur baltischen Geschichte. Bd. 21).

Zernack 1967 — Zernack K. Die burgstädtischen Volksversammlungen bei den Ost­ und Westslaven. Studien zur verfassungsgeschichtlichen Bedeutung des Veče. Wiesbaden, 1967 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des europäischen Ostens. Bd. 33).

REFERENCES

Alekseev A.I. Religioznye dvizheniya na Rusi posledney treti XIV — nachala XVI v.: strigol’niki i zhidovstvuyushchie. Moscow, 2012.

Alekseev Yu.G. «Chyernye lyudi» Novgoroda i Pskova (k voprosu o sotsial’noy evolyutsii drevnerusskoy gorodskoy obshchiny). Istoricheskie zapiski. Moscow, 1979. [N] 103.

Andreev V.F. O sotsial’noy strukture novgorodskogo vecha. Genezis i razvitie feodalizma v Rossii. Problemy istorii goroda. Leningrad, 1988 (Problemy otechestvennoy i vseobshchey istorii. N 11).

Bassalygo L.A. Novgorodskie tysyatskie. Chast’ I. Novgorodskiy istoricheskiy sbornik. Saint Petersburg, 2008. N 11 (21). P. 48.

Bassalygo L.A. Novgorodskie tysyatskie. Chast’ III. Novgorodskiy istoricheskiy sbornik. Velikiy Novgorod, 2013. N 13 (23). P. 138.

Begunov Yu.K., Kleynenberg I.E., Shaskol’skiy I.P. Pis’mennye istochniki o Ledovom poboishche. Ledovoe poboishche 1242 g.: Trudy kompleksnoy ekspeditsii po utochneniyu mesta Ledovogo poboishcha. Moscow; Leningrad, 1966. P. 212–213 (URL: http://www.livonia.veles.lv/research/ice_battle/rifma.htm (date of access: 05.01.2016)).

Blok M. Apologiya istorii ili remeslo istorika. Per. E.M. Lysenko. Moscow, 1986.

Cherepnin L.V. Mongolo­tatary na Rusi (XIII v.). Tataro­mongoly v Azii i Evrope: Sbornik statey. Moscow, 1977. P. 195–196.

Cherepnin L.V. Obrazovanie Russkogo tsentralizovannogo gosudarstva v XIV–XV vekakh. Moscow, 1960.

Chumicheva O.V. Inovertsy ili eretiki: ponyatie «zhidovskaya mudrstvuyushchie» v polemicheskom kontekste na Rusi kontsa XI — nachala XVI v. Ocherki feodal’noy Rossii. Saint Petersburg, 2010. N 14.

Danilevskiy I.N. Zagadki «Rus’skoy zemli». Znanie — sila. 1997. N 11.

Filyushkin A. Vglyadyvayas’ v oskolki razbitogo zerkala: rossiyskiy diskurs Velikogo knyazhestva Litovskogo. Ab imperio. 2004. N 4.

Florya B.N. «Sluzhebnaya organizatsiya» i eye rol’ v razvitii feodal’nogo obshchestva u vostochnykh i zapadnykh slavyan. Otechestvennaya istoriya. 1992. N 2.

Florya B.N. «Sluzhebnaya organizatsiya» u vostochnykh slavyan. Etnosotsial’naya i politicheskaya struktura rannefeodal’nykh slavyanskikh gosudarstv i narodnostey. Moscow, 1987.

Florya B.N. Ivan Groznyy. Moscow, 1999.

Franklin S., Shepard D. Nachalo Rusi: 750–1200. Saint Petersburg, 2009.

Froyanov I.Ya. Kievskaya Rus’: Glavnye cherty sotsial’no­ekonomicheskogo stroya. Saint Petersburg, 1999.

Gieysztor A. Mitologia słowian. 2nd ed. Warszawa, 2006 (1st ed.: 1982).

Goehrke C. Die Sozialstruktur des mittelalterlichen Novgorod. Untersuchungen zur gesellschaftlichen Struktur der mittelalterlichen Städte in Europa. Reichenau­Vorträge. 1963–1964. Sigmаringen, 1974 (Vorträge und Forschungen. Bd. XI).

Gorskaya N.A. Russkaya feodal’naya derevnya v istoriografii XX veka. Moscow, 2006.

Gorskiy A.A. Pervoe stoletie Rusi. Srednevekovaya Rus’. Moscow, 2012. N 10. P. 32–48.

Gorskiy A.A. Politicheskoe razvitie Srednevekovoy Rusi: problemy terminologii. Srednevekovaya Rus’. Moscow, 2014. N 11.

Gorskiy A.A. Rus’: Ot slavyanskogo rasseleniya do Moskovskogo tsarstva. Moscow, 2004.

Gorskiy A.A. Zemli i volosti. Gorskiy A.A., Kuchkin V.A., Lukin P.V., Stefanovich P.S. Drevnyaya Rus’: ocherki politicheskogo i sotsial’nogo stroya. Moscow, 2008.

Gurevich A.Ya. Izbrannye trudy. Drevnie germantsy. Vikingi. Saint Petersburg, 2007.

Istoriya krest’yanstva v Evrope. Epokha feodalizma. Vol. II: Krest’yanstvo Evropy v period razvitogo feodalizma. Moscow, 1986.

Istoriya Rossii s drevneyshikh vremyen do kontsa XVII veka. Pod red. L.V. Milova. Moscow, 2006.

K[uchkin] V.A. Letopisnye rasskazy o bitve na r. Kalke. Pis’mennye pamyatniki istorii Drevney Rusi. Letopisi. Povesti. Khozhdeniya. Poucheniya. Zhitiya. Poslaniya: Annotirovannyy katalog­spravochnik. Pod red. Ya.N. Shchapova. Saint Petersburg, 2003. P. 75.

Kleyn L.S. Voskreshenie Peruna: K rekonstruktsii vostochnoslavyanskogo yazychestva. Saint Petersburg, 2004.

Kuchkin V.A. Aleksandr Nevskiy — gosudarstvennyy deyatel’ i polkovodets srednevekovoy Rusi. Otechestvennaya istoriya. 1996. N 5 (URL: http://radilov.ru/krayrodnoy/58­aleksandr­nevskij­gosudarstvennyj­deyatel­i­polkovodets­srednevekovoj­rusi.html (date of access: 05.01.16)).

Leuschner J. Novgorod. Untersuchungen zu einigen Fragen seiner Verfassungs­ und Bevölkerungsstruktur. Berlin, 1980 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des Europäischen Ostens. Bd. 107).

Lind J.H. Early Russian­Swedish Rivalry: The Battle on the Neva in 1240 and Birger Magnussons’ Second Crusade to Tavastia. Scandinavian Journal of History. 1991. Vol. 16:4. P. 292.

Livländische Reimchronik mit Anmerkungen, Namenverzeichnis und Glossar. Hrsg. von L. Meyer. 2nd ed. Hildesheim, 1963 (1st ed.: 1876).

Lovmyanskiy G. Religiya slavyan i eye upadok (VI–XII vv.). 2­e izd. Moscow; Saint Petersburg, 2003 (1­e izd.: 1979).

Lukin P.V. «Startsy» ili «starshie»? O terminologii slavyanskoy «plemennoy znati». Slavyanovedenie. 2010. N 2.

Lukin P.V. Novgorodskoe veche v XIII–XV vv. Istoriograficheskie postroeniya i dannye ganzeyskikh dokumentov. Spory o novgorodskom veche: mezhdistsiplinarnyy dialog: Materialy kruglogo stola (Evropeyskiy universitet v Sankt­Peterburge, 20 sentyabrya 2010 g.) ([Res Publica]. N 6). Saint Petersburg, 2012 (URL: https://www.academia.edu/2181125/%D0%9D%D0%BE%D0%B2%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B4%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B5_%D0%B2%D0%B5%D1%87%D0%B5_%D0%B2_XIII­XV_%D0%B2%D0%B2._%D0%98%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5_%D0%BF%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F_%D0%B8_%D0%B4%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%B7%D0%B5%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B8%D1%85_%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%BE%D0%B2 (date of access: 03.01.16).

Lukin P.V. Novgorodskoe veche. Moscow, 2014a.

Lukin P.V. Veche v sotsial’no­politicheskoy sisteme srednevekovogo Novgoroda: Dis. … d.i.n. Moscow, 2014b.

Lukin P.V. Veche, «plemennye» sobraniya i «lyudi gradskie» v nachal’nom russkom letopisanii. Srednevekovaya Rus’. Moscow, 2004. N 4.

Lur’e Ya.S. Letopisets Rogozhskiy. Slovar’ knizhnikov i knizhnosti Drevney Rusi. Moscow, 1989. N 2: Vtoraya polovina XIV — XVI v. Part 2.

Lur’e Ya.S. Obshcherusskie letopisi XIV–XV vv. Leningrad, 1976.

L’vov A.S. Leksika «Povesti vremennykh let». Moscow, 1975.

Martyshin O.V. Vol’nyy Novgorod. Obshchestvenno­politicheskiy stroy i pravo feodal’noy respubliki. Moscow, 1992.

Matuzova V.I., Nazarova E.L. Krestonostsy i Rus’. Konets XII v. — 1270 g. Teksty, perevod, kommentariy. Moscow, 2002.

Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. Warszawa, 2004.

Nasonov A.N. Knyaz’ i gorod v Rostovo­Suzdal’skoy zemle. Veka: Istoricheskiy sbornik. Petrograd, 1924. [N] 1.

Nasonov A.N. Mongoly i Rus’ (Istoriya tatarskoy politiki na Rusi). Moscow; Leningrad, 1940.

Nesin M.A. Novgorodskie tysyatskie v XIV veke. Vestnik Udmurtskogo universiteta. Istoriya i filologiya. 2014. N 3. P. 143–144.

Pashuto V.T. Vneshnyaya politika Drevney Rusi. Moscow, 1968.

Pchelov E.V., Lukin P.V. Istoriya Rossii. XVI–XVII veka: Uchebnik dlya 7­go klassa obshcheobrazovatel’nykh organizatsiy. Moscow: Russkoe slovo — uchebnik, 2015.

Polekhov S.V. Nasledniki Vitovta: Dinasticheskaya voyna v Velikom knyazhestve Litovskom v 30­e gody XV veka. Moscow, 2015.

Polekhov S.V. Smolenskoe vosstanie 1440 goda. Istoricheskiy vestnik. 2014. Vol. 7 (154).

Presnyakov A.E. Lektsii po russkoy istorii. Moscow, 1939. Vol. II. N 1: Zapadnaya Rus’ i Litovsko­Russkoe gosudarstvo.

Presnyakov A.E. Obrazovanie Velikorusskogo gosudarstva. Petrograd, 1918.

Rashid­ad­Din. Sbornik letopisey. Per. Yu.P. Verkhovskogo. 2nd ed. Moscow, 2001 (1st ed.: 1960). Vol. II.

Rasmussen K. «300 zolotykh poyasov» drevnego Novgoroda. Scandoslavica. Copenhagen, 1979. Vol. 25.

Rybakov B.A. Yazychestvo Drevney Rusi. Moscow, 1987.

Rybakov B.A. Yazychestvo drevnikh slavyan. 2nd ed. M., 1994 (1st ed.: 1980).

Selart A. Livland und die Rus’ im 13. Jahrhundert. Köln etc., 2007 (Quellen und Studien zur baltischen Geschichte. Bd. 21).

Shaskol’skiy I.P. Bor’ba Rusi protiv krestonosnoy agressii na beregakh Baltiki v XII–XIII vv. Leningrad, 1978.

Vladimirskiy­Budanov M.F. Obzor istorii russkogo prava. 2nd ed. Moscow, 2005 (1st ed.: 1908).

Zavadskaya S.V. K voprosu o «stareyshinakh» v drevnerusskikh istochnikakh XI–XIII vv. Drevneyshie gosudarstva na territorii SSSR. 1987 g. Moscow, 1989.

Zernack K. Die burgstädtischen Volksversammlungen bei den Ost­ und Westslaven. Studien zur verfassungsgeschichtlichen Bedeutung des Veče. Wiesbaden, 1967 (Giessener Abhandlungen zur Agrar­ und Wirtschaftsforschung des europäischen Ostens. Bd. 33).

Zimin A.A. Vityaz’ na rasput’e: Feodal’naya voyna v Rossii XV veka. Moscow, 1991.

 

 [1]© Л.А. Кацва, 2016.

 [2] Надо оговориться, что здесь мы ведём речь только об учебнике издательства «Русское слово», авторами которого мы являемся, и за который несём ответственность. То, насколько точно (или неточно) передал Л.А. Кацва содержание других учебников — на его совести.

 [3] http://www.darwinmuseum.ru/expos/floor3/Destroy/09_1.htm (дата обращения: 24.12.2015).

 [4] О дискуссиях по этим вопросам см. (Горская 2006: 102–141).

 [5] О близости социально­экономического строя раннесредневековых Польши, Чехии, Венгрии и Руси в тех аспектах, которые затрагиваются в учебнике, см., напр. (Флоря 1987; 1992).

 [6] ПСРЛ. Т. I. Стб 32.

 [7] Там же. Стб 146.

 [8] ПСРЛ. Т. I. Стб 42, 82.

 [9] Ср., например, ответ Ольги древлянам: «…пришлите мужи нарочиты, да в велицѣ чти приду за вашь князь, еда не пустять мене людье Киевьстии» (ПСРЛ. Т. I. Стб 56–57, курсив наш. – П.Л., Е.П.).

 [10] См., напр. (Расмуссен 1979; Андреев 1988).

 [11] ПСРЛ. Т. III. С. 63. См. также (Кучкин 2003: 75).

 [12] См. аргументированную критику подобных представлений (Горский 2004: 228–230).

 [13] См. разные мнения: (Selart 2007: 148–151; Шаскольский 1978: 158–159; Lind 1991: 270). Характерно, что историки, занимая разные позиции по этому вопросу, признают его дискуссионность.

 [14] Ср. почти буквально совпадающее выражение в статье датского историка Дж. Х. Линда: «The victory on the Neva earned the young Novgorodian prince the epithet, “Nevskii”, and as Aleksandr Nevskii he became both a national symbol and patron saint» (Lind 1991: 269). Между прочим, в этой же статье показано, что Биргер, даже не будучи в то время ярлом, вполне мог быть и, по мнению её автора, скорее всего был руководителем похода в 1240 г. (Lind 1991: 278–283), ср. уверенные заявления Л.А. Кацвы: «В источниках нет сведений об участии Биргера в походе на Неву, а мнение о его участии в Невской битве признано в науке устаревшим и ошибочным» (оба утверждения не соответствуют действительности).

 [15] ПСРЛ. Т. III. С. 77.

 [16] ПСРЛ. Т. III. C. 82–83.

 [17] ПСРЛ. Т. I. Стб 476.

 [18] ПСРЛ. Т. XXXVII. C. 30. См. об этом (Насонов 1940: 52–53).

 [19] ПСРЛ. Т. XV. Стб 44.

 [20] ПСРЛ. Т. XXIII. C. 147.

 

1328