Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Макаров А.И. Историческая память конструкция или реконструкция

Макаров А.И. Историческая память конструкция или реконструкция // Историческая Экспертиза. 2014. № 1. С. 4-10.

 

Чтобы вызвать прошлое в форме образа, надо иметь способность отвлекаться от настоящего действия, надо уметь придавать цену бесполезному, нужна воля к грезам. (А.Бергсон. Две формы памяти)

Первым импульсом к написанию этой статьи было чувство несправедливости при прочтении статьи мнемоника О. Степанова, в которой была задета профессиональная честь Френсис Амели Йейтс (1899-1981), знаменитого историка «варбургской школы», которая и открыла тему истории европейской мнемотехники.

«Книга Фрэнсис Йейтс, это что-то вроде выполнения домашнего задания по теме. Она сама не понимала мнемонику и не смогла ее воспринять, но добросовестно описала все источники<..>. Так что читать выводы, которые делает человек, не понимающий сути происходящего, просто отрываться на полную катушку»1.

Данная оценка тогда показалась мне необъективной и крайне поверхностной, но в память запала. Спустя некоторое время, пришлось ее вспомнить. Перечитывая книгу Патрика Хаттона «История как искусство памяти», я обнаружил у автора ту же оценку. В главе «Новое открытие Искусства памяти», отдав дань заслугам Френсис Йейтс в области архивных изысканий, он пишет, что, несмотря на огромную работу по охвату массива источников почти 2000-летнего периода, Йейтс не смогла обнаружить «историческую связь между мнемоникой и более широкой проблемой коллективной памяти»2. Далее Хаттон дает ретроспективный обзор идей (от Вико до Гадамера), которые легли в основу «действительно научного» подхода к изучению способов и целей репрезентации прошлого. Он убедительно показывает, что только сложный, фундированный философскими, психологическими, и социологическими теориями методологический инструментарий позволяет историкам подобраться к корректной постановке задач в своей предметной области.

Это «новое» прочтение книги П.Хаттона (до этого я не обращал внимания на его скрытую полемику с историками-«традиционалистами») заставило меня вспомнить критику О.Степанова. Приведу цитату, иллюстрирующую (по мнению этого специалиста по мнемонике) технологическую некомпетентность Йейтс:

«Умиляет цитата из "Феникса" Равенны, где Фрэнсис делится своими умозаключениями: "Чтобы запомнить, что завещание не имеет силы без семи свидетелей, говорит Петр, мы можем вообразить сцену, в которой "завещатель диктует свою волю в присутствии двух свидетелей, а затем некая девушка рвет бумагу с завещанием." Как и в отношении классического образа судебного разбирательства, не совсем ясно, чем описанная Петром ситуация, даже если предположить, что Джунипер была своенравна и решительна, помогла бы ему запомнить это простое положение о семи свидетелях». (Глава V. стр. 148). Ну, для мнемоников, все ясно: женщина — Фемида, разрываемая бумага — возьмите сами и начните рвать перед зеркалом — это римская V (5), а два свидетеля — II (2), то есть все вместе VII (7).3.

Если отвлечься от стиля этого фрагмента (пусть он останется на совести автора), то его содержание составляет типичный упрек в сторону историков в том, что историческое исследование характеризуется слабой прагматической эффективностью. Однако, может быть для научного сообщества историков это слабый аргумент? Но ведь упрек Хаттона лежит в той же плоскости.

Я думаю, что Хаттон прав. Недостатки работы Йейтс обусловлены ограниченностью исповедуемого ею методологического подхода. Речь идет о подходе историков «традиционной» источниковедческой ориентации, осторожных в интерпретациях, не ориентированных на обновление языка исторического исследования. Надо отдать должное и самой Френсис Йейтс: во введении к своему знаменитому труду «Искусство памяти» она высказывает опасение, что ее подход к истории памяти мог бы вызвать непонимание покойной Гертруды Бинк и Эби Варбурга. Но что сделано, то сделано.

Вопрос об актуальности идеографического метода — это вопрос о полезности подробного и (чего греха таить) не очень увлекательного для современного читателя (и интеллектуального в том числе) перебора сведений, собранных на заданную тему скрупулёзным историком-архивистом. Именно к этой академической манере возникают претензии в середине прошлого века. Концепция исторического источника как свидетеля Прошлого подвергается основательной критике. Разноречивая критика была связана, с одной стороны, с обвинениями историков в наивной уверенности, что они объективны и бесстрастны в своих исследованиях, а с другой, — в потере влияния на общественно-политическую практику историографического классического дискурса.

Что же предлагали историкам критики исторического позитивизма? М.Фуко, Ж.Деррида, Р.Барт, Ю.Кристева и их последователи призывали к резкой смене предметного поля исторической науки, заимствования методов в смежных гуманитарных нгауках (и прежде всего философской герменевтики) и перестройку языка текстов. Наиболее скандальным предложением было предложение использовать «критику идеологического дискурса» применительно к научному дискурсу историков, то, что история историков — это вид идеологии для этих последователей Фридриха Ницше было очевидно. Более приемлемым было предложение «беллетризировать» научные тексты в целях приближения к ним широких кругов читающей публики, — что по форме потребовало сближения научного и литературного языка. Все эти предложения можно назвать «вызов постмодернизма»4. Он в частности состоял в том, чтобы вернуть в историческую науку не только методологическую рефлексию, но и философскую рефлексию самого языка этой дисциплины. А это уже было почти прямое предупреждение о том, что к историкам стучится философия истории. Это — философия истории нового образца: философия языка истории и критика нарративистики.

Советские, а затем и российские историки оказались не очень-то готовы к диалогу с этими радикальными (по меркам советской историографической традиции) мыслителями. Однако движение в эту сторону всё равно началось и связано оно было с методологическими идеями антропологизации исторической науки. Здесь значительный вклад сделал А.Я.Гуревич5.

Одной из самых востребованных тем междисциплинарного взаимодействия стала тема исторической памяти. Историографию проблемы исторической и культурной памяти находим в работах Л.П. Репиной6. В последнее время наблюдается взрывной интерес к этой проблематике во всем мире. Я. Ассман и П. Нора предположили, что это связано с осознанием утраты нынешним поколением живой памяти об ужасах последней мировой войны, с одной стороны, и с тенденцией хранить память о прошлом исключительно в профессиональных сообществах и на внешних носителях (книгах и архивах). Как горько пишет П. Шоню об этой склонности современного человека всё быстро забывать: «Не знаю ничего более мучительного, чем постепенно тускнеющий в памяти облик близкого вам человека, которого уже нет в живых. Вы чувствуете себя предателем»7

Рассуждая о продуктивном влиянии на исторические исследования коллективной и индивидуальной памяти, Хаттон справедливо связывает их с философскими и социологическими теориями. Действительно, благодаря социологии М. Хальбвакса, философии М. Фуко и Х.Г. Гадамера, — их понятийным и методологическим инновациям, на исследовательском горизонте историков появились ключевые понятия «коллективная» и «индивидуальная память», «места памяти», «меморативная политика», получили широкое распространение структуралистский и феноменологический методы, способные объединить различные дисциплинарные области гуманитарных и социальных наук. Другими словами, историографический аспект такой темы как память и забвение не только неотделим сегодня от смежных дисциплин, занимающихся всесторонними исследованиями процесса запоминания/забывания/репрезентации следов/воспоминания, но и возникла необходимость междисциплинарного синтеза, который бы позволил, наконец, сформировать целостный взгляд на взаимовлияние различных типов знания, формирующих представление о прошлом».8

Но сохраняет ли хоть какую-то актуальность традиционный подход к историческому источнику, традиционный язык историографического описания? Я изложу свою позицию по этому вопросу (т. е. выдвину тезисы и приведу аргументацию).

Заблуждение классической философии и науки Нового времени состоит в том, что она посеяла в умах ученых надежду на связь научного метода с неким «чистым разумом», способным делать знания о человеке, культуре, истории объективными в естественно-научном смысле этого слова. Из этого допущения вытекают две ложные сциентистские установки:

- убежденность в способности источников отражать исторические факты, т. е. сохранять и транслировать информацию о контексте времени своего происхождения;

- убежденность в том, что ученый — это так называемый «частный мыслитель», который может выйти из-под социального контроля своей референтной группы (в силу дисциплинированности своего мышления научным методом) и стать носителем всеобщего сознания, позволяющего ему понимать прошлое как Другое время.

Эти теоретические установки были оспорены в ХХ веке в рамках неклассического подхода к изучению прошлого. Фраза Ф. Ницше: «фактов не существует, есть только интерпретации» открыла пути для переопределения не только цели историографии, но и самой природы исторического знания. Сегодня эта ницшеанская нигилистическая критика объективизма представлена теорией «критики идеологии», в рамках которой научная историография рассматривается как исключительно политический, насквозь пропитанный «волей к власти» дискурс.

Я не разделяю этого радикально-конструктивистского подхода. Однако нельзя не признать, что отчасти знание о прошлом имеет реконструктивный характер, а частью, — это конструкт. Понимание реалий прошлого всегда соединяется с реалиями мышления исследователя, детерминированными его собственной темпоральностью. Конструктивистский характер результатов научного исследования все же не перечеркивает полностью возможность встречи с реальным прошлым, не превращает прошлое в фикцию воображения, в фанатизм политически ангажированного сознания и памяти. В то же время, нужно отметить, что отмеченная специфика мышления исследователя делает не возможным реализацию сциентистского идеала: историческое исследование зависимого от работы воображения. В этой связи можно утверждать, что нельзя восстановить объективную фактичность прошлого, но возможно реконструировать реальное прошлое.

Итак, вся соль предлагаемого нами варианта решения проблемы научной репрезентации прошлого — в замене концепта «объективное прошлое» на концепт «реальное прошлое». И это спор не о словах, а о механизмах работы сознания и мышления с исторической «материей» самого исследователя.

Историческая память — это многоуровневая информационная система, в структуру которой входит не только феномен индивидуальной памяти, но и структуры надындивидуальной памяти. Многие эффекты памяти далеко выходят за рамки процессов, протекающих в головах отдельных людей. Надындивидуальная, социальная, коллективная память — это понятия, призванные указать на то, что память индивидов формируется и функционирует в поле социальной коммуникации. Культура является «веществом», в котором проявляется рисунок силовых линий социальности или структур надындивидуальной памяти. Материальные, вещественные артефакты — это застывшие формы этого рисунка структур памяти. В этой связи можно говорят о коммуникативной, вещной и культурной памяти9.

Со смертью людей информация об их деяниях остается в компактифицированном виде в текстах культуры. При грамотной герменевтической работе эта информация может быть разархивирована и дешифрована. Историческим источником может быть любой артефакт, к которому подобраны соответствующие коды.

Прочтение источника — это его интерпретация или перекодирование с языка прошлого на язык настоящего. Когда происходит перекодирование с одного уровня символов (с языка источника) на другой уровень (на язык читателя), то возникающие при этом новые значения позволяют состояться пониманию, осознанию смысла текста. При этом роль организатора содержания сознания выполняют схематизмы (паттерны) мышления. Индивидуальные схематизмы мышления детерминированы не биографическим опытом индивида, не индивидуальной памятью, а коллективной. Соотнесенность индивидуального сознания с коллективным сознанием делает возможным извлечь из источника информацию о реальном прошлом. Реальное знание о прошлом — это знание о реальном прошлом группы, т. е. о символах, которые были причиной объединения индивидов в группу. Именно эта социогенная информация и может быть извлечена в процессе «допроса» источника исследователем, который получает такую возможность в силу того, что он сам в какой-то мере включён в исторический процесс актуализации значений символов группового единства. Реальное прошлое — это традиция, — сохраняемый и передаваемый через поколения социальный опыт. В силу своей включенности в поле социальности (одной из характеристик которого является темпоральность) источник может сообщить о действительном прошлом тех фрагментов исторического времени, в которых он возник и функционировал. Такое исследование есть герменевтическое проникновение в дух источника. Это еще одна причина, по которой добытое исследователем сообщение, является сообщением не об историческом факте (в историцистском смысле этого слова), а о социальном факте. Любая реконструкция является не фактографией некой «всеобщей истории», а действенным рассказом о символах той группы, которой это сообщение позволяет поддержать групповую идентичность. В этом смысле история — это не изучение жизни, а то, что приносит жизни пользу или вред, — в зависимости от того, продолжается ли, благодаря такой истории, коллективная форма жизни, или разрушается.

Итак, с одной стороны исторический дискурс связан с архетипами, уходящими своими корнями в прошлое группы, а с другой — с политической фантазией, направленной в будущее этой группы. Исторический нарратив — это конструкт традиции и политического воображения. Он оформляется с помощью образов: они одной своей частью обращены в прошлое, а другой — в будущее. Причем, это будущее может быть фиктивным, а может быть реальным, грядущим. Это зависит от степени совпадения политической фантазии писателя и читателей. В связи с этим тезисом, известное выражение о том, что «историк занимается прошлым, а не будущим; мертвым, а не живым» является результатом недостаточной отрефлексированной методологии.

Понимание, любая герменевтическая работа сопряжена с воображением. В этом смысле, идеал бесстрастной рациональности фиктивен. Труд дешифровки источника неразрывно связан с игрой воображения. Если подавить воображение, то источники замолчат. Постоянно вспыхивающие при работе с источником смыслы меняют векторы мысли и исследовательскую программу. Поэтому, например, введения к исследованиям пишутся в конце исследования.

Данная трактовка природы исследовательской деятельности ставит под сомнение классический идеал объективности исследования, но она не упраздняет из исследования прошлого классического критерия истинности. А это в свою очередь позволяет говорить об объективности исторических исследований, и следовательно — об истинности образов прошлого коллективной исторической памяти людей, для которых пишет историк. Итак, я утверждаю, что прошлое — объективно. Объективно в том смысле, что образы, через которые действуют смыслы и происходит понимание, принадлежат не только памяти отдельного человека, но связаны с надындивидуальной культурной памятью. Это объективность здравого смысла. Коллективных представлений человечества о своем прошлом.

 

1 Степанов О. Мнемоника. Правда и вымыслы. Код доступа: http://www.scorcher.ru/art/mnemonica/mnemonica2.php?printing=1

 

2 Хаттон П. История как искусство памяти. СПб., 2003. С.53.

 

3 Код доступа: http://mnemonicon.narod.ru/MNEM2.html

 

4 См. подробнее обзор методологических дискуссий в статьях Зверевой Г.И., Репиной Л.П., Визгина В.П., Ионова И.Н. в сборнирке «Одиссей. Человек в истории.», М., 1996.

 

5 См. его программную статью: Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки // Вопр. истории. 1991. № 2/3. С.21-35

 

6 См. об этом подробнее: Л. П. Репина. Память о прошлом как яблоко раздора, или Еще раз о (меж)дисциплинарности // Исторический журнал: научные исследования. 2013. № 1. С 25-32.

 

7 Шоню П. Во что я верую. М.. 1996. С. 30.

 

8 См.: Савельева И.М. Перекрестки памяти // Хаттон П. История как искусство памяти. СПб., 2003. С.420.

 

9Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., 2004. С.52-58.

471