Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Хазанов А.М. О ком скорбеть и кого забыть? (Ре)конструкция коллективной памяти в современной России

Хазанов А.М. О ком скорбеть и кого забыть? (Ре)конструкция коллективной памяти в совеременной России // Историческая Экспертиза. № 1. 2017. С. 30-66

 

Ключевые слова: современная Россия, жертвы и преступления советского режима, официальный нарратив, коллективная память.

Автор утверждает, что характерное для современной России отношение к тревожащему советскому прошлому демонстрирует авторитарный характер ее современного политического режима. Ни государство, ни общество в целом не заинтересованы в том, чтобы ужасы и преступления коммунистического режима оказались в центре коллективной памяти. Сама идея персональной и тем более коллективной ответственности за темные страницы недавней истории чужда российскому обществу. Лишь незначительное меньшинство граждан делает все возможное для поддержания контрпамяти. До сих пор правящая элита терпела их потому, что они недостаточно влиятельны и не способны воздействовать на общественное мнение и устранить моральный релятивизм, сложившийся в стране. Между тем власть уже продвигает новый официальный нарратив русской/советской/постсоветской истории, который заведомо ложен и умышленно «продезинфицирован» и представляет собой ретроспективную проекцию современных политических взглядов и реалий. В целом Россия упустила свой шанс стать либерально­демократической страной. Вместо этого она может служить примером известного изречения Джорджа Сантаяны, согласно которому те, кто не помнят прошлое, обречены его повторить.

Отношение[1] посттоталитарных и поставторитарных стран к своему тяжелому прошлому говорит многое и об их нынешнем политическом строе, и об их поисках национальной идентичности. Вопрос состоит не в том, являются ли ужасы и преступления прошлого предметом памяти и памятных церемоний, а в том, ставит ли перед собой общество в целом, а не только узкий круг выживших и помнящих, задачу сделать память о жертвах террора общественной обязанностью (Charles, Maier 2003: 296)? Отношение к прошлому остается болезненной проблемой практически во всех бывших коммунистических странах. Но в России она приобретает много специфических особенностей.

Историки до сих пор обсуждают количество жертв советского режима, прежде всего тех, кто был казнен или приговорен отбывать наказание в ГУЛАГе (См.: (Rosefielde 1981: 51–87; Rosefielde 1987: 292–313; Conquest 1990; Bacon 1994; Дугин 1999; Кокурин, Петров 2000; Ellman 2002: 1151–1172; Yakovlev 2002: 233–234; Applebaum 2003: 578ff.; McLoughlin, McDermott 2003)). В любом случае счет идет на миллионы. Необходимо учитывать, что многие были осуждены по политическим мотивам, но приговорены к заключению по уголовным статьям, причем часто за такие деяния, которые в демократических странах вообще не считаются преступлениями. Другие стали жертвами принудительных переселений во время коллективизации или этнических чисток и депортаций[2], были отправлены на принудительные работы в трудовые армии или в специальные поселения; были заключены в послевоенные фильтрационные лагеря[3]. Еще несколько миллионов умерли во время голода, несколько раз искусственно созданного властями. Возможно, точное количество жертв никогда не станет известным. Как остроумно заметил Джон Кип, официальные советские источники «столь же надежны, как и налоговая декларация мафиози» (Keep 1999: 1091).

Но к числу жертв надо причислять не только тех, кто был казнен или заключен в ГУЛАГе. Родственники репрессированных, даже если они не были арестованы, также являлись жертвами. Их душевные и экономические страдания усугублялись дискриминацией в сферах образования, карьеры, местожительства и т. д. Кроме того, миллионы людей были подвергнуты различным формам дискриминации только потому, что принадлежали к «неправильным», социальным или этническим, группам.

Несмотря на это, преступления коммунистического режима мало влияют на отношение к нему большинства россиян. Проблема заключается не в незнании, а, скорее, в равнодушии или даже в намеренном желании игнорировать темные стороны советского прошлого. В настоящее время любой, кто хочет знать истинную историю Советского Союза, легко может это сделать. С конца 1980­х опубликованы многочисленные воспоминания очевидцев о ГУЛАГе, сборники документов, справочники, научные исследования, литературные произведения и статьи в газетах, были созданы документальные фильмы и телевизионные передачи, в которых рассказывалось о преступлениях коммунистического режима. Проведена эксгумация в ряде мест массовых расстрелов, само существование которых в Советском Союзе являлось государственной тайной. Такие неправительственные организации, как «Мемориал» и Сахаровский центр, посвятили свою деятельность памяти жертв репрессий и изучению истинной истории советского режима (Adler 1993: 100ff.; Remnik 1993; Smith 1996: 78ff.). В конце 1980­х гг. информация о репрессиях была включена в школьные учебники истории (Tsfasman 2006: 561ff.).

Однако кратковременный интерес к репрессиям в конце 1980­х гг. в основном был вызван стремлением делегитимизировать коммунистический режим в ходе борьбы за власть. Проблема власти была решена в 1991 г. Это было необходимое, но не достаточное условие. Тема репрессий как национальной трагедии и национального преступления не проникла глубоко в массовое сознание. Она не стала неотъемлемой частью коллективной памяти, потому что отношение к советскому прошлому в большей мере является проблемой ценностей, чем знания. Страшная правда о прошлом отвергается, или игнорируется, или вносит свой вклад в свойственное в настоящее время многим, если не большинству, россиянам представление о себе как невинных жертвах чьих­то происков (Гудков 2004: 83 и след.).

Коллективная память никогда не бывает спонтанной. Поэтому важно — каким образом она конструируется. Еще более важно, в какой мере она является самокритичной. В национальной памяти современной России тема советских преступлений занимает незначительное место. Она существует прежде всего в разобщенных «локальных» фрагментах. Коммунистические преступления занимают гораздо более заметное место в коллективной памяти многих этнических меньшинств Российской Федерации, чем в памяти этнических русских. Среди последних жители таких бывших центров ГУЛАГа, как Магадан, Норильск или Воркута, помнят о репрессиях больше, нежели москвичи и петербуржцы. Имеется несколько причин такого печального положения дел.

Во­первых, следует учитывать социально­политические изменения и растущую временную и историческую дистанцию от советского прошлого, в особенности от его сталинского периода. После зверств Большого террора прошло около 80 лет. Это делает восприятие репрессий гораздо менее эмоционально окрашенным. Из двух уровней памяти, фактологического и эмпирического, последний уже почти выветрился.

Во время хрущевской оттепели, Анна Ахматова сделала известное, но неточное предсказание о встрече «двух Россий», той, которая сидела, и той, которая сажала. Ничего подобного на практике не произошло. Сажавшие встречали сидевших безо всякого смущения и стыда. В период с 1953 по 1956 г., когда оставшиеся в живых вернулись из заключения, они должны были снова выживать, на этот раз в среде, которая не случайно называлась «большой зоной» (по сравнению с «малой зоной» лагеря). Они были вынуждены «влиться» в состав подневольного общества. В глазах многих советских функционеров и чиновников, не говоря уже о сотрудниках КГБ, оставшиеся в живых несли на себе клеймо преступников. Им советовали держать язык за зубами, не рассказывать слишком много о своих страданиях и особенно о тех, кто причинил эти страдания. Секретное письмо ЦК Коммунистической партии от 19 декабря 1956 г. «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов», разосланное местным партийным организациям, характеризовало часть из тех, кто был помилован или реабилитирован, как людей «злобно настроенных против Советской власти». В Ленинграде некоторые из них были выселены из города (Пихоя 1998: 167–168).

Очень мало, а во многих случаях вообще ничего, было сделано в отношении материальной компенсации жертвам репрессий и помощи им в возвращении в профессиональную жизнь. Реабилитированным, которые выжили в ГУЛАГе, и семьям реабилитированных посмертно выплачивали зарплату за два месяца в размере должностного оклада на прежнем месте работы. Кроме того, им иногда помогали с жильем. Это все. Оставшиеся в живых получили также право при начислении пенсии включать в рабочий стаж годы, проведенные в лагерях. Но реализация этого права была затруднена бюрократическими препятствиями при получении необходимых документов.

В таких обстоятельствах многие из выживших были слишком травмированы или запуганы, чтобы рассказывать о своих страданиях. Другие были готовы продемонстрировать свою благонадежность и непоколебимую верность партии и советскому режиму в целях включения в общественную и профессиональную жизнь и особенно ради восстановления членства в рядах КПСС. Если эти люди публиковали свои воспоминания, они были лживыми до отвращения (см.: Дьяков 1966).

Тем не менее было бы неправильно считать, что все оставшиеся в живых хранили молчание. Насколько нам известно, никто их тех, кому посчастливилось вернуться из ГУЛАГа, не испытывал «чувства вины», которое было присуще некоторым из тех, кто выжил в нацистских лагерях уничтожения. С 1950­х гг. некоторые из них были готовы рассказывать о своем опыте, по крайней мере в частном порядке, за закрытыми дверями, членам семьи и друзьям, иногда даже всем, кто был готов их слушать. Но таких было не очень много.

Некоторые семьи с порога отвергали своих родственников, вернувшихся из лагерей. Многие вскоре обнаружили, что не в состоянии найти общий язык с некогда близкими людьми. Семья Варлама Шаламова, великого писателя трагической судьбы, чьи «Колымские рассказы» в качестве свидетельства о поведении человека в ГУЛАГе значительно превосходят труд Солженицына, распалась, потому что после возвращения из лагеря он отверг требование своей жены «забыть» о травматическом опыте. Дочь Шаламова, всегда стремившаяся демонстрировать лояльность режиму, отказалась поддерживать какие­либо связи с отцом. В анкетах она писала, что ее отец давно умер (Сиротинская 1994: 134–135). Писатель Юрий Домбровский, который вернулся в Москву в 1955 г., после почти четверти века, проведенного в лагерях и ссылках, писал о том времени:

Нас даже дети не жалели,
Нас даже жены не хотели[4].

Информационная блокада была неотъемлемой частью советской идеологической индоктринации. Для построения коллективной памяти воспоминания индивидов должны взаимодействовать друг с другом посредством публичного дискурса в пространстве, предоставляемом средствами массовой информации, публичными церемониями и историческими нарративами (Лоскутова 2004: 76–77). Рассказы выживших, за редкими исключениями (их анализ см.: (Toker 2000)), не попадали в публичное пространство. Большинство жертв репрессий, а также членов их семей, не могли или не желали оставлять письменные либо устные свидетельства. Оставшиеся в живых оказывались изолированными друг от друга и от остального общества. Советская система не допускала даже эмбриональных форм самоорганизации. Солидарность и взаимная поддержка были возможны в лучшем случае на уровне очень малых групп. Осмысление прошлого было преимущественно индивидуальным действием. В этих условиях рассказы выживших повлияли на коллективную память значительно меньше, чем это было необходимо. Государство не позволило им стать частью общего опыта.

С конца 1950­х до середины 1980­х режим оставался репрессивным, но гораздо более изощренным и избирательным, чем прежде. Несмотря на ползучую реабилитацию Сталина, которая стала особенно заметной при Брежневе, произвол репрессий уменьшился, и они далеко не всегда приводили к лишению свободы (Козлов, Мироненко 2005: 28 и след.). КГБ предпочитал так называемые «превентивные меры», такие как слежка, запугивание, шантаж, насильственное психиатрическое лечение, принудительная эмиграция и т. д. В обществе преобладало мнение, что оказаться в тюрьме можно только совершив что­то действительно «антисоветское». Считалось, что законопослушные граждане теперь могут спать спокойно и больше не дрожать от стука в дверь. Для простых советских граждан само понятие жертв и их гонителей претерпело значительные изменения. По их мнению, невинные жертвы относились в основном к сталинскому прошлому.

К тому же в конце советского периода семейное прошлое гораздо меньше препятствовало карьере, чем это было 20 или 30 лет назад. Людей больше не наказывали за «неправильных» родственников, если они были реабилитированы. Но даже наличие нереабилитированных родственников не всегда затрудняло продвижение по службе. Личная преданность партии и хорошие связи имели большее значение, чем наличие репрессированных дедов и даже отцов. Дед Горбачева по отцовской линии провел девять лет в лагере. Отец Ельцина находился там три года. Но это не повлияло на их карьеры. Поэтому многие потомки репрессированных были готовы предать забвению память о репрессиях. По их мнению, прошлое должно остаться в прошлом. Таким образом, формирование общей памяти о страданиях и репрессиях стало еще более сложной задачей.

Во­вторых, дебаты об исторической памяти часто игнорируют политическую власть, которая может оказывать сильное, иногда даже решающее, влияние на ее формирование. Память и забвение всегда избирательны. Они связаны не только с индивидуальным и коллективным жизненным опытом; они также являются результатом политического выбора. Иначе говоря, скажи мне, что ты хочешь помнить, публично отмечать и что забыть, и я скажу тебе, кто ты. Это можно сказать не только о людях, но и о нациях, и о государствах, особенно если воспоминания неприятны и должны сопровождаться покаянием и возмещением ущерба. Члены разных групп могут прилагать усилия для обнародования своих взглядов на прошлое, но современное государство обладает несопоставимо большими ресурсами и возможностями в этом вопросе. Оно может как содействовать созданию «полезного» ей образа прошлого, так и ограничивать действия своих конкурентов в сфере памяти (Wertsch 2002: 68).

В Советском Союзе вплоть до смерти Сталина те известные коммунисты, которые исчезли во время Большого террора и позднее, упоминались лишь изредка, исключительно в качестве предателей, шпионов и злодеев. Некоторые из них, те, кто были реабилитированы во время хрущевской оттепели, были включены в качестве героев и жертв в официальный пантеон. В обоих случаях это было очень далеко от истины. Эти люди были казнены за преступления, которые они никогда не совершали, но большинство из них совершили много других преступлений, которые никогда не были упомянуты и даже не считались преступлениями.

Кроме того, хрущевская реабилитация была очень избирательна. Внятного законодательства в этом отношении не существовало. Даже коммунисты, осужденные на показательных процессах 1930­х гг., не были реабилитированы. Официальный нарратив того времени акцентировал внимание на преследовании ветеранов партии и других коммунистов, но сам принцип политического преследования не был объявлен незаконным. По мнению Хрущева, к жертвам, достойным памяти, в первую очередь относились верные члены партии (т. е. сталинисты) и во вторую очередь — лояльные режиму беспартийные. Отделяя партию от Сталина, Хрущев представлял ее как основную жертву сталинских чисток. Страдания людей из других слоев общества практически игнорировались.

Сталин и некоторые из его сообщников были признаны виновными в репрессиях, но партия в целом оставалась священной коровой. В период между 1954 и 1961 гг. около 50 человек были расстреляны или заключены в тюрьму и около 350 человек были исключены из партии за «нарушения социалистической законности» (Smith 1996: 166–167). Однако основной причиной их наказания были не их преступления, а связь с Берией. Многие сотрудники КГБ, которые были ничуть не лучше наказанных, сохранили свободу и даже свои посты (Пихоя 1998: 129–130). Введение срока давности в конце 1950­х гг. предотвратило саму возможность уголовного преследования за преступления, совершенные во время Большого террора. Таким образом, политика безнаказанности оставалась доминирующей. Тем не менее в течение короткого промежутка времени сталинская диктатура и сталинские репрессии стали не только темой осторожной официальной критики, но и публичных дебатов, хотя и ограниченных узким кругом либерально настроенной (в терминах того времени) интеллигенции. Но власти скоро остановили эти дискуссии (Goudoever 1986).

В период перестройки многие из ведущих коммунистов были реабилитированы, а некоторые из них, такие как Бухарин, на короткое время даже стали мучениками, иногда при помощи и с благословения западных симпатизантов (Cohen 1980). Новые мифы в очередной раз проигнорировали тот факт, что поспешно канонизированные «мученики» сами были преступниками до тех пор, пока не стали жертвами той системы, которую они создавали и поддерживали. В сущности, в 1986–1987 гг. Горбачев следовал примеру Хрущева. Главными жертвами выступали партийные функционеры, военные и, в меньшей степени, творческая интеллигенция (Smith 1996: 42ff.).

Даже такой подход встретил сильное сопротивление со стороны КГБ и некоторых членов Политбюро, например Андрея Громыко (Пихоя 1998: 493–494). Тем не менее растущее давление общественности привело к тому, что в 1988 и 1989 гг. были изданы законодательные акты, позволившие реабилитировать рядовых граждан, которые были репрессированы в период с начала 1930­х до середины 1950­х гг. На основании принятого 18 октября 1991 г. закона «О реабилитации жертв политических репрессий» была создана президентская Комиссия по реабилитации[5]. К 2000 г. она реабилитировала более 4 миллионов человек; из них около 800 тысяч жертв были еще живы на момент реабилитации. Но иногда решения о реабилитации были политически мотивированы. Например, Верховный суд отклонил просьбу об оправдании Берии, хотя он был казнен не за свои многочисленные реальные преступления, но за то, что якобы был британским шпионом. В то же время некоторые из его кровавых подручных, в том числе Павел Судоплатов, были реабилитированы.

Тем не менее будущее советского прошлого оставалось неопределенным даже во время расцвета российского либерализма. В конце 1980­х и в 1990­х российские граждане столкнулись с целым рядом конкурирующих подходов к прошлому. Попытки предложить новые нарративы на основе радикального разрыва с предыдущей официальной версией советской истории в значительной степени не увенчались успехом. Индивидуальные, порой весьма противоречивые, в основном неопубликованные и часто даже незаписанные воспоминания не могли играть существенную роль в построении коллективной памяти, которая была бы независима от господствующего нарратива официальной исторической памяти советского периода. Во время перестройки и позже было невозможно просто возродить «правдивую» память, ее надо было построить заново. К сожалению, этого не произошло.

На самом деле отношение правительства Ельцина к советскому прошлому было весьма неоднозначным. Политическая элита, которая пришла к власти после провала путча в августе 1991 г., в основном являлась прямым преемником коммунистической номенклатуры. Решительных перемен в кадровом составе высшей администрации, не говоря уже о низовом бюрократическом аппарате, не произошло. Ротация управленческих кадров свелась к тому, что многие чиновники среднего ранга продвинулись «наверх» (Khazanov 2004: 31–32). То же самое можно сказать о судебном аппарате и о силовых структурах. Неудивительно, что эти люди не были склонны давать правовую оценку советскому периоду и в особенности преступлениям индивидуальных деятелей советского режима. Их отношение к трагическим и постыдным аспектам советского прошлого не отличалось последовательностью. Государство покаялось в совершенных преступлениях, или скорее притворилось, что раскаялось, да и то только на короткое время.

В современной России, гораздо больше известно о жертвах, чем об их преследователях и палачах. Общество «Мемориал» продолжает делать все возможное, чтобы составить список всех тех, кто был подвергнут преследованиям советской властью, хотя и в этом отношении все еще существуют многочисленные лакуны. Тем не менее имена даже главных преступников, за исключением Сталина, Берии, и некоторые из их ближайших приспешников, не говоря уже о рядовых палачах, остаются неизвестными широкой публике. Зло остается недостаточно персонифицированным.

Раскаяние было неискренним, т. к. никогда поднимались важные вопросы индивидуальной ответственности и ретроактивного правосудия. Имена мучителей и палачей так и не были преданы гласности. Даже предложения сделать гласными имена преступников без привлечения их к судебной ответственности были отклонены. Статья 18 «Закона о реабилитации жертв политических репрессий», принятого российским парламентом в 1991 г., предусматривает уголовную ответственность сотрудников органов власти, «признанных в установленном порядке виновными в преступлениях против [советского] правосудия» (его анализ см.: Флиге 2004: 55–61). Тем не менее эта статья осталась только на бумаге. Не было ни одного случая уголовного преследования преступников. В 1992 г. Верховный Совет РСФСР постановил опубликовать имена тех, кто нес прямую ответственность за преступления советского времени, но это решение было саботировано работниками секретных служб и других государственных органов и никогда не было реализовано. На самом деле вопрос о судебном преследовании и публичном разоблачении преступников никогда не был популярным в российском обществе; общественное давление практически отсутствовало. В отличие от многих других стран, в России не было комиссий по восстановлению правды.

Существует ряд убедительных доказательств того, что в Центральной и Восточной Европе люстрация, несмотря на некоторые связанные с ней проблемы, способствовала укреплению демократии (Letki 2002: 529–552). В России в начале 1990­х гг. люстрация была отвергнута не только правительством и парламентом, но даже многими из тех, кто называл себя «демократами». Публикация имен секретных осведомителей никогда не стояла на повестке дня. Неудивительно, что наиболее непреклонными противниками люстрации были функционеры партии, сотрудники КГБ и осведомители (на народном жаргоне — стукачи). В этой связи писатель Владимир Войнович едко заметил, что самые ярые противники смертной казни — это убийцы, ожидающие приведения ее в исполнение (Войнович 2002: 407).

Секретные службы никогда не были поставлены под общественный контроль. Напротив, в некоторых отношениях они расширили свое влияние на общество. Многие отставные офицеры КГБ проникли в бизнес, в политические партии, на телевидение, в другие средства массовой информации, даже в неправительственные организации. При этом они сохранили связи с прежними работодателями (Miller 2006: 519). Уже в 1996 г. заместитель главы администрации президента, а ранее высокопоставленный офицер ФСБ Евгений Савостьянов публично хвастался, что многие секретные агенты и информаторы КГБ стали видными членами политической и экономической элиты[6].

Те, кто утверждали, что России нужен свой Нюрнберг, были слишком малочисленны (Meier 2003: 43–44). Это были преимущественно одинокие диссиденты советской эпохи, которых не поддержали даже «новые демократы» — в недавнем прошлом бывшие успешными конформистами. Они воспринимали диссидентов в качестве живого укора и поэтому предпочитали игнорировать их, относя к числу неисправимых идеалистов. Неудивительно, что при отсутствии сильного общественного давления судебный процесс по делу коммунистической партии стал фарсом еще до своего начала. Взамен в 1996 г. Ельцин переименовал День революции 7 ноября в День согласия и примирения, который в действительности не принес ни согласия, ни примирения. В 2005 г. российский парламент восстановил празднование Дня Октябрьской Революции в качестве памятной даты.

Пожалуй, самая причудливая попытка ложного покаяния состояла в перезахоронении останков Николая II и других членов его семьи в 1998 г. В то время Ельцин утверждал, что таким образом «мы хотим искупить грехи своих предков»[7]. Это утверждение было фальшивым, потому что виноватыми оказались только преступники далекого прошлого, в то время как многие недавние преступники присутствовали на церемонии без какого­либо чувства вины за свои преступления.

Были и непреднамеренные неловкие действия. Центральный банк выпустил банкноту достоинством 500 тысяч рублей, на которой древний Соловецкий монастырь, расположенный на островах Белого моря, изображался без крестов и куполов, т. е. в том самом виде, когда он был одной из первых и самых жестоких советских тюрем. Таким образом, главный финансовый институт России вместо того, чтобы почтить религию, подвергавшуюся преследованию в советское время, неосторожно воскресил память о ГУЛАГе.

В­третьих, распад Советского Союза и тяготы перехода России от коммунизма привели к широко распространенной ностальгии по «славному прошлому», которая не может способствовать объективному отношению к советскому периоду. Чувство унижения, порожденного поражением России в холодной войне, потерей ею статуса сверхдержавы и распадом советской империи, широко распространилось в стране. Многие россияне ностальгируют о советском времени, потому что тогда жизнь для них была в некотором смысле легче и проще, т. к. государство не только предписывало им что делать и что думать, но вместе с тем решало вопросы занятости и социального обеспечения и внушало чувство гордости за принадлежность к великой стране.

В таких обстоятельствах большинство россиян не в силах признать, что на протяжении более 70 лет они жили в преступном государстве, в котором трудовые лагеря, тюрьмы, железный занавес, внутренние паспорта, ограничивавшие право выбрать место жительства, нехватка основных продуктов питания и товаров широкого потребления были повседневной реальностью. В то же время правящая коммунистическая элита следовала принципу, который был впервые сформулирован графом Бенкендорфом, начальником вызывавшего страх «Третьего отделения» (своего рода КГБ того времени) в царствование Николая I: «Законы пишутся для подчиненных, а не для властей» (Pipes 1974: 290).

В­четвертых, нет покаяния без чувства вины и ответственности. Но подавляющее большинство россиян категорически отказываются признать, что они были вольными или невольными пособниками советского режима. Понятие коллективной вины и коллективной ответственности совершенно чуждо им. Отсюда их вечное нытье о судьбе несчастной родины и полное нежелание помочь ей на деле. Когда либеральный политик Альфред Кох заявил, что русские люди сами виноваты в своих несчастьях, его слова были почти единодушно восприняты как проявление русофобии и немыслимое оскорбление (Минкин 1998). Это неудивительно в стране, где люди всегда были подданными государства, но никогда не были его гражданами. Даже в конце 1980­х гг., когда негативное отношение к советскому режиму было на пике, лишь очень небольшая группа радикалов, объединенных в маловлиятельный Демократический союз (в его митингах никогда не принимали участие более двух­трех десятков человек), осмелилась выдвинуть лозунг: «Позор нам всем».

Одной из иллюзий русской литературы XIX в. было убеждение, что страдание делает людей лучше. Эту идею в наше время поддерживал Александр Солженицын, но она была полностью дискредитирована Варламом Шаламовым и другими узниками ГУЛАГа, которые настаивали на том, что опыт лагеря не улучшает, но ухудшает людей: «Лагерь — отрицательная школа жизни целиком и полностью. <…> Каждая минута лагерной жизни — отравленная минута» (Шаламов 2000: 134). Автор статьи был лично знаком или дружен с двумя десятками человек, которые в то или иное время были заключены в ГУЛАГе. Все они подтверждали мнение Шаламова.

Но то же самое можно сказать и о советском опыте в целом. Моральная деградация и дегуманизация чрезвычайно разобщенного советского общества, в котором любая форма социальной сплоченности намеренно ослаблялась, была огромной и имела далекие последствия. Несколько десятилетий террора и страха, сакрализации насилия, промывания мозгов, шпиономании, подозрительности, доносительства, политической незащищенности и лишений, атмосферы нетерпимости, правового нигилизма, социальной инфантилизации, обесценивания индивидуальности и человеческой жизни, разрушения гуманистических и религиозных ценностей привели к искривлению этических принципов и разрушению моральных основ общества. Недоверие и пренебрежение к закону и справедливости, неуважение к истине и правам человека, антилиберальные мышление и поведение все еще свойственны большинству россиян.

ГУЛАГ оставил глубокие следы на психике не только заключенных и их ближайших родственников. Он оказал существенное и негативное влияние на психологию, поведение, образ жизни, ценности и антигуманистические настроения всего населения. Прямо или косвенно в деятельность ГУЛАГа и других репрессивных учреждений были вовлечены миллионы людей: следователи, прокуроры, судьи, охранники, надзиратели, служащие, инженеры, техники, врачи, политработники и т. д. Их дети были воспитаны в атмосфере лжи, насилия и доносительства (Ivanova 2000: 125, 184, 190). Те, кто расстреливали и сажали людей в тюрьмы, остались живы в гораздо большем количестве, чем те, кого сажали в тюрьмы.

В 1930­х и 1940­х гг. жены нередко отрекались от мужей, а мужья — от жен, дети публично отрекались от своих родителей, родственники открещивались от арестованных членов семьи. Миллионы людей были склонны к массовому психозу и истерии. В ходе публичных собраний они голосовали за смертную казнь «врагов народа», а впоследствии одобряли подавление венгерской революции, вторжения в Чехословакию и в Афганистан и другие преступления советских правителей.

Не только во время Большого террора, но гораздо позже, до самого конца Советского Союза, и, видимо, даже сейчас, большое количество людей были секретными сотрудниками и осведомителями КГБ, не брезговали доносить на своих друзей и коллег. При Сталине добровольные стукачи и оплачиваемые сексоты были вездесущи: на заводах и в колхозах, в университетах и научно­исследовательских учреждениях, даже в очередях за хлебом (Зубкова 2000: 10). Но и после смерти диктатора ситуация принципиально не изменилась. Можно только догадываться о численности доносчиков. Советский Союз вряд ли превзошел в этом отношении Восточную Германию. Тем не менее их было очень много (Минутко 2004: 153; Козлов, Мироненко 2005: 53).

Добровольные доносы, сделанные с целью сведения личных счетов, из карьерных соображений, ради возможности поехать за границу или просто из­за извращенного чувства бдительности, были обычной практикой. В сталинский период они часто приводили к арестам и даже казням. Позже их последствия, как правило, были менее трагичны, но недостатка в доносчиках никогда не было. За редкими исключениями их имена никогда не были преданы гласности в постсоветский период. Секретные службы по­прежнему твердо уверены в том, что осведомители были лояльными советскими гражданами, которые не совершали ничего предосудительного. Сотрудничество с КГБ не считается зазорным и в современной России. Есть свидетельства, что российский патриарх Алексий II в советское время был осведомителем КГБ под кличкой Дроздов (Соболев, Соколов 1998). Но почти никто не считал постыдным, что этот человек смеет проповедовать о превосходстве русской морали и духовности. Во время церемонии инаугурации он благословлял российского президента, который в не столь далеком прошлом был подполковником их общей организации. Такая ситуация вряд ли способствует искреннему покаянию и искуплению.

Немцы долго молчали, потому что они были обременены чувством вины; японцы до сих пор молчат, потому что, по мнению Яна Бурумы (Buruma 1994), они испытывают чувство стыда; французы и австрийцы с запозданием постепенно признают вину за свое постыдное прошлое. Россияне не испытывают ни вины, ни стыда. В русском языке отсутствует слово, хотя бы отдаленно напоминающее немецкое Vergangenheitsbewältigung (нечто вроде проработки прошлого). Сама идея индивидуальной и коллективной ответственности остается слишком расплывчатой в русской культуре и обществе (Merridale 2000: 337).

В таком отношении к прошлому нет ничего нового. Уже в конце советского периода все большее число людей прибегали к стратегии самоотстранения и молчаливого неприятия советского общества и его официальных ценностей. В частном порядке они признавали, обсуждали и критиковали негативные стороны советского режима. Но, как правило, это происходило без какого­либо ущерба для личной самооценки. Они обвиняли социально­политическую систему и коммунистических правителей, но отнюдь не самих себя (Kon 1993: 399). Те, кто достиг совершеннолетия к моменту крушения Советского Союза, являются достаточно взрослыми, чтобы иметь конкретные воспоминания о «периоде застоя», но не созрели для того, чтобы принять на себя гражданскую ответственность за советское прошлое (Nadkarni, Shevchenko: 2004: 510). Сама мысль, что они могут нести бремя коллективной ответственности за дела своих отцов и дедов, абсолютно чужда им.

В истории ни одной другой страны границы между преступниками, пособниками и жертвами не были так размыты, как в Советской России. Вина немцев была более очевидной, потому что они в основном убивали «других». В России же, в дополнение к «другим», одни «свои» убивали других «своих», а затем эти убийцы были, в свою очередь, убиты опять же «своими» убийцами. Но даже эта формулировка является большим упрощением. Не только многие сталинские палачи и пособники становились жертвами, но и некоторые жертвы, если им удавалось выжить, позже могли стать пособниками или даже преступниками. Проблема коллективной ответственности, даже в случае ее признания обществом, ставит много сложных вопросов.

Вряд ли можно ответить однозначным образом на мучительный вопрос: как отличить пособников от жертв? Дьявольское устройство тоталитарных режимов приводило к тому, что подавляющее большинство людей превращались не просто в конформистов. Они становились активными или пассивными соучастниками преступлений, иногда невольными, но тем не менее соучастниками. Как сказал Вацлав Гавел, в коммунистических странах все в какой­то мере несли ответственность за преступления.

Неудивительно, что в настоящее время большинство россиян считают себя не соучастниками, а невинными жертвами. Они всегда были только жертвами, а преступниками были «другие», хотя нет единого мнения о том, кого надо отнести к числу этих «других»: Сталина и его приспешников, коммунистов, фашистов, империалистов, евреев и других «инородцев»? Ощущение собственной невиновности достигается через построение оппозиции «мы — они». «Мы» становится недифференцированной категорией, «они» превращаются в абстрактное зло. Представление о народе­жертве создает иллюзию единства нации, но за эту иллюзию приходится платить дорогой ценой. Нежелание общества признать собственную ответственность почти неизбежно приводит к его солидарности с недемократической властью.

В посттоталитарных странах обобщающие символы и другие публичные проявления общественных представлений имеют важное значение, потому что они могут в какой­то степени препятствовать забыванию и способствовать включению субъективного опыта в коллективную память. Снос памятников преступникам и строительство мемориалов, посвященных их жертвам, демонстрируют, что государство и общество отвергают преемственность с преступным прошлым. Одним из самых ярких символов падения Советского государства стал момент, когда гигантский подъемный кран с грохотом сдернул с помоста перед входом в штаб­квартиру КГБ статую «железного Феликса» — основателя советской тайной полиции и жестокого фанатика Феликса Дзержинского. Однако это событие не было подкреплено другими подобными символическими действиями.

Трагические события советской истории не получили адекватного символического воплощения в России. В Москве и Санкт­Петербурге существуют, соответственно, проспект Сахарова и площадь Сахарова, на последней даже стоит памятник Сахарову, установленный вопреки протестам его вдовы. При этом его наследие игнорируется. Очень немногие мемориалы способствуют воспринятию прошлого в его реальном виде. Гораздо большее число памятников, в том числе созданные в постсоветский период, отмечены страстью к преувеличенной монументальности (Khazanov 1998: 300ff.) и предлагают «лакированную» версию этого прошлого. Памятники жертвам репрессий ставят перед создателями более сложные художественные, концептуальные и политические проблемы, чем памятники героям. Даже их основная цель остается спорной: должны ли они вызывать скорбь, хранить память, обвинять, воспитывать или объединить все эти функции? Тем не менее основной причиной пренебрежения памятью жертв репрессий в России являются не отсутствие традиции и не концептуальные проблемы, а отсутствие желания.

В стране очень мало мест, способных породить в людях мысли и чувства о болезненном прошлом. Памятники жертвам советских репрессий очень редки. В основном это неприметные памятные камни, таблички, знаки и лишь в нескольких случаях — статуи. К 2002 г. их насчитывалось около 420. Многие из них воздвигнуты за пределами России, в других бывших советских республиках[8]. Без инициативы неправительственных общественных организаций в России вообще не было бы ни одного памятника жертвам репрессий. Но эти памятники весьма двусмысленны и даже не могут быть восприняты как утверждение «никогда больше».

Из­за своего преимущественно абстрактного характера они избегают конфронтации. Они намеренно деполитизированы. Им не хватает обычных символов страдания, репрессий и протеста, таких как цепи, решетки, связанные руки, сжатые кулаки. В лучшем случае они передают горе и печаль, но они не объясняют их причины, они не протестуют и не обвиняют (Эткинд: 2004, 68–70). Большинство из них содержат надпись: «Жертвам политических репрессий». Но кто несет ответственность за эти репрессии — остается неясным. Аналогичные памятники в Чехии или Венгрии содержат однозначный ответ: «коммунисты». В России преступники остаются неназванными, а зло — анонимным. Тем самым игнорируется сама идея политической ответственности.

Редким исключением является камень на Троицкой площади в Санкт­Петербурге, посвященный жертвам коммунистического террора. Он был построен в основном благодаря пожертвованиям бывших узников ГУЛАГа и неправительственных организаций, участвующих в сохранении памяти о советских репрессиях.

Пожалуй, наиболее показательной в этом отношении является долгая история до сих пор не воздвигнутого национального памятника жертвам репрессий. В первый раз идея такого памятника была предложена Хрущевым на XXII съезде КПСС в 1961 г. Примечательно, что под жертвами он подразумевал только «товарищей, которые стали жертвами произвола» (XXII Съезд 1962: 587). Горбачев возродил это предложение на XIX партийной конференции в 1988 г., подразумевая памятник жертвам «беззакония и репрессий» — в действительности очень расплывчатое понятие. Ельцин обещал то же самое, но опять безрезультатно.

Сегодня только гранитный камень отмечает в Москве место, где планировалось возвести национальный памятник жертвам репрессий. В 1990 г. общество «Мемориал» доставило камень на Лубянскую площадь (в советские времена — площадь Дзержинского) с Соловецких островов, места первого тюремного лагеря, созданного уже при Ленине. Лубянская площадь примечательна тем, что на ней расположена штаб­квартира советской тайной полиции, которая обрекала миллионы людей на страдания, пытки и смерть. Памятник жертвам должен был быть построен на площади, где до сих пор обретаются непокаявшиеся преступники. Пресловутое здание на Лубянской площади и в настоящее время занято ФСБ, наследниками советских чекистов. Предложение перенести камень на место снесенного памятника Дзержинскому и таким образом придать ему дополнительный символический смысл, было отклонено российским парламентом. Тем более было отвергнуто предложение членов общества «Мемориал», сделанное в конце 1980­х, превратить штаб­квартиру КГБ в национальный музей репрессий.

Кроме того, уже предпринято несколько попыток, чтобы восстановить на Лубянке памятник Дзержинскому. Примечательно, что в 2002 г. одним из инициаторов этого проекта стал тогдашний мэр Москвы Юрий Лужков, который лично руководил снятием памятника в 1991 г. Пока Кремль считает это неприемлемым по политическим причинам, но нельзя быть уверенным, что ситуация не изменится в будущем[9]. На самом деле несколько памятников Дзержинскому стоят в других местах. Те, кто продвигают его положительный имидж, утверждают, что он заботился о бездомных детях, умалчивая, что Дзержинский стал заботиться о них после того, как при его активном участии большевики убили их родителей. Если эти попытки увенчаются успехом, то нахождение памятника погибшим на одной площади с памятником палачу будет новым и еще большим оскорблением их памяти.

Может быть, это к лучшему, что мемориал жертвам репрессий еще не стоит в российской столице. Может быть, скромный гранитный камень является более подходящим символом, чем памятник помпезный, холодный и фальшивый — ничего лучшего в текущем политическом и художественном климате России ожидать не приходится. Исключения, вроде скромного, но волнующего памятника работы Михаила Шемякина в Санкт­Петербурге, чрезвычайно редки. Чудовищное, в стиле скульптур острова Пасхи, сооружение под названием «Маска Скорби», которая пристально смотрит вниз на гавань Магаданского порта на Дальнем Востоке, куда на баржах доставляли заключенных на их последнем пути, является явным провалом скульптора Эрнста Неизвестного. «Маска» показывает, каким может быть национальный памятник, если он все­таки будет построен в настоящее время. Учитывая неоднократно выраженное желание Путина прекратить все дебаты о жертвах и покаянии, подобный памятник, по всей вероятности, передавал бы заведомо ложное сообщение: «Они мертвы. Но мы вложили много денег в память о них. И теперь мы им ничего не должны».

В конце 1980­х и в начале 1990­х гг. каждый год 30 октября у Соловецкого камня в память жертв репрессий собирались тысячи людей, старых и молодых, репрессированные, их родственники, либеральные политики и просто те, кто осудил советские преступления. Начиная с 1974 г. политические заключенные и диссиденты в Советском Союзе отмечали этот день как День политических заключенных. 18 октября 1991 г. Верховный Совет Российской Федерации постановил, что 30 октября будет официально отмечаться как День памяти жертв политических репрессий. Но в настоящее время число тех, кто приходит к Соловецкому камню в день поминовения, сократилось в лучшем случае до нескольких сотен, в основном пожилых людей. Некоторым газетам хватает бесстыдства, чтобы упоминать об этом с плохо замаскированным злорадством.

Рядовые граждане демонстрируют полное безразличие к Соловецкому камню и к тем, для кого он остается главным символом репрессий.  1999 г., когда автор статьи возлагал цветы к камню, — он имел обыкновение делать это во время всех визитов в Москву — приятельница, которая сопровождала автора, посоветовала сломать стебли цветов, объяснив, что иначе они будут немедленно украдены. В 2003 г. автор был свидетелем того, как несколько человек использовали камень в качестве подставки, на которой они разместили несколько бутылок пива и закуску для того, чтобы насладиться выпивкой на свежем воздухе. Они ничуть не стыдились своего поведения, потому что, когда автор стал их снимать на камеру, они приветливо замахали руками. Многочисленные прохожие, которые оказались поблизости, не обращали на них никакого внимания и не считали их поведение отвратительным.

Но может быть и хуже. Во Владивостоке памятник великому поэту Осипу Мандельштаму, который погиб в ГУЛАГе, за последние несколько лет был неоднократно осквернен. В конце концов его пришлось перенести в другое место. В Санкт­Петербурге памятник жертвам репрессий также много раз осквернялся надписями: «Иуды», «Слишком мало казнили», «Да здравствует великий Сталин».

Точно так же захоронения жертв, даже в тех немногих случаях, когда они обнаружены и сохранились, не включаются в число мест национальной памяти. Очень мало сделано для сохранения лагерей ГУЛАГа в качестве объектов национальной трагедии и скорби. Единственным исключением является лагерь для политических заключенных, созданный в 1972 г., на месте которого в 1994 г. был открыт музей «Пермь­36». Ни одно из этих мест памяти не стало центром каких­либо значительных церемоний, инициированных государством.

В последнее время на местах преступлений советского времени появляется все большее число крестов и часовен. Таким образом православная церковь с согласия и поощрения правительства «приватизирует» места страданий. Возведение крестов на местах лагерей, массовых захоронений и других объектов, связанных с репрессиями, стало обычной, но сомнительной практикой. Православные коннотации исключают из памяти очень значительное число других жертв: протестантов, католиков, евреев, мусульман, буддистов, атеистов и др. Не менее важно, что церковь отмечает память о страданиях без какого­либо упоминания об их причинах. Она не делает различия между жертвами и теми палачами, которые впоследствии также были казнены. Церковь утверждает, что благодаря своей насильственной смерти все они стали мучениками, имеющими право на искупление. Далеко не все в России согласны с таким подходом. Таким образом, не только память, но и церемонии поминовения становятся спорными и разъединяющими.

В целом память, содержащаяся в памятниках жертвам, неадекватно отражает реальное прошлое. Они становятся почти невидимыми в ландшафте, в сознании и в воображении россиян, потому что в большинстве своем не вызывают сильную эмоциональную реакцию. Мемориальная история в России оказалась неспособной передать боль и осуждение. Она выглядит беззубо. Но все эти рассуждения в настоящее время становятся чисто академическими. С приходом Путина к власти и частичной реабилитацией советского прошлого строительство новых памятников было практически заблокировано.

Как это ни прискорбно с моральной точки зрения, европейский опыт показывает, что можно перейти к либеральной демократии, отодвинув на второй план или даже забыв на время позорное прошлое (Garton Ash 2002: 266ff.; Rosenberg 1995). Но едва ли возможно совершить успешный переход, прославляя его. Если прошлое продолжает тянуть Россию и ее народ назад, может быть, стоит на некоторое время оставить определенные факты прошлого в покое. Однако Путин любит повторять, что нет будущего без прошлого, и россияне не должны просто сбрасывать прошлое со счетов. Проблема заключается в том, какое именно прошлое следует вспоминать?

В период авторитарного правления Путина происходит очередной пересмотр советской истории. Он вызывает очень мало протестов, потому что отражает и одновременно использует в своих интересах преобладающие настроения в России. Большой имперский стиль снова в моде. Ностальгия по идеализированной версии советского прошлого активно эксплуатируется контролируемыми государством телеканалами и другими средствами массовой информации. Многообразные перепевы «старых песен о главном» представляются как явление неполитическое. На самом деле преследуются ясные политические цели. Вместо того чтобы формировать критический подход к восприятию советского периода, российские власти скрывают его негативные аспекты.

Путин и нынешняя правящая элита, более 25 % которой состоит из военных и представителей спецслужб (Крыштановская 2004: 264), не принадлежат к поколению покаяния. Они являются детьми поражения. Путин откровенно заявляет, что величайшей катастрофой XX в. были не две мировых войны, не Холокост и ГУЛАГ, a распад Советского Союза. В то же время Путин и его советники хорошо осознают повсеместное разочарование демократическими идеалами в современной России. Его авторитарная политика, великодержавная и просоветская риторика встречают широкое общественное одобрение. Российский президент утверждает, что в советские времена люди жили и трудились не напрасно. Этот подход можно резюмировать следующим образом: не следует унижать русский народ, подчеркивая позорные факты его прошлого. Более целесообразно представить это прошлое как не особенно постыдное или, что еще лучше, как такое, которого вообще не следует стыдиться. Репрессии уравновешиваются освоением космоса и достижениями советского балета, смещаясь на периферию официального нарратива (Афанасьев 2001: 155–157). Эта позиция отражает общее настроение и, следовательно, рост просталинских симпатий в России (Ferretti 2002: 65–81).

Преступники и их политические преемники всегда стремятся скрыть истинную историю, по крайней мере принизить ее значение. Недавнее засекречивание многих фондов государственных архивов, которые были частично рассекречены после 1991 г., только один пример этого процесса. Путин не раз высказывался в том смысле, что «невозможно ставить на одну доску нацизм и сталинизм». Смысл этих заявлений понятен: в России не будет Нюрнберга, забудьте об этом. Нераскаявшийся бывший офицер КГБ Путин лично способствует попыткам восстановления ложного мифа о чекистах как нравственно чистых, самоотверженных и благородных рыцарях с «холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками», единственная цель которых состояла в честном служении советскому государству. Уже в 2001 г. он заверил своих бывших коллег, что они должны не стыдиться, но гордиться своим прошлым (LaFraniere 2002). Одним из первых действий Путина на посту президента было восстановление бюста Андропова в штаб­квартире ФСБ и установка мемориальной доски в память о главе КГБ на здании этой организации (Пачепа 2004).

Бремя истории оказалось невыносимым для современной России. Между памятью и знанием пролегла пропасть. Мы наблюдаем, как справедливость и историческая память заменяются амнезией, а преступное прошлое остается безнаказанным. Государство вновь ужесточает свой контроль над образованием и навязывает единообразие в преподавании истории. Советская история репрессий вновь подвергается репрессиям.

России не хватает аналога польского Государственного института национальной памяти (Instytut Pamieci Narodowej). Самоотверженные добровольцы и немногие профессиональные историки продолжают публиковать новые материалы о репрессиях и их жертвах, особенно в российских регионах. Но эти материалы издаются малыми тиражами (обычно несколько сот экземпляров) и в основном ориентированы на ученых и заинтересованных лиц. Несколько неправительственных организаций, прежде всего общество «Мемориал» и Сахаровский центр, являющиеся хранителями контр­памяти, выживают только благодаря международной финансовой поддержке. За свою благородную деятельность обе организации объявлены иностранными агентами. Их деятельность очень важна, потому что в нынешней ситуации она становится своего рода протестом не только против преступлений прошлого, но и против несвободного настоящего. Но усилий, предпринимаемых «Мемориалом» и Сахаровским центром, явно недостаточно для изменения коллективной памяти.

К сожалению, протест против «возвратного» пересмотра советской истории очень слаб, поскольку этот пересмотр отражает преобладающие настроения в современной России. Не только политическая элита, но и общество в целом не желает, чтобы преступления советского времени стали ядром коллективной памяти. Популярность Путина доказывает, что принадлежность к КГБ не является в настоящее время клеймом. Наоборот, спецслужбы довольно популярны в стране, стремящейся к порядку и стабильности.

Чрезмерный страх быть обвиненными в никогда не существовавшей «охоте на ведьм» и желание достичь соглашения с коммунистической номенклатурой, так явно продемонстрированные российскими либералами после провала путча августа 1991, произвели обратный эффект. В странах, которые пытаются построить демократический порядок на руинах тоталитаризма или авторитаризма, не всегда необходимо и целесообразно сажать «ведьм» в тюрьму. Тем не менее им следует четко указать на их место в новом обществе. Иначе «ведьмы» снова выходят на охоту, как это происходит сегодня в России.

Тоталитарные режимы всегда являются революционными в идеологическом отношении. Они предполагают массовую мобилизацию и массовое участие. Они основаны на демонстративном отказе от традиционных моральных ценностей, которые могли бы побудить людей колебаться или испытывать чувство вины. Они намеренно стремятся вовлечь большинство общества в процесс репрессий (Linz 2000: 105, 107). В Советском Союзе миллионы людей не только выполняли приказы, но и верно служили коммунистическому режиму. В этих условиях трудно провести различие между преступным руководством и невинной нацией. Это одна из причин того, что после крушения тоталитарных режимов многие из живших при них людей придерживаются неоднозначного отношения к тоталитарному прошлому и не желают критически оценивать свое собственное поведение в то время. Степень, в которой большинство признает свое соучастие в преступлениях, устанавливает пределы публичного покаяния. Большинство людей, которые жили в условиях тоталитарных режимов, неспособны к искреннему и полному раскаянию. В этом нет ничего необычного. Во второй половине 1940­х и в 1950­х гг. большинство немцев воспринимали нацистский режим как кучку фанатиков, которые обманули добрый и невинный немецкий народ (Moeller 2002: 191–228).

Необходима смена одного или даже двух поколений, чтобы стали возможны искреннее покаяние и готовность отвечать на неудобные моральные вопросы трагического прошлого. Но сознание и поведение этих новых невиновных поколений должны быть сформированы в условиях политической демократии, гражданского общества и экономического процветания. Только эти поколения с радикально иными мировоззрением и жизненными ценностями могут, да и то далеко не всегда, набраться смелости и честности, чтобы призвать поколение своих отцов и дедов к ответу.

Все это очень далеко от нынешних российских реалий. В России вновь «распалась связь времен». Лично прожитая история, история, которую рассказывают дома, и та, которую преподают в школе и проповедуют в средствах массовой информации, вновь разошлись между собой, как это было в конце советского периода. Национальный консенсус в отношении советского прошлого сегодня отсутствует, и россияне до сих пор не могут отделить свое настоящее от прошлого. Российское общество упустило возможность критической оценки прошлого. Вместо этого оно быстро устало от памяти о страданиях и репрессиях.

Не случайно главный нарратив путинского режима воспроизводит мифологизированную и сакрализованную версию Второй мировой войны, созданную в брежневский период. Победа во Второй мировой войне (Великая Отечественная война, согласно официальной терминологии) служила легитимации коммунистического правления гораздо лучше, чем большевистский переворот 1917 г.

В начале 1990­х гг. были предприняты некоторые попытки пересмотреть многие из давних мифов о войне, но их возрождение в средствах массовой информации началось вскоре после того, как Путин пришел к власти. В «нулевые» годы XXI в. военная тема занимала от 6 до 8 % всего эфирного времени на основных, контролируемых государством, российских телеканалах (Гудков 2005). Сегодня эта доля не уменьшилась. Сконструированное подобным образом прошлое успешно влияет на настоящее. Миф о войне удерживает свои позиции на поле битвы за национальное прошлое. Как заметил писатель Виктор Астафьев: «Выдумки о войне вычеркнули из памяти тех, кто действительно воевал».

По мнению подавляющего большинства россиян, война была самым важным событием в истории XX в. Это немногое, чем можно гордиться. Но в то же время для значительного числа российских граждан сама война и победа в ней служат оправданием репрессивного советского режима. Победа, по их мнению, списала все катастрофические просчеты и некомпетентность советского руководства, ею оправдываются огромные боевые потери и страдания мирного населения, которых можно было избежать. Таким образом, создается чувство национального единства, которое экстраполируется и на другие периоды советской истории (Weiner 2001; Гудков 2005).

Чем сильнее пропагандируется лакированная версия войны, тем больше память о сталинских репрессиях уходит вглубь русской коллективной памяти. В то же время «Великий Сталин» идеализируется возрастающим числом граждан. Согласно опросам Левада­Центра, в период с 1998 по 2003 г. значение репрессий для истории России упало в общественном сознании с 29 до 1 %, в то время как позитивные оценки роли Сталина возросли с 19 до 53 % (Дубин 2003а: 13–25; 2003б: 26–40; Левинсон 2004).

Эти изменения в отношении к прошлому активно поощряются и пропагандируются путинским руководством. Достаточно отметить, что в 2002 г. Путин призвал не забывать о военных заслугах Сталина и одобрил чеканку серебряных монет с его портретом (LaFraniere 2002). 21 декабря 2004 г., в день рождения генералиссимуса, один из лидеров правящей партии Единая Россия и спикер Государственной Думы Борис Грызлов призвал к переоценке исторической роли диктатора. Он заявил, что некоторые «перегибы» во внутренней политике не должны заслонять выдающуюся личность «лидера страны» Сталина, который «сделал очень много для победы в Великой Отечественной войне» (Кашин, Новиков 2004).

В настоящее время молодые россияне отвергают знание о травматическом прошлом. Они предпочитают покончить с этим знанием. Общественный интерес к советским преступлениям и сочувствие их жертвам стремительно уменьшаются. Оттесненные на задний план в официальном нарративе, они не только теряют свое значение в коллективной памяти, но также исчезают из частных воспоминаний. В конце концов, зачем прилагать особые усилия, чтобы идентифицировать себя с предками, которых никогда не видел, о которых мало что известно и чья судьба стала далекой историей?

Похоже, что Россия может служить примером для известного изречения американского философа Джорджа Сантаяны о том, что те, кто не помнят прошлого, обречены повторять его. История намеренно подчищается и лакируется, чтобы она выглядела более приемлемой. Она снова стала ретроспективной проекцией текущей политики. Массовое сознание склоняется к ложной идее, что история может быть поправлена и улучшена задним числом, что нет необходимости покаяния в преступлениях прошлого и что все можно разрушить, а потом восстановить заново.

Неудивительно, что Россия стала страной псевдореалий: псевдодемократии, псевдокапитализма, псевдоистории, псевдопамяти, псевдопокаяния. Только политическая власть в России сегодня, как и во все времена, является реальностью. Такая ситуация вряд ли изменится до тех пор, пока не будет решена более общая проблема: как преодолеть прошлое, не отрицая его? Только будущее покажет, когда и как это будет сделано в России и будет ли это сделано вообще.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К РОССИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ

Слова Уильяма Фолкнера: «Прошлое еще не умерло. Оно даже не стало прошлым» («The past is not dead. It is not even past») — с успехом можно применить к характеристике современной России.

Эта статья была опубликована в 2009 г., но, увы, за истекшие годы принципиальных изменений в затронутых в ней проблемах не произошло. Напротив, отмеченные негативные явления стали сейчас еще более заметными. Россия снова идет своим особым путем, который уже не раз заводил ее в тупик. Во всех тоталитарных и авторитарных странах прошлого и настоящего политическая полиция всегда была и остается инструментом власти. И только в России она сама стала ВЛАСТЬЮ. По словам Джорджа Оруэлла: «Если свобода вообще означает что­либо, так это право говорить людям то, что они не хотят слышать» («If libery means anything at all, it means the right to tell people what they do not want to hear») Но не только люди, российские власти тоже многое не желают слышать и посягают на права и саму свободу своих критиков. И вот уже старейшина правозащитного движения в Советском Союзе, Людмила Алексеева, призывает вспомнить старую самиздатскую литературу о том, как вести себя на обысках и допросах (Хачатуров 2016). (Можем рекомендовать в качестве таковых работы Владимира Альбрехта — по собственному опыту знаем, что они очень помогали).

Но это о настоящем. В отношении советского прошлого власть может позволить себе известную терпимость, потому сам вопрос о преступниках и жертвах советского режима в значительной мере потерял свою актуальность если не для отдельных людей, то для общества в целом и даже для самих властей. Почему бы не продемонстрировать свою либеральность и терпимость и не установить еще несколько монументов и повесить еще некоторое количество мемориальных досок? По личному указанию президента Путина в 2017 г. в Москве даже предполагается установить Стену Скорби — памятник жертвам политических репрессий.

Все эти меры для властей сейчас безвредны. В сущности, они ничего не меняют в настроениях большинства людей, для которых сейчас гораздо важнее, что Крым снова наш, американцы, гомосексуалисты и украинские фашисты — снова враги, а пятая колонна, как всегда, ведет свою подрывную деятельность внутри страны. Почему бы в таких условиях не перевести хороший, по отзывам, Государственный Музей Истории ГУЛАГа в более просторное здание и одновременно объявить Общество «Мемориал» и Сахаровский Центр — иностранными агентами?

Если встать на позицию властей, то такая политика вполне разумна. Память невозможно запретить. Там, где государство определяет, что именно должно быть включено в коллективную память, неизбежно возникает альтернативная память. Те, для кого все еще важны преступления советской эпохи, все равно будут о них помнить. Почему бы не дать им несколько публичных символов и даже музеев? Главное, чтобы их память оставалась маргинальной и не была включена в официальный нарратив.

Советские власти этого не понимали, но нынешние, похоже, усвоили урок. Беда в том, что в авторитарных странах альтернативная память во многом функционирует на личном или, в лучше случае, на групповом уровне. Она не может конкурировать с официальным нарративом, который государство с помощью прирученных и прикормленных ученых и деятелей культуры пропагандирует и навязывает обществу в школах, вузах, многочисленных публикациях, средствах массовой информации, кино, монументах, церковных проповедях и т. п. Лишь пожилые люди лично помнят советское прошлое, а сталинское — почти никто уже лично не помнит. И далеко не все из этих людей относятся к нему негативно. Более молодые поколения уже не помнят, а знают о нем посредством исторической, или по иному — коллективной памяти. Но такая память, в отличие от индивидуальной, никогда не является естественной. В авторитарных странах она всегда конструируется политическими, а иногда и иными элитами, выступающими в согласии с властями. И если коллективная память искажена и далека от истины, то и результаты будут соответствующими.

В этой связи стоит обратиться к примеру современной Германии. Там государство и гражданское общество не дают своим соотечественникам забыть о преступлениях нацистского режима. Напротив, современному поколению немцев внушается мысль, что, будучи лично невиновными, они как нация все еще несут ответственность за преступления прошлого. Не все немцы довольны такой позицией, но именно таков главный нарратив (master narrative). О преступлениях нацизма дети знают если не от родителей, то со школьной скамьи, их специально возят в бывшие концлагеря, превращенные в памятные мемориалы, и в многочисленные музеи. Об ужасах нацизма опубликовано множество документальных и художественных книг, сняты многие фильмы и телевизионные передачи, напоминают многочисленные памятники и мемориальные доски. Однажды в Иерусалиме, в Яд ва­Шем, музее и мемориале, посвященном жертвам Холокаста, автор встретил группу немецких детей, правда, слишком шумливых для такого места. На наш вопрос, как они здесь оказались, они ответили, что их специально привезли в Израиль для посещения Мемориала. Половину денег на такую поездку собрали их родители, а другую половину оплатило правительство. Трудно представить, чтобы российское правительство финансировало посещение мемориалов, посвященных ГУЛАГу.

В Москве или Петербурге можно прожить всю жизнь, не столкнувшись, если нет желания, с напоминаниями о преступлениях советского режима. В Берлине в отношении преступлений нацизма это невозможно. О них буквально на каждом шагу взывают мемориал жертвам Холокоста, памятники убитым рома (цыганам) и гомосексуалистам, Еврейский музей — архитектурный шедевр Даниэля Либескинда, в который с утра выстраиваются очереди, полуразрушенная синагога, превращенная в мемориальный музей, многочисленные мемориальные доски и многое, многое другое. И у всех у них одно послание — стыдитесь и не забывайте, помните, помните, помните. Все это вместе взятое создает если не полную, то хорошую прививку от соблазна нацизма.

В 2005 г., будучи по научным делам, далеким от темы этой статьи, в Институте социальной антропологии в Халле (Заале), автор узнал из газет, что в Лейпциге открылась передвижная выставка, посвященная преступлениям вермахта во время Второй мировой войны. Об этой выставке автор уже читал и слышал. Она вызвала в Германии неоднозначное отношение, потому что развеивала последний, но все еще живущий в некоторой части немецкого общества миф о том, что вермахт, в отличие от СС, воевал «честно» и в зверствах не повинен.

Автор решил съездить в Лейпциг и посетить выставку. Чтобы попасть на нее, нам пришлось отстоять в длинной очереди, потому что интерес к ней был велик и многие люди приезжали ради нее из других городов. Сама экспозиция не показалась особенно интересной. О преступлениях вермахта автор знал гораздо больше современных немцев. Но было любопытно наблюдать за их поведением. Несмотря на множество народа, среди которого преобладала молодежь, в залах царило гробовое молчание, как на кладбище. Лица многих людей выражали страдание, боль и стыд, на глазах некоторых молодых женщин стояли слезы. Оказалось, что их отцы и деды, которые уверяли их, что были обычными солдатами и поэтому ничем себя не замарали, тоже были в лучшем случае если не прямыми преступниками, то их сообщниками. И была заметна готовность принять эту горькую правду, пусть не всеми посетителями выставки, но многими. После падения коммунистического режима Россия могла бы и должна была последовать немецкому примеру. Но она не последовала.

На обратном пути автор решил заодно посетить Музей Штази (ГДРовского аналога КГБ), расположенный в том же Лейпциге. Он оказался пуст. Автор был его единственным посетителем. Директор его, вышедший автору навстречу, оказался очень любезным и знающим человеком. Он обратил нашуе внимание на особенно интересные экспонаты, которые сам автор мог бы упустить, кое­что объяснил, подарил автору все публикации музея, которые автор потом переслал в «Мемориал». Под конец автор решился задать явно неприятный для него вопрос: почему в музее нет посетителей? Он с горечью ответил, что сначала было очень много весси (западных немцев). Им все было интересно и даже приятно. Наконец­то в немецкой истории нашлась такая мрачная страница, в которой они не были повинны. Но теперь они уже насмотрелись. А осси (восточные немцы), среди которых каждый третий был стукачем (думаем, что это все же преувеличение) о Штази и так хорошо знают или предпочитают поскорее забыть. Не правда ли, знакомая ситуация?

Кстати, в отличие от России, тщательно оберегающей своих осведомителей как достойных членов общества, архивы Штази открыты, и каждый желающий может ознакомиться со своим делом и узнать имена тех, кто на него доносил. Один наш коллега рассказал, как горько ему было порвать отношения с лучшим другом, когда выяснилось, что тот исправно доносил на него в течение многих лет.

Жаль, что в России эта практика была отвергнута даже в самые либеральные посткоммунистические годы. Уж не потому ли, что советское прошлое некоторых «новых демократов» трудно назвать незапятнанным? Об этом, приводя конкретные имена и детали, нам много рассказывала наш друг, Галина Старовойтова, примерно за полгода до ее убийства.

Недавно «Мемориал» опубликовал отличную базу данных «Кадровый состав органов государственной безопасности СССР. 1935–1939»[10]. Хотелось бы надеяться, что ему удастся продолжить эту работу и что будет установлена личная ответственность каждого сотрудника репрессивных органов. А уж если совсем размечтаться, то было бы очень желательно предать гласности имена сексотов и доносчиков. Говорят, что надо щадить их детей и внуков. А как же быть с детьми и внуками тех, кого доносчики обрекали на смерть или заключение? Они имеют право узнать полную правду. Дети ответственны за свои поступки, но отнюдь не за поступки своих родителей и предков. Стукачей не надо наказывать в юридическом порядке, немцы этого не делают. Но страна должна знать их имена, хотя бы для того, чтобы другим неповадно было.

А в России тем временем создается новый официальный нарратив, новая официальная версия российской истории. Начало ему было положено созданием нового государственного символизма, призванного объединить всю русскую историю и представить ее в положительном виде: герб Московского царства, флаг Российской Империи и Советский гимн. Не забыто и Красное знамя — оно стало теперь символом победы над нацистской Германией. Недавно открытый гигантский памятник другому Владимиру тоже явно имеет символическое значение.

Официальные нарративы существуют и в других странах. Но для того чтобы стать успешными, они должны быть приняты и интериоризированны большинством общества — полное единомыслие в этом отношении и невозможно, и вредно. Люди, создающие контрнарративы, должны иметь полную возможность их отстаивать и пропагандировать. С теми или иными индивидуальными особенностями, именно так обстоят дела в демократических странах. Поэтому официальные нарративы в них являются полем борьбы различных политических и общественных сил за коллективную память и национальную историю. Поэтому они никогда не остаются неизменными. Даже в России до сих пор публикуется много книг и статей, критически и по­новому оценивающих различные события и аспекты ее истории. И не только книги. Само существование журнала, в котором публикуется эта статья, было бы невозможно в советские времена, а ее редактор уже отбывал бы свой срок в ГУЛАГе. Хочется надеяться, что возможность для свободного высказывания сохранится в России и в будущем.

Хорошо американцам. Прежде всего, их исторический нарратив создается и изменяется не столько государством, сколько гражданским обществом. Он формируется в результате новых исторических исследований, открытых дискуссий, полемики и изменений в общественном мнении. Включение в официальный нарратив происходит только тогда, когда изменения и новая оценка исторических событий принимаются большинством общества. Государство даже не имеет права решать, по каким учебникам школьники должны изучать историю своей страны. Поэтому такой нарратив может быть лучше характеризовать не как официальный, а как коллективный или исторический. Государство лишь принимает происходящие в общественном мнении перемены, хотя и оказывает на них определенное влияние — на то оно и государство. Но в США придерживаются строгого разделения властей, которые к тому же постоянно меняются в результате выборов. Уже поэтому влияние государства на главный нарратив весьма ограничено.

Поэтому американский исторический нарратив содержит мало противоречий и легко интериоризируется большинством граждан, как теми, кто гордятся своим происхождением от первых поселенцев, как и теми, кто стали американцами во втором или даже в первом поколении. Его основные моменты, в отношении которых существует консенсус большинства американцев, сводятся к следующему: постепенное заселение континента иммигрантами из Старого Света, Американская революция и национальные герои, отцы­основатели — Вашингтон, Джефферсон, Гамильтон, Адамс, Мэдисон, Франклин, основание республики и принятие Конституции — предмет национальной гордости, которая существует уже 240 лет всего с 27 поправками, Гражданская война, Линкольн и освобождение рабов, участие США во Второй мировой войне и победе над Германией и Японией, а затем в холодной войне и защите западных демократических стран, движение за гражданские права в 1960­х гг., Мартин Лютер Кинг и десегрегация.

К отрицательным аспектам американской истории главный нарратив относит многочисленные несправедливости, совершенные по отношению к американским индейцам, несмываемый позор рабства, расизм, запрещение эмиграции в страну большинству евреев, стремившихся спастись от нацизма, интернирование американцев японского происхождения во время Второй мировой войны, за которое Конгресс впоследствии принес им официальное извинение и выплатил материальную компенсацию, маккартизм, войну во Вьетнаме и некоторые другие.

Есть и такие моменты в американской истории, по отношению к которым консенсус отсутствует и ведутся открытые дебаты, например о законности и целесообразности применения ядерного оружия в войне с Японией. И не только дебаты, но и борьба за исторический нарратив. Так, черные американцы успешно добиваются сейчас того, что флаги побежденной в Гражданской войне Конфедерации один за другим снимаются с Капитолиев южных штатов. Далеко не все белые южане с этим согласны, но большинство американцев не на их стороне. Есть и другие открыто пропагандируемые контрнарративы. Например, чернокожие студенты недавно начали кампанию за устранение публичных памятников Джефферсону, потому что он был рабовладельцем. Думаем, что эта кампания успехом не увенчается, потому что большинство американцев считают такой подход антиисторическим: нельзя судить людей XVIII в. по меркам XXI.

Но пора возвратиться к современной России и ее новому официальному нарративу. Создается он явно с трудом. Джин был выпущен из бутылки, и загнать его в нее обратно оказывается не так уж легко. Еще в 2009 г. Медведев в бытность свою президентом приказал создать комиссию под корявым названием «Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России». Интересно, помнил ли он другой пресловутый документ о фальсификаторах истории, опубликованный в послевоенное сталинское время? Как бы то ни было, особых успехов комиссия не достигла. В 2012 г. она прекратила свое существование, а «фальсификаторы» никак не могут угомониться.

Тогда вступил в дело Путин. 13 февраля 2013 г. президент приказал создать учебники отечественной истории с единой концепцией и без внутренних противоречий и двойных толкований. Под эгидой Российского исторического общества закипела работа. В 2014–2015 гг. был разработан т. н. «культурно­исторический стандарт»[11], были созданы новые учебники.

Хорошо было в советский период. Тогда все было ясно и понятно. История имела только две краски: белую и черную. Были герои и были антигерои. Правда, герои иногда становились антигероями, а антигерои — героями, но это уже были мелочи. Общего нарратива они не меняли. Теперь все стало значительно сложнее.

Тем не менее работа по созданию нового нарратива идет полным ходом. Не все его детали еще определены, но контуры уже проступают достаточно ясно. Гражданское общество, если таковое вообще имеется в современной России, отстранено от его создания. Официальный нарратив создается властью и обслуживающими ее научными и культурными кругами, которые зачастую стремятся «быть большими католиками, чем сам папа». В ноябре 2016 г. в московском Манеже Российское военно­историческое общество, руководителем которого является министр культуры В. Мединский, а членом попечительского совета — заместитель председателя правительства РФ Д. Рогозин, открыло выставку «Война и мифы». На полу выставки нарисованы стрелки с именами Гитлера, Геббельса... и современного либерального российского политика Л. Гозмана. Самому Гозману сотрудники выставки любезно объяснили, что эти стрелки предлагают посетителям попинать ногами «врагов отечества»[12]. Не напоминает ли это выражение сталинских «врагов народа»? Пока господа министры только развлекаются. А что будет дальше?

Уже ясно также, что этому нарративу не будет хватать моральной ясности. В том, что такое хорошо и что такое плохо, пока наблюдаются определенные противоречия. Новый официальный нарратив должен акцентировать, что почти все в прошлом России было положительным, и прежде всего власть, включая Рюриковичей и Романовых, против которой нельзя было бунтовать. И вот уже установлен памятник Ивану Грозному, который убил митрополита Филиппа (Колычева) и своей опричниной разорил страну. (Любопытно, предвидел ли такую возможность Владимир Сорокин, когда в 2006 г. опубликовал свою антиутопию «День опричника».) И вот уже декабристы, пока полуофициально, получают отрицательную оценку. В таком случае восстания Разина и Пугачева можно объявить бунтом бессмысленным и беспощадным, а всех без исключения народовольцев — террористами. Не удивимся, если и до этого скоро дойдет.

В любом случае авторам новых учебников придется ответить на непростые вопросы. Почему крепостное право просуществовало в России дольше, чем в любой другой европейской стране? Как быть с большевиками и Гражданской войной? Если Николай II, при жизни получивший прозвище Кровавого, теперь объявлен мучеником, то как относиться к Ленину, мумия которого все еще лежит в Мавзолее и привлекает не столько почитателей, сколько туристов, как музеи восковых фигур мадам Тюссо? Можно утверждать, что не только красные, но и белые были по своему патриотами России и у них была своя правда, о чем, кажется, должны свидетельствовать торжественные перезахоронения Колчака и Деникина. Но вот беда, вожди красных — большевики — считали себя не патриотами, а интернационалистами и всячески раздували мировой пожар. Это уже потом, после провала надежд на мировую революцию, Сталин повернулся к патриотизму.

Очевидно, будет признано, что красные были более правы, чем белые. Только как относиться к Кронштадтскому восстанию с его лозунгом «За советы без партий»? Будет ли упомянуто о том, что среди повстанцев было много разочарованных членов большевистской партии, немедленно расстрелянных после подавления восстания? Как относиться к многочисленным крестьянским восстаниям, например к тамбовскому, подавленному Тухачевским с применением ядовитых газов? (K нашему удивлению, в 1990­х гг. об этом упоминала одна из экспозиций в Музее Советской Армии. Не думаем, что она еще существует.) Как относиться ко всему советскому периоду в целом? Были ли политические репрессии лишь временным отклонением от правильного курса, как считал Хрущев и его последователи, или его закономерным проявлением? Но если курс был правильным, то как относиться к коллективизации, раскулачиванию и вызванным ими голодом? И самый главный вопрос: если все в основном было хорошо и правильно, то почему потерпела крах советская система?

Остается «священная корова», снова раздуваемый миф о Второй мировой войне. Но и с нею не все так просто. Как относиться к пакту Молотова — Риббентропа и тосту Сталина за Гитлера, «которого так любит немецкий народ»? Не следует ли в этом отношении взять пример с британского нарратива, однозначно оценивающего мюнхенский сговор как позорное предательство? Как относиться к Финской войне, оккупации прибалтийских стран, расстрелам в Катыни?

Тысячи памятников Ленину еще стоят в России, а теперь воздвигаются памятники Сталину. Едва ли это делается без ведома и молчаливого одобрения властей. Но если диктатор, несмотря на его отдельные недостатки, был Великим вождем и полководцем, то почему страна, ценой многих лишений создавшая в 1930­х гг. мощную оборонную промышленность и по количеству танков и самолетов превосходившая гитлеровскую Германию, в начальный период войны потерпела тяжелые поражения и понесла огромные человеческие потери? Почему никому не верящий мудрый Вождь вдруг поверил Гитлеру, когда во всем мире уже было известно, что нельзя верить ни единому его слову? А может быть, Вождь был не таким уж мудрым и не таким уж гениальным полководцем? Настоящими героями в войне были не Сталин и его подручные, и даже далеко не все прославляемые сейчас генералы и маршалы, воевавшие не умением, а числом. Настоящими героями были рядовые солдаты и офицеры. Так зачем же унижать память о них возрождением героев вымышленных, вроде 28 панфиловцев?

И по­видимому, будет много умолчаний. Флаг над Рейхстагом — это, конечно, хорошо, это так и просится в наррaтив. Но как быть с массовыми грабежами и изнасилованиями, совершенными советской армией в побежденной Германии в 1945 г.? Отрицать их трудно, они сейчас очень хорошо документированы. Признать и покаяться? Не верим, что власти на это пойдут. Значит, опять будут фальшивые умолчания. А что скажет новый нарратив, если скажет вообще, о горькой судьбе советских военнопленных, после войны прямо попавших из немецких лагерей в советские?

Послевоенный период ставит еще больше трудностей. Как относиться к тому, что советское руководство силой навязало коммунистический режим странам Восточной Европы? Как оценивать подавление венгерской революции, вторжение в Чехословакию, авантюру в Афганистане? Нетрудно представить себе реакцию этих стран, если в их отношении будет возрожден советский нарратив. Да они уже реагируют. В ответ Государственная Дума в конце ноября 2016 г. объявила, что «не допустит ревизии послевоенного мироустройства»[13]. Любопытно только, как именно она намерена это сделать? И означает ли такое заявление, что Россия по­прежнему рассматривает Восточную Европу как свою сферу влияния?

Можно сделать вывод, что новый официальный нарратив, когда его наконец санкционируют, будет весьма фальшивым и не сможет избежать многих умолчаний и противочтений. И повсюду из него будут торчать волчьи уши. Но мы живем в век информационной революции. Это в советские времена можно было глушить вражьи голоса. С Интернетом и социальными сетями такое не получится. И это в свою очередь гарантирует, что контрнарратив, пусть пока и не очень влиятельный, тоже будет существовать. Хорошо хоть это.

А на очереди еще одно нововведение — предстоящий закон о российской нации. Вообще­то любой специалист знает, что нации указами и законами не создаются. Они результат специфического исторического и политического процесса. Но это в других странах, а Россия, как известно, идет своим путем. Изучать и критиковать этот путь необходимо, хотя бы для того, чтобы снова и снова объяснять его тупиковость. Это печальный долг ученых, и не только российских. Поэтому после того, как закон о российской нации будет принят и если на то будет желание редакции данного журнала, мы готовы отвлечься от других научных дел и написать статью с его анализом.

В заключение мы снова хотим вернуться к одному из наших самых любимых писателей XX в., Джорджу Оруэллу. Его антигерои из романа «1984 год» верили, что тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое, а тот, кто контролирует прошлое, контролирует будущее («Those who control the present, control the past and those who control the past control the future»). В отношении будущего они явно ошибались, потому что будущее непредсказуемо, и это вселяет определенную надежду. Но настоящее грустно. Был шанс, однако он был упущен. Непреодоленное прошлое всегда мстит за себя тем, что становится частью настоящего. Как уже в 1965 г. предсказал Иосиф Бродский в своем пророческом стихотворении «Песенка о свободе»:

Ах свобода, ах свобода.
У тебя своя погода.
У тебя — капризный климат.
Ты наступишь, но тебя не примут.

Библиографический список

Афанасьев 2001 — Афанасьев Ю. Н. Опасная Россия. Традиции самовластия сегодня. М.: РГГУ, 2001.

Войнович 2002 — Войнович В. Антисоветский Советсий союз. М.: Материк, 2002.

Гудков 2004 — Гудков Л. Негативная идентичность. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Гудков 2005 — Гудков Л. «Память» о войне и массовая идентичность россиян // Неприкосновенный Запас. 2005. № 2–3. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/gu5.html.

Дубин 2003а,б — Дубин Б. Сталин и другие. Фигуры высшей власти в общественном мнении современной России // Мониторинг общественного мнения. 2003а. № l/63. С. 13–25; 2003б. № 2/64. С. 26–40.

Дугин 1999 — Дугин А. А. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М.: Наука, 1999.

Дьяков 1966 — Дьяков Б. А. Повесть о прежитом. М.: Советская Россия, 1966.

Зубкова 2000 — Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945­1993. М.: РОССПЭН, 2000.

Кашин, Новиков 2004 — Кашин О., Новиков В. Сталина могила исправила // Коммерсантъ. 2004. 22 декабря. URL: http://www.kommersant.ru/Doc/535369.

Козлов, Мироненко 2005 — Козлов В. А., Мироненко С. В. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. М.: Материк, 2005.

Кокурин, Петров 2000 — Кокурин А. И., Петров Н. В. (ред.) ГУЛАГ: Главное управление лагерей. 1918–1960. М.: Материк, 2000.

Крыштановская 2004 — Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М.: Захаров, 2004.

Левинсон 2004 — Левинсон А. Люди молодые за историю без травм // Неприкосновенный запас. 2004. № 4/36. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2004/4/lev9.html.

Лоскутова 2004 — Лоскутова М. О памяти, зрительных образах, устной истории // Ab Imperio. 2004. № 1. P. 76–77.

Минкин 1998 — Минкин А. Прощай, умытая Россия. Интервью с Альфредом Кохом // Новая газета. 1998. 2 ноября.

Минутко 2004 — Минутко И. А. Юрий Андропов. Реальность и миф. М.: АСТ­Пресс Книга, 2004.

Пачепа 2004 —Пачепа И. М. Путин — не Петр Великий: он слеплен из андроповского теста // Иносми. 2004. 22 сентября. URL: http://inosmi.ru/inrussia/20040922/213148.html.

Пихоя 1998 — Пихоя Р. Г. Советский Союз: История власти.1945–1991. М.: РАГС, 1998.

Поболь, Полян 2005 — Поболь Н. Л., Полян П. М. Сталинские депортации 1928–1953 годов. Документы. М.: Материк, 2005.

Сиротинская 1994 — Сиротинская И. «Долгие­долгие годы бесед» // Шаламовский сборник. Есипов В.В. (ред.) Вологда: Издательство института повышения квалификации и переподготвки учителей, 1994.

Соболев, Соколов 1988 — Соболев Б. Соколов С. Алексий II — агент КГБ по кличке «Дроздов» // Новая газета. 1998. № 40. 13 октября.

Флиге 2004 — Флиге И. После закона о реабилитации: трансформация общественного сознания // Мир после ГУЛАГа: реабилитация и культура памяти. СПб.: Норд­Вест, 2004. С. 55–61.

Хачатуров 2016 — Хачатуров А. Трудное будущее социального государства// Новая газета. 2016. 20 ноября. URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2016/11/20/70604­trudnoe­buduschee­sotsialnogo­gosudarstva.

Шаламов 2000 — Шаламов В. Колымские рассказы. Стихотворения. М.: Слово, 2000.

Эткинд 2004 — Эткинд A. Время сравнивать камни. Постперестроечная культура политической скорби в современной России // Ab Imperio. 2004. № 2. P. 68–70.

XXII Съезд 1962 — XXII Съезд Коммунистической партии Советкого союза, 17–31 октября 1961 года. Стенографический отчет. Т. 2. М.: Госполитиздат, 1962.

Adler 1993 — Adler N. Victims of the Soviet Terror. The Story of the Memorial Movement. Westport, CT: Praeger, 1993.

Applebaum 2002 — Applebaum A. After the Gulag // The New York Review of Books. 2002. October 24.

Applebaum 2003 — Applebaum A. Gulag. A History. New York: Doubleday, 2003.

Bacon 1994 — Bacon E. The Gulag at War: Stalin’s Forced Labor System in the Light of the Archives. New York: New York University Press, 1994.

Buruma 1994 — Buruma I. The Wages of Guilt. Memories of War in Germany and Japan. New York: Farrar Straus Giroux, 1994.

Charles, Maier2003 — Charles S. Maier Ch. S. Overcoming the Past? Narrative and Negotiation, Remembering, and Reparation: Issues at the Interface of History and the Law // Politics and the Past. OnRepairing Historical Injustices, John Torpey (ed.). New York: Rowman & Littlefield, 2003.

Cohen 1980 — Cohen S. F. Bukharin and the Bolshevik Revolution. Oxford: Oxford University Press, 1980.

Conquest 1990 — Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. Oxford: Oxford University Press, 1990.

Ellman 2002 — Ellman M. Soviet Repression Statistics: Some Comments // Europe­Asia Studies. 54/7. 2002. P. 1151–1172.

Ferretti 2002 — Ferretti M. Le stalinisme entre histoire et memoire: Ia malaise de Ia memoire russe. Materiaux pour l’histoire de notre temps. 68. 2002. P. 65–81.

Garton 2002 — Garton Ash T. Trials, Purges and History Lessons: Treating a Difficult Past in Postcummwlist Europe // Memory and Power in Post­War Europe. Studies in the Presence of the Past. Muller J. W. (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Goudoever 1986 — Goudoever A. van, The Limits of Destalinization in the Soviet Union: Political Rehabilitations in the Soviet Union since Stalin. New York: StMartin’s Press, 1986.

Ivanova 2000 — Ivanova G. M. Labor Camp Socialism. The Gulag in the Soviet Totalitarian System. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2000.

Keep 1999 — Keep J. Wheatcroft and Stalin’s Victims: Comments // Europe­Asia Studies. 51/6. 1999.

Khazanov 1998 — Khazanov A. M. Post­Communist Moscow: Re­Building the ‘Third Rome’ in the Country of Missed Opporfunities? // City and Society. Annual Review. 1998.

Khazanov 2004 — Khazanov A. M. What Went Wrong? Post­communist Transformations in Comparative Perspective // Restructuring PostCommunist Russia. Brudny Y., Frankel J., Hoffman S. (eds), Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Kon 1993 — Kon I. S. Identity Crisis and Postcommunist Psychology // Symbolic Interaction. 16/4 1993.

LaFraniere 2002 — LaFraniere Sh. Russia Keeps Stalin Locked in Its Past // The Washington Post. 2002. September 24. URL: https://www.washingtonpost.com/archive/politics/2002/09/24/russia­keeps­stalin­locked­in­its­past/13b3e2f5­58ea­4b69­8e2d­ee50d4be0040/.

Letki 2002 — Letki N. Lustration and Democratisation in East­Central Europe // Europe­Asia Studies. 54/4. 2002. P. 529–552.

Linz 2000 — Linz J. J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. London: Lynn Rienner, 2000.

McLoughlin, McDermott 2003 — McLoughlin B., McDermott K. (eds) Stalin’s Terror. High Politics and Mass Represssion in the Soviet Union. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003.

Meier 2003 — Meier A. Black Earth. A Journey through Russia after the Fall. New York: W. W. Norton & Company, 2003. P. 43–44.

Merridale 2000 — Merridale C. Night of Stone. Death and Memory in Twentieth Century Russia. New York: Viking, 2000.

Miller 2006 — Miller A. The Communist Past in Post­communist Russia // Totalitarian and Authoritarian Regimes in Europe. Legacies and Lessons from the Twentieth Century. Borejsza J.W., Ziemer K. (eds). New York: Berghahn Books, 2006.

Moeller 2002 — Moeller R. G. War Stories: The Search for a Usable Past in the Federal Republic of Germany // Collective Violence and Popular Memory: The Politics of Rememberance in the Twentieth Century. Lorey D.E., Beezley W.H. (eds.), New York: W. W. Norton, 2002. P. 191–228.

Nadkarni, Shevchenko 2004 — Nadkarni M., Shevchenko O. The Politics of Nostalgia: A Case for Comparative Analysis of Post­Socialist Practices // Ab Imperio. 2004. № 2.

Pipes 1974 — Pipes R. Russia Under the Old Regime. New York: Charles Scriber’s Sons, 1974.

Remnik 1993 — Remnik D. Lenin’s Tomb. The Last Days of the Soviet Empire. New York: Random House, 1993.

Rosefielde 1981 — Rosefielde S. An Assessment of the Sources and Uses of Gulag Forced Labor 1929­56 // Soviet Studies. 33. 1981. P. 51–87.

Rosefielde 1987 — Rosefielde S. Incriminating Evidence: Excess Deaths and Forced Labor under Stalin. A Final Reply to Critics // Soviet Studies. 39/2. 1987. P. 292–313.

Rosenberg 1995 — Rosenberg T. The Haunted Land. Facing Europe’s Ghosts After Communism. New York: Vintage Books, 1995.

Smith 1996 — Smith K. E. Remembering Stalin’s Past. Popular Memory and End of the USSR. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996.

Tsfasman 2006 — Tsfasman A. B. Stalin in Soviet and Russian History Textbooks from the 1930s to the 1990s // Totalitarian and Authoritarian Regimes in Europe. Legacies and Lessons from the Twentieth Century. Borejsza J.W., Ziemer K. (eds). New York: Berghahn Books, 2006.

Toker 2000 — Toker L. Return from the Archipelago. Narratives of Gulag Survivors. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2000.

Weiner 2001 — Weiner A. Making Sense of War. The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Wertsch 2002 — Wertsch J. V. Voices of Collective Remembering. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Yakovlev 2002 — Yakovlev A. N. A Century of Violence in Soviet Russia. New Haven, CT: Yale University Press, 2002. P. 233–234.

Whom to mourn and whom to forget? The (re)construction of collective memory in contemporary Russia

Khazanov Anatoly M. — doctor of historical sciences, Emeritus professor of the University of Wisconsin (Madison), a foreign member of the British Academy (USA, University of Madison)

Key words: contemporary Russia, victims and perpetrators of the Soviet regime, official master narrative, collective memory.

The author argues that the ways contemporary Russia deals with its disturbing Soviet past reveals its authoritarian political order. Neither the state, or society at large are interested in making horrors and crimes of the communist regime a focal point in collective memory. The very idea of individual, and even less so of collective responsibility for dark pages of recent history remains alien to the Russian society. Only a small minority of its citizens is doing its best to maintain a counter­memory. So far, they are tolerated by the ruling elite only because they are not sufficiently influential and are incapable of changing the public opinion and moral relativism prevailing in the country. Meanwhile the Russian government is already promoting a new official master­narrative of the Russian/Soviet/post­Soviet history which is patently false and intentionally sanitized but should become a backward­looking projection of contemporary political attitudes and realities. In all, Russia has missed its chance to become a liberal democratic country. Instead, it may serve as an example for George Santayana’s famous dictum that those who cannot remember the past are condemned to repeat it.

References

Adler N. Victims of the Soviet Terror. The Story of the Memorial Movement. Westport, CT: Praeger, 1993.

Afanas’ev Iu.N. Opasnaia Rossiia. Traditsii samovlastiia segodnia. Moscow: RGGU, 2001.

Applebaum A. After the Gulag // The New York Review of Books. 2002. October 24.

Applebaum A. Gulag. A History. New York: Doubleday, 2003.

Bacon E. The Gulag at War: Stalin’s Forced Labor System in the Light of the Archives. New York: New York University Press, 1994.

Buruma I. The Wages of Guilt. Memories of War in Germany and Japan. New York: Farrar Straus Giroux, 1994.

Charles S. Maier Ch. S. Overcoming the Past? Narrative and Negotiation, Remembering, and Reparation: Issues at the Interface of History and the Law // Politics and the Past. OnRepairing Historical Injustices, John Torpey (ed.). New York: Rowman & Littlefield, 2003.

Cohen S.F. Bukharin and the Bolshevik Revolution. Oxford: Oxford University Press, 1980.

Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. Oxford: Oxford University Press, 1990.

D’iakov B.A. Povest’ o prezhitom. Moscow: Sovetskaia Rossiia, 1966.

Dubin B. Stalin i drugie. Figury vysshei vlasti v obshchestvennom mnenii sovremennoi Rossii // Monitoring obshchestvennogo mneniia. 2003a. No l/63. P. 13–25; 2003b. No 2/64. P. 26–40.

Dugin A.A. Neizvestnyi GULAG: Dokumenty i fakty. Moscow: Nauka, 1999.

Ellman M. Soviet Repression Statistics: Some Comments // Europe­Asia Studies. 54/7. 2002. P. 1151–1172.

Etkind A. Vremia sravnivat’ kamni. Postperestroechnaia kul’tura politicheskoi skorbi v sovremennoi Rossii // Ab Imperio. 2004. No 2. P. 68–70.

Ferretti M. Le stalinisme entre histoire et memoire: Ia malaise de Ia memoire russe. Materiaux pour l’histoire de notre temps. 68. 2002. P. 65–81.

Flige I. Posle zakona o reabilitatsii: transformatsiia obshchestvennogo soznaniia // Mir posle GULAGa: reabilitatsiia i kul’tura pamiati. St. Petersburg.: Nord­Vest, 2004. P. 55–61.

Garton Ash T. Trials, Purges and History Lessons: Treating a Difficult Past in Postcummwlist Europe // Memory and Power in Post­War Europe. Studies in the Presence of the Past. Muller J. W. (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Goudoever A. van, The Limits of Destalinization in the Soviet Union: Political Rehabilitations in the Soviet Union since Stalin. New York: StMartin’s Press, 1986.

Gudkov L. Negativnaia identichnost’. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2004.

Gudkov L. “Pamiat’’ o voine i massovaia identichnost’ rossiian // Neprikosnovennyi Zapas. 2005. No 2–3. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/gu5.html.

Ivanova G.M. Labor Camp Socialism. The Gulag in the Soviet Totalitarian System. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 2000.

Kashin O., Novikov V. Stalina mogila ispravila // Kommersant. 2004. 22 dekabria. URL: http://www.kommersant.ru/Doc/535369.

Keep J. Wheatcroft and Stalin’s Victims: Comments // Europe­Asia Studies. 51/6. 1999.

Khachaturov A. Trudnoe budushchee sotsial’nogo gosudarstva// Novaia gazeta. 2016. 20 noiabria. URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2016/11/20/70604­trudnoe­buduschee­sotsialnogo­gosudarstva.

Khazanov A. M. Post­Communist Moscow: Re­Building the ‘Third Rome’ in the Country of Missed Opporfunities? // City and Society. Annual Review. 1998.

Khazanov A. M. What Went Wrong? Post­communist Transformations in Comparative Perspective // Restructuring PostCommunist Russia. Brudny Y., Frankel J., Hoffman S. (eds), Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Kokurin A.I., Petrov N.V. (red.) GULAG: Glavnoe upravlenie lagerei. 1918–1960. Moscow: Materik, 2000.

Kon I. S. Identity Crisis and Postcommunist Psychology // Symbolic Interaction. 16/4 1993.

Kozlov V.A., Mironenko S.V. Inakomyslie v SSSR pri Khrushcheve i Brezhneve. Moscow: Materik, 2005.

Kryshtanovskaia O. Anatomiia rossiiskoi elity. Moscow: Zakharov, 2004.

LaFraniere Sh. Russia Keeps Stalin Locked in Its Past // The Washington Post. 2002. September 24. URL: https://www.washingtonpost.com/archive/politics/2002/09/24/russia­keeps­stalin­locked­in­its­past/13b3e2f5­58ea­4b69­8e2d­ee50d4be0040/.

Letki N. Lustration and Democratisation in East­Central Europe // Europe­Asia Studies. 54/4. 2002. P. 529–552.

Levinson A. Liudi molodye za istoriiu bez travm // Neprikosnovennyi zapas. 2004. No 4/36. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2004/4/lev9.html.

Linz J.J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. London: Lynn Rienner, 2000.

Loskutova M. O pamiati, zritel’nykh obrazakh, ustnoi istorii // Ab Imperio. 2004. No 1. P. 76–77.

McLoughlin, McDermott 2003 — McLoughlin B., McDermott K. (eds) Stalin’s Terror. High Politics and Mass Represssion in the Soviet Union. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003.

Meier A. Black Earth. A Journey through Russia after the Fall. New York: W. W. Norton & Company, 2003. P. 43–44.

Merridale C. Night of Stone. Death and Memory in Twentieth Century Russia. New York: Viking, 2000.

Miller A. The Communist Past in Post­communist Russia // Totalitarian and Authoritarian Regimes in Europe. Legacies and Lessons from the Twentieth Century. Borejsza J.W., Ziemer K. (eds). New York: Berghahn Books, 2006.

Minkin A. Proshchai, umytaia Rossiia. Interv’iu s Al’fredom Kokhom // Novaia gazeta. 1998. 2 noiabria.

Minutko I.A. Iurii Andropov. Real’nost’ i mif. Moscow: AST­Press Kniga, 2004.

Moeller R. G. War Stories: The Search for a Usable Past in the Federal Republic of Germany // Collective Violence and Popular Memory: The Politics of Rememberance in the Twentieth Century. Lorey D.E., Beezley W.H. (eds.), New York: W. W. Norton, 2002. P. 191–228.

Nadkarni M., Shevchenko O. The Politics of Nostalgia: A Case for Comparative Analysis of Post­Socialist Practices // Ab Imperio. 2004. № 2.

Pachepa I. M. Putin — ne Petr Velikii: on sleplen iz andropovskogo testa // Inosmi. 2004. 22 sentiabria. URL: http://inosmi.ru/inrussia/20040922/213148.html.

Pikhoia R.G. Sovetskii Soiuz: Istoriia vlasti.1945–1991. Moscow: RAGS, 1998.

Pipes R. Russia Under the Old Regime. New York: Charles Scriber’s Sons, 1974.

Pobol’ N.L., Polian P.M. Stalinskie deportatsii 1928–1953 godov. Dokumenty. Moscow: Materik, 2005.

Remnik D. Lenin’s Tomb. The Last Days of the Soviet Empire. New York: Random House, 1993.

Rosefielde S. An Assessment of the Sources and Uses of Gulag Forced Labor 1929­56 // Soviet Studies. 33. 1981. P. 51–87.

Rosefielde S. Incriminating Evidence: Excess Deaths and Forced Labor under Stalin. A Final Reply to Critics // Soviet Studies. 39/2. 1987. P. 292–313.

Rosenberg T. The Haunted Land. Facing Europe’s Ghosts After Communism. New York: Vintage Books, 1995.

Shalamov V. Kolymskie rasskazy. Stikhotvoreniia. Moscow: Slovo, 2000.

Sirotinskaia I. “Dolgie­dolgie gody besed’ // Shalamovskii sbornik. Esipov V.V. (red.) Vologda: Izdatel’stvo instituta povysheniia kvalifikatsii i perepodgotvki uchitelei, 1994.

Smith K.E. Remembering Stalin’s Past. Popular Memory and End of the USSR. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996.

Sobolev B. Sokolov S. Aleksii II — agent KGB po klichke “Drozdov’ // Novaia gazeta. 1998. No 40. 13 oktiabria.

Tsfasman A. B. Stalin in Soviet and Russian History Textbooks from the 1930s to the 1990s // Totalitarian and Authoritarian Regimes in Europe. Legacies and Lessons from the Twentieth Century. Borejsza J.W., Ziemer K. (eds). New York: Berghahn Books, 2006.

Toker L. Return from the Archipelago. Narratives of Gulag Survivors. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2000.

Voinovich V. Antisovetskii Sovetsii soiuz. Moscow: Materik, 2002.

Weiner A. Making Sense of War. The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Wertsch J. V. Voices of Collective Remembering. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Yakovlev A.N. A Century of Violence in Soviet Russia. New Haven, CT: Yale University Press, 2002. P. 233–234.

Zubkova E.Iu. Poslevoennoe sovetskoe obshchestvo: politika i povsednevnost’. 1945­1993. Moscow: ROSSPEN, 2000.

XXII S ‘ezd Kommunisticheskoi partii Sovetkogo soiuza, 17–31 oktiabria 1961 goda. Stenograficheskii otchet. Vol. 2. Moscow: Gospolitizdat, 1962.

 

[1]© Хазанов А. М., 2017

Хазанов Анатолий Михайлович — доктор исторических наук, заслуженный профессор Университета Висконсин в Мэдисоне, иностранный член Британской Академии (США, Мэдисон); khazanov@wisc.edu

 Первая публикация: Anatoly M. Khazanov. Whom to Mourn and Whom to Forget? (Re)constructing Collective Memory in Contemporary Russia // Perpetrators, Accomplices and Victims in Twentieth­Century Politics. Reckoning with the Past. Edited by Anatoly M. Khazanov and Stanley Payne. London and New York: Routledge. Taylor & Francis Croup. 2009. P. 132–149.

Авторизованный перевод С. Е. Эрлиха.

 [2] Последняя группа насчитывала свыше 6 миллионов (см.: (Поболь, Полян 2005: 12–13)).

 [3] Около 6 миллионов человек (см.: (Ivanova 2000: 43)).

 [4] (Applebaum 2002: 40).

 [5] Комиссии при Президенте. URL: http://www.kremlin.ru/structure/commissions.

 [6] Известия. 1996. 17 октября.

 [7] Президент России Борис Ельцин на церемонии захоронения останков членов семьи императора Николая II в Санкт­Петербурге (1998) // Ельцин Центр. Б.д. URL: yeltsin.ru/archive/video/51553.

 [8] Московская мэрия запретила митинг в День политзаключенного // Lenta.ru. 2002. 30 октября. URL: lenta.ru/russia/2002/10/30/meeting.

 [9] Дзержинский не вернется на Лубянку. // Российская газета. 2003. 21 января. URL: www.gazeta.ru/2003/01/21/last74527.shtml.

 [10] URL: nkvd.memo.ru/index.php?title=%D0 %9D%D0 %9A%D0 %92 %D0 %94:%D0 %93 %D0 %BB%D0 %B0 %D0 %B2 %D0 %BD%D0 %B0 %D1 %8F_%D1 %81 %D1 %82 %D1 %80 %D0 %B0 %D0 %BD%D0 %B8 %D1 %86 %D0 %B0.

 [11] URL: rushistory.org/proekty/kontseptsiya­novogo­uchebno­metodicheskogo­kompleksa­po­otechestvennoj­istorii/istoriko­kulturnyj­standart.html

 [12] Гозман направил открытое письмо Мединскому и Рогозину // Свобода. 2016. 30 ноября. URL: www.svoboda.org/a/28148740.html.

 [13] Госдума призвала США и Великобританию не допустить ревизии истории // РИА Новости. 2016. 30 ноября. URL: ria.ru/politics/20161130/1482481082.html.

 

493