Хаванова О.В. Вермеш Г. От феодализма к революции: Венгерская культура и политика в Габсбургской монархии, 1711-1848 гг. Будапешт, 2014. 388 с.

Рец.: Vermes G. From Feudalism to Revolution: Hungarian Culture and Politics in the Habsburg Monarchy, 1711–1848. Budapest, 2014. 388 p. [Вермеш Г. От феодализма к революции: Венгерская культура и политика в Габсбургской монархии, 1711–1848 гг. Будапешт, 2014. 388 с.]

 Перед ученым, изучающим отечественную историю, живя в эмиграции, стоят непростые задачи: интегрироваться в изначально чуждую научную среду, овладеть не только иностранным языком, но и историографическими приемами и стилем этой страны, сохранить связи с родиной, вернуться к своему читателю с новыми идеями и смыслами. Включение Венгрии в орбиту влияния СССР и поражение революции 1956 г. заставили тысячи венгров предпочесть эмиграцию жизни при советском строе. В их числе — начинающие и будущие историки, которые со временем познакомили читателей всего мира с историей Венгрии на английском, немецком, французском языках — Иштван Деак, Карой Кечкемети, Ласло Петер и др. До революции Габор Вермеш (1933–2014) успел стать дипломированным геологом, но, покинув родину и переехав в США, поступил на исторический факультет Стэнфордского университета, затемпреподавал некоторое время там, а с 1972 г. — в Рутгерском университете.

Заслуженное уважение в международных научных кругах ему принесло блестящее исследование о венгерском премьер-министре Иштване Тисе (1861–1918) — сыне ключевого государственного деятеля эпохи австро-венгерского дуализма Кальмана Тисы (1830–1902). Ученый не просто реконструировал малоизученную биографию видного политика, но и предложил глубокий анализ венгерского либерализма, с одной стороны провозглашавшего равенство прав для членов политической венгерской нации, с другой — отстаивавшего принцип культурного превосходства мадьяр над иными национальностями королевства. Секретом успеха стал избранный автором принцип жизнеописания — сохранение дистанции с предметом исследования, не просто механистическое помещение персонажа в реалии эпохи, но определение того, как его деятельность и взгляды вписывались в магистральную линию развития общества в целом. Опережал ли он современников, плелся ли в хвосте, и насколько ценились его суждения и поступки? Книга вышла в 1985 г. в США на английском языке, была переведена на венгерский, выдержала на родине два издания и по сей день считается классической.

В начале 90-х гг. прошлого века внимание ученого привлек к себе более ранний полуторавековой период национальной истории. Две рубежных даты — заключение Сатмарского мира в 1711 г., ознаменовавшего прекращение вооруженной борьбы венгров против Габсбургов, и революция 1848 г., когда непримиримые противоречия между страной и династией вновь вылились в кровопролитный конфликт. И XVIII столетие, и первая половина XIX в. считались и (в некотором роде) по сей день считаются в венгерской исторической науке дискуссионными. В XIX — начале ХХ в. период после 1711 г. откровенно называли временем упадка, когда католическая династия «приручила» венгерскую аристократию и тем самым лишила страну национально ориентированной политической элиты. Первым вызов этой концепции бросил Дюла Секфю (1883–1955), который показал, как после десятилетий разрушительных «освободительных походов и войн» наступили мирные десятилетия созидания, восстановления материальных и людских ресурсов, подорванных полуторавековым османским владычеством, и, наконец, полноценного возвращения в европейскую цивилизацию.

Период, предшествовавший революции 1848 г., получил в венгерской исторической науке звучное имя «эпоха реформ». Именно тогда были вынесены на общественное обсуждение многие из проектов преобразований, которые потом на практике попытается осуществить революционное правительство. Тогда в стенах Государственного собрания и в дружеском кругу единомышленников обсуждались введение буржуазных свобод (печати, собраний), неограниченное право отчуждения земельной собственности, развитие системы кредитования, отмена феодальных повинностей, которыми сверх меры обременено крестьянство, упразднение цеховых ограничений на развитие производства и пр. Как произошел этот интеллектуальный взрыв? Можно ли обнаружить генетическую связь со всплеском политической активности в начале 1790-х гг., когда общество, отказавшись принимать реформы просвещенного абсолютизма так, как их насаждали из Вены, само принялось горячо обсуждать примирение просвещенных идеалов эпохи с «национальными» интересами родной страны? Об этой преемственности в ХХ в. писали Элемер Маюс (1898–1989), Эва Балаж (1915–2006), Домокош Кошари (1913–2007). Далее, была ли «эпоха реформ» пробуждением общества, которому стали тесны феодальные рамки политики и культуры, или это не более чем прекрасный миф, возникший благодаря десятку светлых голов (в их числе Иштвану Сечени (1791–1860), Лайошу Кошуту (1802–1894), Миклошу Вешшелени (1796–1850) и др.), бросивших вызов обществу, впавшему в апатию в полицейском государстве Франца I (1792–1835 гг.) и Фердинанда I (1835–1848 гг.).

Вермешу потребовалась изрядная доля научного куража, чтобы взяться за круг проблем, который уже освещали корифеи национальной исторической мысли. Возможно, ученому, не интегрированному в венгерскую научную среду, оказалось легче предложить свое, глубоко индивидуальное видение дискуссионной эпохи. Как и первая монография автора, книга была изначально написана им на английском языке и затем переведена на венгерский под заголовком «В вихре культурных перемен. Венгрия между 1711 и 1848 годами». На этот раз, однако, издание венгерского перевода в 2011 г. существенно опередило подготовку к печати английского оригинала, вышедшего в свет только в 2014 г.

Венгерский или искушенный в венгерской истории читатель найдет в книге много сведений общего характера, хорошо известных специалистам. Однако живой язык, тщательно и бережно отобранные цитаты из источников делают изложение многих хрестоматийных сюжетов занимательным. Вермеш может служить примером того, как ученый, живущий за тысячи миль от изучаемой страны и не имеющий возможности неспешно и кропотливо трудиться в национальных архивах, способен во всей полноте использовать опубликованные источники, старую и новую историографию. В списке использованной литературы в конце тома нашлось место для протоколов и дневников государственных собраний, памфлетов и публицистики, путевых заметок и прессы.

Несомненным достоинством книги также является стремление автора анализировать национальную историю в категориях и с помощью методологии, применяемых современными историками, культурными антропологами, социальными психологами к другим странам и культурам. Многолетний опыт преподавания в американских университетах позволил Вермешу легко переходить от историко-антропологических обобщений Питера Берка к наблюдениям из венгерской истории, сделанным Д. Кошари или А. Мишкольци. Это размыкает узкие рамки сугубо национального подхода к прошлому, позволяет представить перемены, происходившие в венгерской политике и культуре, в более широком контексте типологически сходных явлений.

Во введении он сам называет образец, которому стремился подражать — книга британца Тима Блэннинга «Культура власти и власть культуры. Европа старого порядка, 1600–1789», где убедительно показано рождение публичной сферы и ее растущее влияние на институты власти. Собственную исследовательскую задачу Вермеш сформулировал так: «Проследить иногда ускорявшиеся, иногда замедлявшиеся культурные процессы и их взаимные влияния в заданных исторических параметрах». Он также остался верен своему неизменному интересу к человеческому фактору: «Последствия таких влияний следует замерять не только по институтам и историческим событиям, но и по личностям сменявших друг друга эпох, потому что различные исторические процессы оказывают решающее воздействие на формирование персональных убеждений и поведенческое самовыражение».

Интеллектуал либеральных убеждений, Вермеш вольно или невольно рассматривает общество старого порядка через либеральную призму. С одной стороны, он декларирует необходимость «понять обладающий великой силой сословный менталитет с точки зрения эпохи, окружения, тогдашней иерархии ценностей так, чтобы не идеализировать его и не очернять». С другой стороны, у читателя не остается сомнений, что автору глубоко чужд социальный уклад старой Венгрии, где дворянство не просто провозглашало себя нацией, но и фактически монополизировало сословное полноправие. От общества Старого порядка он, образно говоря, требует соответствия меритократическим стандартам модерных социумов: «Влияние мелкого дворянства в период с 1750 по 1848 г. возросло, — пишет историк, — и лишь единицы могли в XVIII в. представить, что Венгрию ждет подлинно демократическое будущее». Или в другом месте: «Реформу образования в Венгрии характеризовали мелкие победы и гораздо более глубокие разочарования, ибо чего могут добиться реформы в стране, где глубокая экономическая отсталость сочетается с высокоразвитой социальной спесью и чувством социального превосходства у дворянства».

Такие рассуждения никогда не были широко распространены в венгерской исторической науке. Подавляющее большинство историков, подводя итог взвешенному анализу положительных и отрицательных черт привилегированного сословия, все-таки предпочитали вести речь о нем как о хранителе и воплощении венгерской государственности, видеть в его борьбе за привилегии благодатную почву для последующего распространения в стране либеральной идеологии. Об ограниченности, себялюбии, корысти дворянства как чертах, определяющих его социальный профиль, открыто говорили, пожалуй, только Л. Петер и Янош Поор. Далекий от марксизма Вермеш даже характеристику венгерского общества XVIII в. начинает не с вершины социальной пирамиды — дворянства, а с ее основания — крестьян.

На протяжении всей книги автор — чуткий диагност общественных настроений — отслеживает, как буржуазно-либеральные принципы сначала робко и непоследовательно, затем всё более осознанно и отчетливо звучали в высказываниях, суждениях, программах общественных деятелей XIX в. Некоторым главам книги автор дал яркие, даже хлесткие заголовки. Так, период между 1711 г. и первыми признаками укоренения в стране идей европейского Просвещения и культурной открытости в конце века он назвал «радости и горести топтания на месте». По его словам, в первые два десятилетия ХIХ в. происходит «медленная эрозия традиционализма», а затем начинается движение «нетвердой поступью к реформам», где в конце пути — не прорыв, но складывание (всего лишь) либеральной «субкультуры».

Автор приходит к выводу, что у подлинно либеральной системы взглядов не было и не могло быть в феодальной Венгрии широкой социальной базы. В ходе оживленных, порой непримиримых и ожесточенных дискуссий о путях реформ в 30–40-е гг. ХIХ в. «энергия, направляемая на преобразование общества», приняв поначалу облик культурного национализма с его преимущественным вниманием к языку, литературе, театру, включила в свою орбиту социальные отношения, политические институты, экономические механизмы. Однако необходимость защиты государственной автономии королевства от централизаторских усилий Вены побуждала и «ультраконсервативное» большинство, и проникнутое идеями свободы меньшинство в равной мере апеллировать к такому памятнику сословной правовой культуры, «альфе и омеге» дворянской исключительности, как «Трипартитум» И. Вербёци — частной кодификации права, приобретшей обязательную силу посредством практики применения обычая. Большинство фигур «эпохи реформ» (за исключением молодого поколения дворян, чей политический идеализм был следствием художественно-философского влияния романтизма) принадлежали к обоим лагерям: жаждали духовного обновления, общественных преобразований, но не позволяли трогать сословную «конституцию» (совокупность основополагающих законов королевства), цементировавшую социальное неравенство.

Крайне интересно видение Вермешем венгерского национализма, который за его мощнейшее каталитическое воздействие на политическую мобилизацию общества, формирование современного языка, культурную консолидацию нередко (как и дворянство) принято идеализировать. Автор с сожалением отмечает, что «национализм связал общество, но не уничтожил ни культурных, ни социальных границ». Более того, века борьбы с Габсбургами и османами оставили на нем неизгладимый след. Он сочетал в себе, с одной стороны, глубокий пессимизм и предчувствие катастрофы, с другой — героизм и необоримую жизненную силу. Страх перед явными и мнимыми угрозами со стороны сербов ли, румын ли, породил тезис о превосходстве мадьяр над другими народами королевства и, как следствие, дискриминационные меры в их отношении всякий раз, когда правящая элита страны испытывала страх перед расширением сферы влияния России на Балканах. Героическое начало в национализме на исходе ХIХ в. переродилось в самолюбование и воспевание собственной исключительности.

Вермеш — не первый венгерский интеллектуал, кто в полемических эссе перебрасывал мост между прошлым и днем сегодняшним. В одном из самых светлых, полных надежд периодов венгерской истории — «эпохе реформ» — он предложил заимствовать примеры для подражания и черпать веру в то, что будущее страны не высечено раз и навсегда резцом по камню, но находится в руках поколений, способных, оглядываясь на достойных подражания предков, менять судьбы нации к лучшему. Российского читателя книга должна привлечь не только малознакомым венгерским, центральноевропейским контекстом и спецификой, но и отмеченной выше методологической открытостью к сравнению стран, народов, эпох, стремлением уловить не всегда прямую взаимосвязь между культурными и политическими процессами, эмоциональной окрашенностью рационального постижения национальной истории.

К сожалению, в год выхода из печати долгожданной английской версии книги историк скончался.

 

19