Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Голубев А.В. В поисках вненаходимости. Рец.: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: НЛО, 2014. 664 с.

Публикация монографии Алексея Юрчака, профессора антропологии из Калифорнийского университета в Беркли (США), под необычным названием «Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation» стала заметным событием в англоязычной славистике последнего десятилетия. Отчасти эту популярность можно объяснить научной конъюнктурой: публикация «Это было навсегда…» совпала с резко выросшим интересом к периоду позднего социализма в западной гуманитарной науке. Другим фактором является то, что книга Юрчака нашла отклик не только среди славистов, но и в более широкой аудитории: на нее ссылаются в работах по истории стран Восточной Европы, Китая, Монголии, постколониальных режимов третьего мира, а также критической теории и антропологии современности. Но наиболее важным фактором, несомненно, является научное новаторство этой книги применительно к советскому материалу. Опираясь на работы ряда ключевых фигур философии языка и постмодернистской теории, таких как Михаил Бахтин, Джон Остин, Жак Деррида, Джудит Батлер и др., Юрчак предлагает новое понимание исторического контекста застоя, перестройки и распада СССР. Его проблематизация истории позднего социализма с самого начала вызвала неоднозначное отношение в западной науке, особенно среди историков (подробнее об этом ниже), однако несомненно и то, что дискурсивная концепция советского общества Юрчака стимулировала постановку новых вопросов и возникновение новых дискуссий, а также способствовала критике аналитического языка советологической эпохи, который в середине 2000-х гг. всё еще доминировал в англоязычных исследованиях позднего социализма.

Русский перевод книги, опубликованный в 2014 г. издательством «Новое литературное обозрение», вводит монографию Юрчака в широкий научный оборот для русскоязычной научной среды. Можно предположить, что российским историкам, как и их западным коллегам, она покажется необычной и спорной — не в последнюю очередь в силу того, что она писалась в традициях культурной антропологии, использует специфические формы работы с материалом и нацелена на другую аудиторию. Однако несомненно, что конструктивный диалог с идеями, высказанными в «Это было навсегда», будет способствовать обогащению и отечественных подходов к изучению периода позднего социализма. В данной рецензии я постараюсь обобщить основные идеи этой книги в контексте вызванных ею дискуссий и предложить свой взгляд на достоинства и недостатки подхода Юрчака к концептуализации позднего социализма.

Структурно «Это было навсегда» состоит из семи глав. Первые две главы описывают метод и определяют проблематику исследования, и поэтому являются ключевыми для понимания подхода Юрчака к исследованию позднего социализма. Юрчак начинает с описания культурного парадокса, который задал название книги: распад СССР казался гражданам его «последнего поколения» невозможным («Это было навсегда…»), однако в последние годы перестройки, не говоря уже о периоде после 1991 г., кризис и распад советской системы стал восприниматься как закономерность («…пока не кончилось»). Это парадокс формулирует основную задачу его исследования, которая заключается в описании «внутренней парадоксальной логики» (с. 35) советской системы — той логики, которая задавала гражданам СССР границы интерпретации происходящих событий и спектр возможных реакций на них, определяла стратегии поведения и, в конечном итоге, стала историческим контекстом для изменений второй половины 1980-х — начала 1990-х гг. Для понимания этого парадокса Юрчак обращается к изучению официального языка и ритуалов позднего социализма. Это определяет предмет его исследования: это производство значений и смыслов как исторический феномен. Юрчак особо подчеркивает (с. 34–35), что хотя его книга написана о том, как «кончилась», ушла в небытие советская действительность, его исследование не отвечает на вопрос о причинах распада СССР. Дисциплина, в рамках которой он работает, — это антропология, наука о функционировании культуры. Его интересует то, как в рамках советской культуры назревали исторические изменения и какие культурные феномены они породили. Это хорошо показывают главы с третьей по седьмую, где Юрчак работает непосредственно со своим эмпирическим материалом. В них он рассматривает деятельность (особенно дискурсивную) комсомольских организаций, рок-музыку и возникшую вокруг нее тусовку, формы неофициального юмора — иными словами, те культурные феномены, которые узнаются в качестве «своих» последним советским поколением. Причем речь идет, конечно, о молодежной культуре, поскольку герои Юрчака — это люди, «которые в годы перестройки были в возрасте от выпускников школ до тридцатилетних» (с. 85).

Любопытно, что Шейла Фицпатрик, автор одной из самых критических рецензий на книгу Юрчака, с самого начала не распознает метод Юрчака: один из ее центральных упреков — это то, что Юрчак объясняет изменения в советской системе, приведшие в конечном итоге к ее крушению, «исключительно дискурсивными причинами» [Fitzpatrick, 2006]. Юрчак в своем ответе Фицпатрик справедливо замечает, что «вопрос [его работы] заключается не в том, что привело к распаду СССР, а в том, почему это оказалось неожиданным» [Yurchak, 2006]. И действительно, было бы странно, если бы исследование, автор которого изучает не проблемы экономики СССР, его конституционное устройство или вопросы внешней политики, а речевую деятельность и неформальную культуру позднего социализма, ставило своей целью определить причины системной дезинтеграции СССР. Это только в страшилках советских лекторов рок-музыка представляла реальную политическую угрозу существованию советской власти; в действительности же, как показывает Юрчак в главах 4–6, между ней и формами политической мобилизации в СССР не было никакой прямой зависимости. Антропология, даже историческая, не объясняет логику исторического процесса: она описывает принципы функционирования культуры, пусть даже в своем широком понимании культура как предмет антропологического исследования включает и идеологию, и формы политической деятельности, и способы повседневного существования.

И всё же есть определенные причины, почему Фицпатрик прочитала «Это было навсегда» как попытку объяснить причины дезинтеграции советской системы. Это связано с основной концепцией книги: понятием перформативного сдвига. Перформативный сдвиг в концепции Юрчака связан с изменениями в функционировании официального языка, а именно с тем, что после смерти Сталина он постепенно утрачивает способность меняться вслед за историческими изменениями, т. е. адекватно «описывать изменившуюся реальность» (с. 124). Название «перформативный» является отсылкой к теории речевых актов Джона Остина. Остин утверждал, что высказывания не только несут информацию от адресата к отправителю, они содержат в себе способность побуждать адресата сообщения к действию и способность быть действием [Остин, 199]. Последний аспект — высказывание как действие, оказывающее влияние на социальную действительность — и является перформативным аспектом языка. Юрчак утверждает, что начиная с 1953 г. «перформативная составляющая смысла [советского официального] дискурса в большинстве контекстов становилась всё важнее, а констатирующая составляющая, напротив, постепенно уменьшалась или становилась неопределенной, открываясь для всё новых, ранее непредсказуемых интерпретаций» (с. 73).

Иными словами, по мнению автора, начиная с периода оттепели наблюдалось окостенение и окаменение официального языка советской идеологии, его растущая неспособность реагировать на исторические изменения. Однако в условиях однопартийной системы и монопольного положения марксизма-ленинизма как единственной возможной идеологии этот язык продолжал воспроизводиться во всех официальных и многих неофициальных контекстах. Несмотря на то что буквальный смысл высказываний на официальном языке был опустошен, советские люди продолжали их воспроизводить для демонстрации своей советской идентичности. Становился важен не смысл, а ритуал, причем этот процесс, начавшись в области официальных высказываний, ими не ограничился: «процесс нарастающей стандартизации и нормализации на уровне формы» перекинулся и на другие области: он происходил «в визуальных образах (плакатах, наглядной агитации, кинопродукции, памятниках, архитектурных формах), в структуре ритуалов (собраний, выборов, аттестаций, торжеств), в формальных структурах повседневной жизни (организации городского времени и пространства, школьной программе) и так далее» (с. 75). Таким образом, перформативный сдвиг как исторический феномен заключался в том, что с начала 1950-х до конца 1980-х гг. из «живого слова» официальный язык превратился в конструкцию, утратившую какую-либо связь с историческими реалиями.

Для Юрчака перформативный сдвиг являлся центральным феноменом поздней советской культуры, поскольку он произвел в ней буквально тектонические изменения. Неспособность официального языка угнаться за меняющейся социальной реальностью «открыл[а] возможность для возникновения в советской повседневности огромного числа новых, неожиданных смыслов, способов существования, видов субъектности, форм социальности и типов отношений» (с. 76). Благодаря перформативному сдвигу в советском обществе появились «новые, неподконтрольные пространства свободы» (с. 83). Произошла детерриториализация советской системы: те, кто отвечал за ее воспроизводство (в книге Юрчак рассматривает в первую очередь комсомольских работников), через свои действия (повседневную презентацию, «перформанс» своих советских идентичностей) оказались одновременно погружены в «пространства свободы», и этот процесс «подрывал… систему изнутри» (с. 234, см. также с. 269). До перестройки эти изменения проявлялись симптоматически — в таких культурных формах, как рок-музыка или стеб, которые Юрчак изучает в главах 4–7, однако в перестройку количество перешло в качество, и система, которую советские граждане до конца 1980-х гг. воспринимали «монолитной и стабильной», неожиданно предстала их глазам «хрупкой и шаткой» (с. 79). Для описания последствий перформативного сдвига Юрчак использует метафоры вещественности (см. также с. 35, 266, 553, 581), и если осуществить их субстантивацию (т. е. перевести из прилагательных в существительные), то перформативный сдвиг, с точки зрения Юрчака, ответственен за превращение СССР из прочного каменного сооружения в хрупкую стеклянную конструкцию, являвшуюся «потенциально нестабильной, способной при определенных условиях неожиданно обрушиться» (с. 79).

Таким образом, утверждение Фицпатрик о том, что Юрчак объясняет распад СССР исключительно через дискурсивные изменения, неверно в формулировке, но всё же имеет под собой основание: в объяснительной логике «Это было навсегда» процессы в официальном дискурсе признаются такими мощными, что они переопределяют саму советскую систему и выхолащивают официальную идеологию. Неудивительно, что, книга Юрчака вызвала критику как за свою излишнюю радикальность, так и за недостаточную последовательность: если социальный историк Фицпатрик отнеслась к его концепции критически, то тяготеющие к культурной истории Бенджамин Натанс и Кевин М. Ф. Платт, наоборот, предположили, что описанные Юрчаком исторические феномены (перформативный сдвиг и детерриториализация советской системы) имели политический потенциал, реализовавшийся в перестройке [Платт, Натанс, 2010][1].

Конструктивная критика Натанса и Платта, впрочем, тоже имеет в своей основе элемент неузнавания, только не исследовательских задач Юрчака, как у Фицпатрик, а его методологической позиции. Сравнивая «Это было навсегда» с «Обличать и лицемерить» Олега Хархордина, Натанс и Платт пишут, что обе работы «вдохновля[ю]тся выдвинутой Фуко концепцией рассеивания власти в структурах и дискурсах современных обществ» [Платт, Натанс, 2010]. На самом деле та историческая модель личности и концепция власти, которую выстраивает Юрчак в своей книге, вдохновлена чем угодно, но только не работами Мишеля Фуко. Собственно, базовая идея Фуко заключается в том, что власть не предоставляет своим субъектам никаких автономных пространств: исторически формирование современных государств (к которым Юрчак вслед за Фуко относит и Советский Союз — с. 48) действительно связано с рассеиванием власти в структурах знания, практиках социальной дисциплины и самодисциплины, формах социальной девиации и, наконец, в телесности. Само существование индивидуальности, по Фуко, является продуктом невидимой, неосознаваемой, но от этого не менее эффективной власти [Фуко 2007: 76–77]:

Есть юридический индивид… — индивид как абстрактный субъект, определяемый индивидуальными правами, которые никакая власть не может ограничить. А над юридическим индивидом, рядом с ним, мы видим развитие дисциплинарной технологии, которая порождает индивида как историческую реальность, как элемент производительных, а также и политических сил; и этот индивид есть покорное тело, включенное в систему надзора и подвергаемое процедурам нормализации… Из этих метаний между юридическим индивидом как идеологическим орудием прихода к власти и дисциплинарным индивидом как реальным орудием физического исполнения этой власти — из этих метаний между запрашиваемой властью и властью исполняемой [курсив мой. — А. Г.] — и родились иллюзия и реальность, которые называются Человеком.

Столь длинная цитата из Фуко важна для того, чтобы показать, что его концепция личности не подразумевает возможности существования пространств свободы от власти (отсюда же, в частности, его термин «микрофизика власти»). Исключение возможно только в том случае, если эти пространства свободы являются иллюзией, маскирующей работу власти по их осознанному или неосознанному формированию — например, для вытеснения неудобных высказываний из публичного поля в кухни и кочегарки. Если последовательно применять концепцию власти Фуко (и Джудит Батлер, еще одного ключевого для Юрчака представителя западной критической теории) применительно к позднему советскому материалу, то логика политического активизма эпохи перестройки, истоки которой Юрчак видит в пространствах свободы внутри социализма, в действительности является неузнанной логикой власти.

В этом отношении концепция Юрчака содержит в себе то, что лично я определяю как ее внутреннее противоречие. Юрчак критикует модель автономной, суверенной личности, существующей вне языка — картезианское понимание «Я» как независимо мыслящего индивидуума (с. 61–62). Опираясь на Джудит Батлер, он выстраивает дискурсивную модель личности, которая каждый раз заново возникает в процессе речевой деятельности (с. 67–69). Более того, именно на Батлер он ссылается, когда формулирует в главе 1 ключевую идею своего исследования о том, что «способность конвенциональных высказываний приобретать непредсказуемый смысл в контексте предсказуемых и контролируемых институтов наделяет их особым «политическим потенциалом — способностью подрывать существующие нормы, не участвуя в прямом сопротивлении им» (с. 67). Но у Батлер — вслед за Фуко — эта способность к «подрыву» норм связана с тем, что современная личность — это децентрализованный субъект, нетождественный сам себе и структуре его произведшей (то, что в приведенной выше цитате Фуко называет «метанием между запрашиваемой властью и властью исполняемой»). Опыт современной (modern) личности, все ее попытки найти «себя», которые в материале Юрчака выражаются во вкусе к западной музыке, кино и одежде, в стебе над косностью официального языка, или в подчеркнутом отказе от бытового комфорта позднего социализма, — этот опыт возникает из-за нетождественности власти, вызывающей субъекта в социальную действительность, и власти, которую субъект (вос)производит в процессе своей социальной деятельности.

Таким образом, Юрчак использует базовую постструктуралистскую модель личности (ее же можно найти у Зигмунда Фрейда, Жака Лакана или Славоя Жижека), основанную на понимании власти как вездесущей и всепроникающей. Противоречие, о котором я говорил выше, возникает, когда эта модель используется для обоснования того, что в советском культурном пространстве появляются структуры вненаходимости, подрывающие советскую систему изнутри. Эта аргументация Юрчака подразумевают другое понимание власти — власть, локализованную в «авторитетном дискурсе» и неспособную проникнуть в те культурные формы, которые он определяет как «пространства свободы». С этой перспективы «Это было навсегда» является развитием диссидентского взгляда на советскую действительность, который жестко разводит по разным сферам государство с его «авторитетным дискурсом» и советскую интеллигенцию (почти все информанты Юрчака — люди с высшим образованием, с. 80–81). Согласно Юрчаку, хотя советская интеллигенция и участвовала во всех ритуалах государства, но делала это именно ритуализованно, без смыслового наполнения, и тем самым опустошала государственную идеологию и практику и в конечном итоге способствовала «разрушению смысловой структуры системы и кризису ее идеологической функции» (с. 471). Именно поэтому Юрчак и утверждает, что равнодушие последнего советского поколения к официальной идеологии и его активное участие в неофициальной культуре «неверно было бы рассматривать как аполитичное отношение» — аполитичным оно казалось самим советским людям и сторонним наблюдателям, однако в действительности, как утверждает Юрчак, это была «политика особого вида, которую мы назвали политикой вненаходимости» (с. 471–472). В этом отношении нельзя согласиться с Платтом и Натансом, когда они пишут, что «Юрчак утверждает, что такие альтернативные области значений были исключительно аполитичны» [Платт, Натанс, 2010]. Однако политика подразумевает наличие политического субъекта, а политический субъект — начиная еще с «политического животного» Аристотеля — предполагает наличие власти, без которой политика как форма социальной деятельности просто не имеет смысла.

Методологический эклектизм в «Это было навсегда» не является недостатком сам по себе, но тем не менее заставляет задать вопрос: если Юрчак выстраивает на основе критической теории дискурсивную модель советской личности, а потом утверждает, что эта личность в своей повседневной деятельности создает пространства свободы, не возникает ли опасность того, что эти пространства свободы являлись не исторической реальностью, а симптомом, сигнализирующим о работе структур власти, что поставило бы под сомнение само определение такого состояния через категорию «свобода»? Ведь детерриториализация не является неким фиксированным феноменом. Жиль Делёз и Феликс Гваттари, введшие этот термин в словарь социального анализа, подчеркивали ситуативный, импульсивный — если угодно, тактический — характер этого процесса, в то время как Юрчак описывает культурные формы, существовавшие в течение длительных временных периодов и, несомненно, подвергшиеся влиянию со стороны дискурса власти. Иными словами, книга Юрчака представляет хорошее описание позднесоветских практик утраты ассоциации с доминирующим идеологическим режимом, однако она игнорирует практики погруженности в социальный дискурс, его свойство «привязываться» к субъектам. Проиллюстрировать это можно аргументацией одного из самых агрессивных критиков Юрчака.

Перед этим нужно отметить, что несомненная методологическая ценность книги Юрчака заключается в его принципиальном отказе от описания советской истории через внешние аналитические концепции и понятия. Причина этого отказа заключается в том, что формы концептуализации, выработанные в рамках другой политической культуры, неизбежно превращают социалистическую историю в «чужой», девиантный и опасный опыт. Вместо этого Юрчак стремится выводить свои аналитические категории из материала собственно позднесоветской действительности (об этом хорошо написал Александр Беляев в предисловии к «Это было навсегда»). Как следствие, наиболее болезненную реакцию популярность книги Юрчака вызвала у тех западных историков, для которых исторический опыт СССР не имеет собственной ценности, а важен лишь как опыт подавления личности со стороны государства и сопротивления личности этому подавлению — подход, при котором нормативной признается (нео)либеральная модель государства, общества и личности.

Наиболее ярко это отторжение выразил профессор истории Университета Болл (Ball State University) Сергей Жук, который в № 3 Ab Imperio за 2014 г. утверждает, что популярность теоретической модели Юрчака в американской славистике «привела к очень опасным эпистемологическим и методологическим последствиям», а именно «неконфронтационным, конформистским и "эмоционально позитивным" подходам к анализу советского и постсоветского общества и культуры» и, в конечном итоге, к поддержке «антиукраинской позиции и внешнеполитического курса путинского режима» [Zhuk, 2014: 207–208][2]. Оставив в стороне сомнительность логической связи между антропологическим подходом Юрчака и нежеланием западных славистов выработать единогласную оценку современных российско-украинских отношений (что было бы очень по-советски), я хочу обратить внимание на основную научную претензию Жука к «Это было навсегда». Жук, являющийся автором монографии об истории рока и неформальных молодежных движений в Днепропетровске, акцентирует контркультурный характер потребления западной культуры в советском обществе и утверждает, что, оказавшись в советском контексте, западная рок-музыка, кино и одежда производили новые, антисоветские значения [Zhuk, 2010, 2014: 204–205]. Но когда Жук утверждает, что потребление западной и производство местной рок-музыки было не пространством вненаходимости по отношению к советской идеологии, а являлось активной формой сопротивления режиму, он повторяет — через два с половиной десятилетия после распада СССР — официальную позицию коммунистических идеологов о связи между рок-музыкой и антикоммунистической моралью (рок как идеологическое оружие), которую Юрчак рассматривает в начале главы 6 (с. 404–407). Если отбросить риторическую позицию Жука, видно, как его личная включенность в то, что Юрчак определяет как советское пространство свободы (Жук сам был членом неформальных молодежных движений, о которых написана его книга), не привела к «размытию» советского официального дискурса, а, наоборот, продемонстрировала удивительную живучесть этого дискурса, его способность к воспроизводству в совершенно других условиях и по отношению к другому объекту[3].

Юрчак не раз подчеркивает, что его интерес к немагистральным, маргинальным формам культуры вызван стремлением работать симптоматически, описывать те культурные формы, которые свидетельствуют о сдвигах в системе производства смыслов. Но что, если мы обратимся к такому, несомненно, маргинальному феномену, как подпольные виды спорта в СССР, а именно восточные единоборства и культуризм? Они вписываются в концепцию Юрчака, представляя собой пример детерриториализации, причем не только метафорической, но еще и буквальной: они вытеснены из области официального спорта в подвалы. При этом «Игла», где герой Виктора Цоя эффектно демонстрирует навыки владения восточными единоборствами, — это не неподцензурное, а вполне советское кино, в котором, выходя из подвала, герой борется с героиновой мафией, то есть берет на себя осуществление функций власти в ситуации, где аппараты государственной власти дают сбой. Знаменитые «люберы» конца 1980-х гг., вышедшие из подвальных «качалок», взяли на себя функцию «очистки» Москвы от веяний западной культуры, т. е. поставили перед собой цель, которую в годы оттепели выполняли комсомольские дружины, боровшиеся со стилягами. Наконец, профессиональные советские культуристы, основав свою федерацию в 1987 г. и вступив в международную федерацию бодибилдинга в 1988 г., первым делом начали выступать на международной арене в качестве «сборной СССР» (Team USSR). Данные примеры показывают, что пространства, вроде бы находящиеся «вне» официальной идеологии (в данном случае советский подвал, переоборудованный в спортивный зал), способны производить лояльных режиму граждан даже в тех ситуациях, когда режим усиленно этому сопротивляется руками своих чиновников от спорта.

«Это было навсегда…» является важным исследованием, которое способствует более глубокому пониманию общества, политики и культуры периода позднего социализма. Не обязательно соглашаться со всеми интерпретациями позднесоветского общества, которые предлагает Юрчак, однако его стремление работать с советским материалом через собственные категории советского общества дает интересные и продуктивные результаты. В конечном итоге его книга не зря вызвала жаркие дебаты в англоязычной славистике и повлияла на другие исследования позднего социализма, появившиеся за десять лет, которые прошли после оригинальной англоязычной публикации. Хотя историкам покажется слабой его источниковая база, а социологи обратят внимание на проблемы репрезентативности в подборе информантов, книга достигает цели, которая ставится перед любым научным исследованием: она производит новое знание. Диалог с ней должен оказаться продуктивным и для отечественной исторической науки.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Остин Дж. Как совершать действия при помощи слов // Остин Дж. Избранное / Пер. с англ. Макеевой Л. Б., Руднева В. П. М.: Идея-Пресс; Дом интеллектуальной книги, 1999. С. 13–135.

Платт К. М. Ф., Натанс Б. Социалистическая по форме, неопределенная по содержанию: Позднесоветская культура и книга Алексея Юрчака «Все было навечно, пока не кончилось» // Новое литературное обозрение. 2010. № 1. С. 167–184.

Ушакин С. Бывшее в употреблении: Постсоветское состояние как форма афазии // Новое литературное обозрение. 2009. № 100. С. 760–792.

Фуко М. Психиатрическая власть. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1973–1974 учебном году / Пер. с фр. А. В. Шестакова. СПб.: Наука, 2007.

Fitzpatrick Sh. Normal People // London Review of Books. 2006. Vol. 28. N 10. 25 May.

Yurchak A. Authoritative discourse // London Review of Books. 2006. Vol. 28. N 12. 22 June.

Zhuk S. Rock and Roll in the Rocket City: The West, Identity, and Ideology in Soviet Dniepropetrovsk, 19601985. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press & Washington, D.C.: Woodrow Wilson Center Press, 2010

Zhuk S. I. Ukrainian Maidan as the Last Anti-Soviet Revolution, or the Methodological Dangers of Soviet Nostalgia (Notes of an American Ukrainian Historian from Inside the Field of Russian Studies in the United States // Ab Imperio. 2014. N 3. P. 195–208.

 

[1] В данной рецензии использована онлайн-версия статьи: http://magazines.russ.ru/nlo/2010/101/ke12-pr.html (дата обращения 10 февраля 2015 г.).

[2]Перевод первых двух цитат мой, третья приводится из русского резюме.

[3] Более подробное описание подобных процессов см.[Ушакин, 2009].

345