Фирсов С.Л. Крушение «симфонии»: православная российская церковь и светская власть в 1917 г.

Фирсов С.Л. Крушение «симфонии»: православная российская церковь и светская власть в 1917 г. Рец.: Соколова А.В. Государство и Православная Церковь в России в феврале 1917 — ­январе 1918 года. СПб.: Д.А.Р.К., 2015. 660 с. // Историческая Экспертиза. № 1. 2016. С. 178-187

Исследование взаимоотношений Православной Российской Церкви и Российского государства в 1917 г. — тема, не только важная для понимания последующего развития церковно­государственных отношений в нашей стране, но и исключительно сложная, поскольку требует от изучающего ее ученого понимания и конкретных исторических событий, и социально­психологического их восприятия — как в период революционных пертурбаций, так и в последующие десятилетия, когда идеология победившего большевизма однозначно объясняла и русский «клерикализм», связанный с самодержавием, и классовую «светскость» победившей «рабоче­-крестьянской» власти.[1]

Безусловно, автор настоящей монографии — Арсений Владимирович Соколов — всё это прекрасно понимает, с самых первых строк своего исследования заявляя, что избранная им тема «всё время оставалась достаточно политизированной», первоначально из­за противостояния идеологий СССР и Запада, с 1990­х гг. — в связи с переоценкой Октября и роли православия в истории России. Эту политизированность он и пытается преодолеть, пытаясь рассмотреть процесс постепенной трансформации церковно­­государственных отношений, до Февраля бывших «симфоническими». Чтобы объективно подойти к решению поставленной задачи, автор выбирает хронологические рамки, включающие как деятельность Временного правительства, так и первые мероприятия Совета Народных Комиссаров, — вплоть до принятия знаменитого Декрета от 20 (23) января 1918 г. об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. На мой взгляд, это позволило ему системно проанализировать церковно­государственные отношения в революционной России, не разрывая объект исследования и показав некорректность противопоставления «церковной» политики Временного правительства и правительства ленинского (разумеется, в первые месяцы нахождения большевиков у власти).

Конечно, вопросы церковно­государственных отношений не были и не могли быть тогда приоритетными для светских правителей России, хотя Церковь в тот период являлась не только крупнейшей конфессией, но и ведомством. На данное обстоятельство А.В. Соколов обращает пристальное внимание, справедливо разделяя проблемы духовного ведомства» и задачи, стоявшие в революционных условиях перед Церковью. Автор подчеркивает, что до Февраля «юридически Православной церкви в Империи как самостоятельного “установления” не имелось, а вера признавалась господствующей, и ее охраной занимался государственный аппарат во главе с царем». По сути это верное замечание, основанное на буквальном воспроизведении ст. 40 Свода законов Российской империи («Первенствующая и господствующая в Российской Империи Вера есть Православная Восточная Греко­российская»). Но в данном случае важно отметить, что под «верой» подразумевалась институция (Православная Церковь), а император понимался в качестве главы Церкви только в том смысле, что являлся верховным защитником и хранителем догматов веры, блюстителем правоверия (ст. 64 Основных законов 1906 г.). Синод, посредством которого самодержавная власть действовала в церковном управлении, был одновременно и церковным («Святейшим»), и государственным («Правительствующим») органом одновременно. Таким образом, вопрос о юридическом статусе Православной Церкви в Синодальный период был неактуален, ибо разделение «православия» и «самодержавия» противоречило базовым принципам организации империи как «симфонического» государства. Актуальным сей вопрос стал лишь после отречения императора Николая II, когда стало ясно, что прежние политические порядки восстановлению не подлежат.

А.В. Соколов в своей работе и показывает, как указанный вопрос рассматривался — и церковными деятелями, и представителями «революционной» обер­прокуратуры и Министерства исповеданий. В соответствии с установившимися правилами, собственно исследование он предваряет анализом историографии и источников по теме, доказывая, что проблема церковно­государственных отношений в России указанного периода не являлась предметом специального исследования ученых. Действительно, многие историки рассматривали отдельные аспекты внутрицерковной жизни 1917 — начала 1918 г., но комплексно изменение положения Православной Церкви после Февраля и до Декрета от 20 (23) января 1918 г. не изучалось. Автор рассмотрел и работы большевистских публицистов, и труды обновленческих апологетов, и советских/российских исследователей. Не обошел вниманием и публикации западных историков (в том числе и русского происхождения), указав и на исследования, вышедшие из­под пера сторонников Русской Православной Церкви За Границей.

Он разделил подходы авторов на три основные группы, к первой из которых отнес изучавших церковное прошлое с точки зрения борьбы «реформаторских» и «консервативных» течений в РПЦ, ко второй — тех, кто говорил о борьбе «обновленного» государства против «реакционного» духовенства и «контрреволюционных» организаций, и к третьей — тех, кто рассматривал 1917 г. как начало гонений на Церковь. Сам А.В. Соколов выбрал иной подход, обратив внимание на вопрос о месте церковных учреждений в системе государственных органов революционной России, на изменение функций православного духовенства в государстве, на механизм принятия правительственных решений в религиозной сфере, а также на роль и влияние церковных идей в российском обществе. Так фундированно историю церковно­государственных отношений 1917 — начала 1918 г. до А.В. Соколова, сумевшего обобщить данные различных архивов, еще не рассматривали.

На последнее обстоятельство следует обратить особое внимание: им проработаны материалы многих архивохранилищ страны: ГАРФ, ­РГАДА, РГИА, РГАЛИ, РГАПСИ, РГАЭ, ЦГА СПб и ЦГИА СПб, ЦКАМО и ОР ГНБ. Простое перечисление этих архивов говорит о том, сколь скрупулезно автор собирал необходимый ему для исследования материал, насколько серьезно отнесся он к решению поставленных для исследования задач. Помимо источников, хранящихся в архивах, он привлек и многочисленные опубликованные материалы — Журналы заседаний Временного правительства, Декреты Советской власти, Деяния Поместного Собора 1917–1918 гг., законодательные акты, делопроизводственные документы и многие другие. Им тщательно изучены материалы политических партий и религиозных организаций, дневники, воспоминания и письма современников, газеты и журналы 1917–1918 гг., историческая публицистика. Таким образом, степень подготовленности А.В. Соколова к проведению анализа церковно­государственных отношений в революционный период 1917 — начала 1918 г. следует признать более чем удовлетворительной.

Собственно, основная часть его труда — это три объемные главы, первая из которых посвящена изучению вопроса о Февральской революции и ее ближайших последствиях для РПЦ («Февральский переворот 1917 года и положение Православной Церкви в России»). Автор начинает исследование с рассмотрения того, как Ведомство православного исповедания встретило свержение самодержавия, детально излагая историю реакции Св. Синода на происходившие события и действия светских («революционных») властей. Он прав, когда пишет о негативном отношении революционных солдат и рабочих к духовенству, «в котором видели сторонников и защитников старого строя», не ошибается и когда утверждает: «Вовсе не большевики первыми инициировали “гонения” на православие: разрушение церквей началось задолго до Октябрьского переворота».

Однако, на мой взгляд, негативное отношение именно революционных солдат и рабочих следует понимать не как показатель антиклерикальных настроений в стране, получивших возможность выйти наружу, а как следствие глобальных социально­психологических пертурбаций, начало которым было положено еще на заре XX в., в период Первой российской революции. Тогда впервые и прозвучали циничные фразы о необходимости превращения храмов в конюшни, тогда впервые хулиганство показало себя как глобальное явление российской жизни (хотя хулиганские проявления существовали и ранее). Считать, что Церковь не могла достойно ответить на вызовы времени только потому, что была включена в структуру государственного управления — не вполне корректно. В условиях развивающегося индустриального общества и «пролетаризации» городов Церковь, издавна отдававшая на откуп государству все области человеческой жизни, не являвшиеся религиозными, была обречена следовать в фарватере государственной политики.

Испытав первый серьезный кризис идентичности в начале XX в. (в Первую революцию оставшись заложницей «симфонической» светской власти, тогда как другие конфессии получили относительную свободу), в 1917 г. Церковь оказалась обречена пережить второй подобный кризис. Новое государство в лице Временного правительства, стало отрывать ее от себя, волей­неволей навязывая мысль о необходимости организовывать самостоятельное социальное бытие, но в то же время не разрушая (в надежде на решение Учредительного Собрания) «ведомственную подчиненность». Подобное положение не могло не сказаться на отношении Церкви (в лице ее иерархии и клира) к «революционным» правителям (хотя, как справедливо указывает А.В. Соколов, в среде духовенства «открытого неприятия революции в начале марта 1917 года было не так уж и много»). Церковная пассивность и растерянность в сложившейся ситуации должна характеризоваться скорее как естественная, даже закономерная. Традиции подчинения начальству, о которых справедливо пишет А.В. Соколов, в данном случае не только объяснимы, но и оправданы, как оправданы и представления распропагандированных революцией обывателей и оппозиционной самодержавию русской интеллигенции о духовенстве как об «агентах старого режима». Автор блестяще показывает это, приводя и примеры того, как новая власть исполняла обязательства власти свергнутой в части финансирования Ведомства православного исповедания.

Отдельно следует отметить, как А.В. Соколов излагает материал о расследовании Временным правительством действий наиболее одиозных православных деятелей, в частности — Петроградского митрополита Питирима (Окнова). К сожалению, он называет последнего высшим представителем Ведомства православного исповедания, что следует признать ошибкой. Во­первых, «высшим» в Ведомстве всегда был обер­прокурор Св. Синода, а во­вторых, в самом Св. Синоде «высшим» (т. е. первоприсутствующим) являлся тогда митрополит Киевский Владимир (Богоявленский). В целом же называть синодалов, как и представителей архиерейского корпуса, «высшими чиновниками Ведомства православного исповедания» не вполне верно: «духовное ведомство» — это прежде всего обер­прокуратура, своеобразное «министерство по делам Православной Церкви», но не сама Православная Российская Церковь (несмотря на ее полную включенность в государственную систему имперской власти). Да, русское духовенство и архиереи часто воспринимались как «чиновники от Церкви», но одно дело — восприятие, другое — формальный их статус.

На множестве примеров А.В. Соколов показывает, что хотя Февраль не изменил положения Православной Церкви в России (с правовой точки зрения), но осуществил кардинальный перелом в ее жизни. И дело было не только в потере ею статуса «правящей и господствующей», но и в социальной дезориентации большинства православных клириков, до 1917 г. в подавляющей массе исповедовавших монархические убеждения. Автор абсолютно прав, когда пытается подчеркнуть: церковное учение воспринималось как государственная идеология. К сожалению, он забывает добавить, что речь идет об учении Православной Церкви о самодержавном государстве, а не вообще о церковном учении. К догматам Церкви большинство людей никакой вражды не могли испытывать, поскольку догматы — это, согласно православному учению, непререкаемые истины веры, данные через Божественное Откровение, в большинстве своем определенные и сформулированные Церковью на Вселенских Соборах. Догматы в неизменном виде существуют в Русской Православной Церкви и до сего дня. Но это — к слову.

Важнее отметить, что автор сумел рассказать о том, как революционный обер­прокурор Св. Синода В.Н. Львов, фактически отказавшийся от подконтрольности Временному правительству, пытался влиять на церковную политику, желая административно регулировать ее в духе прежних, самодержавных времен (но уже под лозунгами о свободе и демократизации). Львов сумел добиться роспуска старого состава Св. Синода 14 апреля 1917 г., однако далее Временное правительство во внутренние дела церковного управления не вмешивалось. Это — принципиальный момент, на который необходимо обратить внимание. Для того чтобы лучше понять его, А.В. Соколов помещает в своем исследовании главу под названием «Государство и Православная Церковь весной — осенью 1917 года».

В этой главе он прослеживает изменения в сфере идеологии, гражданского права, народного образования, анализирует проблему защиты православного духовенства и церковной собственности, рассматривает центробежные тенденции в Церкви (на примере автокефальных движений на Украине и в Грузии), а также отдельно изучает проведение церковных реформ при обер­прокуроре В.Н. Львове и деятельность Министерства исповеданий в период работ Поместного Собора. Не будет преувеличением сказать, что эта глава вполне могла бы стать самостоятельным исследованием, настолько полно и внятно изложены в ней проблемы церковно­государственных отношений периода между двух революций. На сегодняшний день, по моему мнению, А.В. Соколов может быть назван лучшим знатоком указанных проблем. Тем досаднее, что в его тексте порой встречаются не вполне правильные определения явлений, описанных и правильно, и корректно.

Так, говоря об отношении Временного правительства к деятельности военного духовенства, автор замечает, что светская власть видела «в православии надежную идеологическую опору», что вступает в противоречие с его же утверждением об отказе светской власти от идеологической связи с Православной Церковью. Указание на православие как на идеологическую опору власти встречается и в других частях диссертации. Вероятно, автор имел в виду Православную Церковь, ибо в учении (а православие — это христианское учение, оформившееся в течение I тыс. н. э. и означающее веру всей Церкви в противоположность разномыслию еретиков и совокупность догматов и канонических установлений Церкви) искать «идеологическую опору» светской власти бессмысленно. С историко­богословской и философской точки зрения бессмысленно и словосочетание «православная идеология», поскольку всякая идеология означает примат общего над частным, «идеологической структуры» — над воспринимающим субъектом, «системы представлений» — над живой и живущей личностью. В этом смысле идеология и Церковь, равно как и идеология и православие — несовместимы по существу. Поэтому Церковь можно только использовать в идеологических целях, что, собственно, А.В. Соколов блестяще и доказывает на страницах своей работы.

Анализируя церковно­государственные отношения 1917 г., он верно отмечает, что «в сознании масс церковь не была отделена от государства, а прежняя служба духовенства монархии не забывалась. Следствием этого, — продолжает исследователь, — стали, с одной стороны, поток жалоб на контрреволюционность священно­ и церковнослужителей, а с другой попытка найти среди клира своих борцов за свободу и объявить их “истинными пастырями”». Данное замечание позволяет понять, что ни о каких однозначных характеристиках церковно­государственных отношений указанного времени не может быть и речи: парадоксальность этих отношений следует воспринимать как своеобразную «норму патологии», поскольку революция — всегда нарушение естественного («нормального») течения социально­экономической и морально­нравственной жизни страны и ее граждан.

Нарушение «течения» жизни привело и к автокефалистским движениям на Украине и в Грузии, которые «православными окраинами» называть не стоит. Автор показал, что в революционных условиях светская власть в лице Временного правительства вынужденно взяла на себя регулирование вопросов, связанных с автокефальным движением. Будучи правопреемником самодержавной государственности, Временное правительство было гарантом неделимости страны и не могло не понимать, что автокефалия есть путь, ведущий не только к церковному расколу, но и к государственному разъединению. А.В. Соколов на примере автокефального движения сумел качественно рассмотреть этот вопрос.

Описывая далее реформаторскую деятельность Св. Синода, он доказал, что основная ее направленность — придание законных рамок движению духовенства и мирян, что заседавший в Петрограде Предсоборный Совет стремился таким образом построить церковно­государственные отношения, «чтобы свести к минимуму прямую административную зависимость церкви от светских властей, сохранив одновременно все преимущества ее прежнего подведомственного состояния». В этом, думается, также следует видеть «норму патологии»: отказ от «симфонических» отношений не означал в глазах большинства церковных деятелей отказа от прежних привилегий. Парадоксальность подобных требований в 1917 г. многие деятели Церкви просто не замечали.

Отдельно следует сказать, что А.В. Соколов сумел по­новому взглянуть на деятельность обер­прокурора В.Н. Львова, отказавшись от старых клише. В его работе «церковная» деятельность Львова показана объективно — и как стабилизирующая, и как деструктивная. Максимализм обер­прокурора автор не преуменьшает, точно так же как не преувеличивает и его стремление «обновить» и «демократизировать» Церковь. Короче говоря, портрет Львова дан в «революционной раме», что и позволило избежать его демонизации, не поддавшись на негативные характеристики, даваемые большинством современников порой не в меру деятельному обер­прокурору Св. Синода.

По существу и аргументированно пишет А.В. Соколов о причинах создания (в августе 1917 г.) Министерства исповеданий, которое справедливо рассматривает как следующий, после указа Временного правительства о свободе совести, шаг в русле построения в России внеконфессионального государства. Он показывает, почему Временному правительству было выгоднее приветствовать открытие Поместного Собора Православной Российской Церкви, ликвидировав институт обер­прокуратуры. В этой связи он много пишет о деятельности министра исповеданий — А.В. Карташева, желавшем, чтобы Церковь сама, без давления государства, подготовила на Соборе «правила», регулирующие ее жизнь, поскольку, как пишет А.В. Соколов, «получая от правительства разрешение на введение в действие собственного устава, церковь обретала самостоятельность и прекращала быть государственным ведомством».

Действительно, в течение весны–осени 1917 г. в жизни Православной Церкви произошли глобальные перемены, были проведены широкие реформы, состоялся Всероссийский съезд духовенства и мирян, прошли работы Предсоборного Совета, наконец открылись заседания Поместного Собора. В том, что всё это состоялось, автор справедливо усматривает заслуги и В.Н. Львова, и А.В. Карташева. При Карташеве, верно отмечает автор, «руководство деятельностью церковных учреждений было de facto передано Синоду». По его убеждению, «события весны–осени 1917 года способствовали тому, что церковь оказалась более или менее подготовлена к наступившим вскоре “гонениям”». О том, почему слово «гонения» автор поставил в кавычки и правомерно ли это, читатель может понять, ознакомившись с заключительной главой исследования — «Государство и Православная Церковь в ноябре 1917 — январе 1918 г.».

Глава состоит из трех параграфов, в которых последовательно излагается материал о работах Поместного Собора и Ведомства православного исповедания от Октября до разгона Учредительного Собрания; о церковной политике Советской власти после свержения Временного правительства (до Декрета об отделении Церкви от государства); и, наконец, о ликвидации Ведомства православного исповедания. Автор показывает, что в ноябре–декабре 1917 г. советская власть никак не вмешивалась в деятельность церковных учреждений столицы, причем «формально Православная церковь оставалась государственным ведомством Святейшего синода, сохранявшего статус “правительствующего”». Полагаю, это можно считать парадоксом переходного периода, когда вопрос о Церкви не воспринимался большевиками и их союзниками как первоочередной. В результате, как показывает автор, «духовное ведомство стало одним из последних элементов государственного аппарата “буржуазного” Временного правительства, сумевшим просуществовать почти три месяца в условиях утверждающейся советской системы».

Одновременно с духовным ведомством, чье будущее было предопределено, существовала и Православная Российская Церковь, научавшаяся существовать в новых условиях укреплявшегося государственного секуляризма. «Научение», однако же, нельзя признать полностью успешным, ибо, как показывает А.В. Соколов, «церковь не хотела объявлять о своем разрыве с государством даже тогда, когда власть давно находилась в руках большевиков». Психологически это понятно: многовековые связи с государством, объявлявшим себя православным, невозможно было одномоментно забыть. Утверждение «формулы Кавура» в российских условиях означало преодоление и имперских «симфонических» традиций, и традиций церковного подчинения самодержавной власти, олицетворявшейся «Помазанником Божьим». При этом до принятия Декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви большевики выполняли финансовые обязательства, осуществляя выплаты церковным учреждениям из Государственного казначейства.

В целом, как показывает исследование А.В. Соколова, до начала 1918 г. Совнарком избегал решительных шагов в отношении Церкви, — не было проведено и реквизиции имущества духовного ведомства, хотя неутешительные для Церкви тенденции наблюдались и в те месяцы. Примером сказанному может служить история с попыткой «реквизировать» Александро­Невскую Лавру Наркоматом призрения. Эту историю А.В. Соколов тщательно проанализировал, сделав вывод о том, что непосредственной реакцией на события в Лавре стало принятие Совнаркомом 20 января 1918 г. двух законодательных актов, на долгие годы определивших развитие церковно­государственных отношений в нашей стране. 20 января нарком призрения А.М. Коллонтай подписала приказ по своему ведомству, провозглашавший прекращение финансирования духовенства, а СНК утвердил неоднократно упоминавшийся Декрет об отделении Церкви от государства.

То было время, когда «организационная формула» Февральской революции окончательно и бесповоротно рухнула, поскольку Учредительное Собрание большевики разогнали, развернув вектор государственного строительства в сторону Советов. Автор справедливо пишет о том, что реакция Церкви на публикацию Декрета была резко негативной — ведь народные комиссары, подготавливая его, не провели согласования с Поместным Собором, отказавшись каким­либо образом войти с ним в контакт. Таким образом, противостояние Церкви и большевистской власти после опубликования Декрета закономерно должно было обостриться.

В условиях кризиса церковно­государственных отношений и происходил заключительный этап ликвидации Ведомства православного исповедания. Автор справедливо отмечает, что сама Церковь содействовала этой ликвидации: Святейший Синод, созванный весной 1917 г. светской властью, исчерпал свои полномочия к февралю 1918 г., передав дела новым учрежденным на Поместном Соборе церковным органам. «Таким образом, — пишет А.В. Соколов, — последний элемент системы Духовного регламента — Святейший Синод — оказался упразднен самой церковью». В то же время Советская власть приступила к реквизиции имущества Святейшего Синода и Министерства исповеданий в столице, «фактически проведя ликвидацию Ведомства православного исповедания с увольнением с государственной службы всех его чиновников». Упразднены были институты придворного и военного духовенства, приняты меры по реализации принципа светскости народного образования и обеспечению гражданской мет­рикации. Однако, как справедливо указывает автор, завершая свою работу, полномасштабная антицерковная политика развернулась в Советской России только с конца августа 1918 г., после появления инструкции Наркомюста. К тому же началась эпоха «красного террора». Вскоре, в сентябре 1918 г., вынужденно прекратил свою работу и Поместный Собор.

Резюмируя, А.В. Соколов заявляет, что именно «подведомственный статус» Православной Российской Церкви во многом позволяет объяснить «покорное признание» духовенством перехода власти после Февраля к Временному правительству. Однако, по его мнению, не следует говорить о существовании какого­либо стратегического союза между Временным правительством и Церковью. Полагаю, что эти выводы принципиально верны, как верны и заключения автора о том, что в 1917 г. церковные структуры хотя и подверглись дезорганизации, но в то же время определенным образом укрепились (в результате проведения епархиальных выборов, повышения роли и значения рядового духовенства и мирян и т. п.). Вновь вспоминая о событиях февраля 1917 г., автор говорит о процессе замещения религиозных символов революционными, «что свидетельствовало о стремительной утрате православием его позиций в умах значительной части населения. Таким образом, — пишет А. В. Соколов, — вовсе не большевики начали гонения против Православной Церкви в России, они только использовали и поощряли те антиклерикальные настроения, которые уже существовали до их прихода к власти».

Соглашаясь с тезисом о замещении символов, хотел бы все­таки поспорить с последующим утверждением автора — о гонениях. Конечно, сразу после Февраля представители Церкви стали подвергаться разного рода притеснениям и нападениям, но за этим не стояло государство в лице Временного правительства. Гонений как таковых в ту пору не было и быть не могло. Другое дело — большевики, чья антирелигиозная риторика была хорошо известна в общественных кругах России. Именно большевики организовали систематические гонения на Православную Церковь, однако это произошло позже, — после того как ими была одержана победа в Гражданской войне (которую Ленин назвал «историческим чудом»).

В целом, подводя итоги, хочу сказать, что монография Арсения Владимировича Соколова выполнена на высоком профессиональном уровне, автор блестяще знает историографию и умело использует многочисленные источники по теме. На сегодняшний день его работа — наиболее полное и качественное исследование церковно­государственных отношений в России 1917 г., которое является серьезным вкладом в отечественную историографию и позволяет без какой­либо предвзятости судить о системном кризисе, с которым Православная Церковь столкнулась после того, как идеология «симфонии властей» навсегда была похоронена победившей революцией.

 

 

 

[1]© С.Л. Фирсов, 2016.

 

54