Фирсов С.Л. Была ли церковь служанкой государства?

 

Фирсов С.Л. Была ли церковь служанкой государства? // Историческая Экспертиза. № 4. 2015. С. 154-161.

 

Вопрос о том, была ли Русская Православная Церковь служанкой государства в годы господства в СССР «единственно верной» идеологии, не воспринимался иначе, как вопрос риторический. И для историков Церкви, и для религиоведов, писавших в советскую эпоху, казалось совершенно естественным акцентировать внимание на иных темах, прежде всего на доказательстве того, что РПЦ не являлась социально прогрессивной силой и стимулятором духовного прогресса общества, что она верно служила самодержавной государственности, поддерживая монархию до последнего ее часа. Монархические симпатии православного священноначалия и большинства клириков рассматривались как очевидное доказательство принципиальной несвободы Церкви, которая не за страх, а на совесть служила «эксплуататорским классам» старой России. Посмотреть на проблему под иным углом, задавшись вопросом: а могло ли быть по-иному, — советские авторы и не могли, и не хотели. Для них поддержка Церковью патерналистских принципов социального устройства общества и самодержавно-абсолютистских оснований государства была показателем ее функций «прислужницы», и только.

Впрочем, в данном вопросе не все было очевидно, дабы, раскритиковав советский подход к церковно-государственным отношениям (по крайней мере, последних 250-ти предреволюционных лет), ограничиться банальной сменой знаков. Напомню, что еще В.В. Розанов в «Апокалипсисе нашего времени», характеризуя грандиозные социальные потрясения, постигшие Россию в 1917 г., писал, что Церковь развалилась «первая», то есть раньше государства, и это «по закону». «Попам лишь непонятно, — отмечал В.В. Розанов, — что церковь разбилась еще ужаснее, чем царство». Не вдаваясь в причины, заставившие автора именно так сформулировать проблему гибели императорской России, отметим только, что для него связь Церкви и Царства была фактом, не подлежавшим сомнению.

Конечно, в «симфоническом» государстве и не могло быть иначе, поскольку авторитет светского правителя держался на авторитете духовном: самодержец становился сакральной фигурой в процессе венчания на царство — через помазание. И хотя еще митрополит Филарет (Дроздов) подчеркивал, что «помазался» именно царь, а не царство, соблазн переноса «сакральности» на имперскую власть in corpore существовал в течение всего Синодального периода. Этот соблазн, полагаю, и формировал представления о «служебной роли» РПЦ в истории самодержавной России, заставляя и кстати, и некстати вспоминать о «цезаропапизме» как наследии Византийской прародительницы, наследии, которое было не только сохранено, но и приумножено.

С точки зрения теоретической это следует признать ошибкой, поскольку в идеальной концепции «симфонии», сформулированной в VI в. Юстинианом, Церковь рассматривалась как единственная сила, обеспечивавшая законность имперских притязаний на власть. Смысл же действий светских правителей состоял прежде всего в распространении и охранении христианской истины в жизни общества. Иное дело, – насколько указанное обстоятельство могло реализовываться на практике (не будем забывать, что идеал обыкновенно дискредитируется самой попыткой его осуществления в жизни). Вот это смешение «теории» и «практики», неминуемое при строительстве «симфонического государства», самым явным образом и сказалось в эпоху империи, когда Петр Великий решил уничтожить принцип церковного самодержавия, показав всем, что самодержавие (по крайней мере, в его российском исполнении) не терпит двоевластия, и что главным «дирижером» имперского «симфонического оркестра» может быть только царь.

Без всякого стеснения об этом говорилось в Духовном регламенте: «От соборного правления (т. е. от Св. Синода. — С.Ф.) нельзя опасаться отечеству мятежей и смущения, какие могут произойти, когда в челе церковного управления находится один человек: простой народ не знает, как различается власть духовная от самодержавной, и, удивленный славою и честию верховного пастыря церкви, помышляет, что этот правитель есть второй государь, самодержцу равносильный, или еще и больше его, и что духовный чин есть другое лучшее государство, и если случится между патриархом и царем какое-нибудь разногласие, то скорее пристанут к стороне первого, мечтая, что поборают по самом Боге».

В заявлении Духовного регламента мы можем видеть, что идея «обоюдной службы»: христианского государства — Церкви и Церкви — христианскому государству, корректируется таким образом, чтобы не допустить примата духовной власти. Но нельзя забывать иного, не менее важного обстоятельства — речь идет о христианском государстве, в котором властитель является православным самодержцем и другой веры исповедовать не может. В целом же принцип службы был основополагающим в деле государственного строительства, совершавшегося Петром Великим и его наследниками. Служили все, и в этом смысле царь являлся «крепостным» своего государства, не имевшим возможности отказаться от доставшегося ему в силу сверхличных обстоятельств бремени. Церковь, таким образом, тоже должна была «служить», выступая как составная часть государственного организма. Оценивать это в морально-нравственных категориях, думаю, было бы неправильно.

Идея «службы» должна рассматриваться в контексте принципа соподчиненности всех элементов государственной «цепочки». В самом же «факте Церкви» Петр Великий, по слову Ю.Ф. Самарина, видел несколько различных, не связанных между собой, явлений: доктрину, к которой был равнодушен, и духовенство, рассматриваемое в качестве государственных чиновников, занимавшихся воспитанием народа. Исходя из этого, устройство «соборного правительства» — Синода, получившего не только патриарший титул «Святейшего», но и государственный — «Правительствующего», выглядело вполне закономерно. Закономерно выглядело и учреждение института обер-прокуратуры, в лице которого светская власть в лице императора получила инструмент влияния на принятие церковных решений.

С течением времени инструмент совершенствовался, принцип регламентации церковной жизни проявил себя в трансформации церковного управления и появлении «ведомства православного исповедания». Понятно, что «ведомство» есть институт государственный, он не может противопоставляться государству. Православие, рассматриваемое в самодержавной России сквозь призму имперских интересов, оказывалось составной частью политической триады, лишь сформулированной в эпоху Николая I, но существовавшей изначально. Национализация церковного устройства, «филетизм», хотя и был осужден в свое время Константинопольским Патриархом, но, по справедливому убеждению П.Н. Милюкова, «есть совершенно естественное последствие охранительного характера восточной церкви».

В условиях православной государственности последствия подобного «филетизма» не могли быть катастрофическими для Церкви, которую не только «использовали», но которой неизменно покровительствовали. Первое, конечно, можно без особых затруднений связать со вторым, но связь эта должна рассматриваться как акцидентальное следствие церковно-государственных отношений, а не как безусловная закономерность. То, что на указанное обстоятельство обращалось недостаточное внимание исследователями и публицистами либерального, по преимуществу, лагеря до революции 1917 г., можно объяснить фактом их существования в условиях «синодальной реальности», заставлявшей скептически воспринимать методы сохранения государственного православия в многоконфессиональной стране.

Но такое же объяснение не может применяться при оценке тех характеристик, которые давали церковно-государственным отношениям Российской империи советские борцы с «мракобесием и клерикализмом». Яркий образчик того, как оценивали РПЦ такие борцы, можно найти в брошюрах и статьях многих «разоблачителей» церковных нестроений 1920–1930-х, да и последующих годов. Например, антирелигиозный публицист Е.Ф. Грекулов, заканчивая свой опус о нравах русского духовенства, не преминул указать, что «являясь прислужницей господствующих собственнических классов и проводя среди населения выгодную последним политику, церковь поддерживала свой авторитет не собственным поведением, а принуждением, насилием, как духовным, так и физическим, — для чего к ее услугам был и собственный полицейский аппарат и полицейский аппарат государства, которым она и держалась».

Получалось, что если бы этого «аппарата» в распоряжении Церкви не было бы, то она неминуемо лишилась бы своей власти и влияния на верующую массу. Понятно, что Е.Ф. Грекулов писал свою идеологически ангажированную книжку в 1920-х гг. (тогда ее трижды переиздавали в издательстве «Атеист»), но для нас интереснее отметить другое обстоятельство: критикуя «нравы духовенства» (причем прилагательно к до-синодальной эпохе), он делал политические обобщения, стремясь увязать «разврат» и «безнравственность» клириков с государственными функциями Церкви как таковой. Подобный подход был закономерен для тех, кто стремился не столько к исторически достоверному описанию жизни священнослужителей, действительно далекой от идеала, сколько к доказательству порочности самого института Церкви, прочно связанного с «порочной» имперской системой, уничтоженной революцией 1917 г.

Для достижения этой цели использовались всевозможные средства, в том числе и поэтические. Характерно стихотворение В.В. Маяковского, опубликованное в 1923 г., когда советские власти готовили судебный процесс против Патриарха Тихона (Беллавина). Талантливый поэт Советской России постарался показать, что представляла собой жизнь в России «раньше» (до революции) и «теперь» (после ее победы). «Раньше» — «царь, урядник да поп / друзьями были от рожденья по гроб». Поп, впрочем, тоже называется урядником, только «духовным», наблюдавшим «за крестьянской душой греховной». В соответствии с этой формулой поэт отводил «попу» неблаговидную роль доносителя и охранителя царства:

Под свист розги, Под поповское пение, Рабом жила российская паства. Это называлось: единение Церкви и государства.

«Теперь» же царя нет («попал под пули рабочие»), нет и урядников (по ним революция «прошла как лиса по курятникам»), а вот «поп» всё еще существует. Но ведь Церковь отделена от государства, восклицает В.В. Маяковский, поэтому, «если есть еще дураки несчастные / молитесь себе на здоровье! / Ваше дело — частное». Но «попы»-то не смирились, даже наоборот:

Зовет патриарх Тихон На власть Советов восстать народ. За границу Тихон протягивает ручку, Зовет назад белогвардейскую кучку. — Его святейшеству надо, Чтоб шли от царя рубли да награда. Чтоб около помещика-вора Кормилась и поповская свора. Шалишь, отец патриарше, — Никому не отдадим свободы нашей! За это Власть Советов, Вами избранные люди, За это — Патриарха Тихона судят.

Итак, Церковь выставляется корыстной силой, мешающей народной власти строить новую счастливую жизнь, не желающей отказываться от возможности вести «паразитический» образ жизни рядом с «помещиком-вором» и получая награды от царя. Стихотворение можно было бы назвать «Назад в будущее», если бы оно уже не имело своего, хлесткого — «О патриархе Тихоне. Почему суд над милостью ихней?» В.В. Маяковский в поэтической форме воспроизвел схему, которой в дальнейшем, вплоть до конца перестройки, пользовались отечественные критики религии и Церкви. Схема постепенно шлифовалась, время оказывало свое влияние на тональность критикующих, но суть оставалась неизменной: Церковь была «прислужницей» государства, не имея возможности жить собственно церковными интересами. О том, как относиться к термину «прислужница» и/ или «служанка», мне уже приходилось говорить выше, в данном случае следует обратить внимание на неизменные отрицательные коннотации, которые использовали советские исследователи религии и Церкви, когда употребляли эти слова.

Кроме того, следует отметить, что, начиная с дореволюционных времен, отечественные исследователи, писавшие о церковно-государственных отношениях, неизменно обращали внимание на их неравноправность, на подчиненное положение Церкви по отношению к светской власти. С формальной точки зрения, эти исследователи были правы. За доказательствами можно было далеко не ходить. Так, вспоминая о скандальном наречении и рукоположении во епископа друга Гр. Распутина Варнавы (Накропина), приводя соответствующую цитату о «черном борове», которого архиереи посвятят в сан, только бы сохранить на посту обер-прокурора Св. Синода В.К. Саблера, П.Н. Милюков не без ехидства резюмировал: «таким образом, русское церковное устройство приведено было в соответствие с духовно-нравственным состоянием паствы». Понятно, что указанное состояние историк оценивал чрезвычайно низко.

Можно ли утверждать, что церковное устройство разрушалось под воздействием перманентно понижавшегося духовно-нравственного состояния верующих?

Разумеется, определенная связь между ними была, но насколько корректно ее подчеркивать?

Четкого ответа у меня нет. Однако, для меня очевидно, что вера не сводима к институциональным формам, в которых определенный народ или народы к ней приобщаются. К примеру, в слове «синодальный», пущенном в употребление еще архиепископом Феофаном (Прокоповичем), верующий крестьянин XVIII — начала XX в. не слышал ничего родного и близкого своим религиозным переживаниям. По остроумному утверждению А.В. Карташева, последнего обер-прокурора Св. Синода, искусственная форма «синодальный» звучала «для русских простых ушей и чуждо и двусмысленно, как будто речь шла о чем-то “дальнем”, а не близком». Простые люди часто путали Синод с Сенатом, не понимая значения этих слов. Но следует ли, исходя из сказанного, утверждать, что синодальное устройство было важной причиной понижения духовно-нравственного состояния в стране?

Полагаю, что нет. В конце концов, империя была православной, а система симфонии — один из типов христианской теократии — основополагающим принципом ее устроения в России. Насколько сей «тип» мог успешно развиваться в условиях самодержавной государственности, когда под скипетром российского монарха проживали миллионы иноверных и инославных подданных, рассуждать не будем, это отдельный вопрос. Но, по словам того же А.В. Карташова, государя императора, в соответствии с византийской традицией, заложенной еще Константином Великим, необходимо рассматривать как «епископа внешних дел Церкви». Одновременно следует учитывать, что «это было канонически узаконенным видом служения монархической власти на благо самой Церкви», носитель которой для нее «был преданным сыном, по долгу присяги хранителем православия, живой личной христианской совестью, на которую Церковь имела право и возможность духовнически влиять, в которую, как в сосуд для того и предназначенный, она могла вкладывать благодать своих таинств».

Если признать заявленное в качестве формулы идеальных церковно-государственных отношений в православном государстве, то следует сказать, что постановка главного вопроса настоящих заметок — неверна. Но ведь идеальных отношений между государством, являющимся полноправным хозяином «мира сего», и Церкви, проповедующей идеалы «горние», в истории не бывало и, скорее всего, не будет никогда. В такой ситуации вопрос о «службе» Православной Церкви Российскому государству и о «ведомственном» ее оформлении имеет право на существование. Не случайно современный исследователь А.В. Соколов, изучающий церковно-государственные отношения в России 1917 г., пишет, что свержение самодержавия Церковь встретила «не как самостоятельная структура, а как государственное ведомство, в котором служители алтаря действовали в качестве чиновников, обязанных подчиняться начальству».

Конечно, можно задаться вопросом: а что такое «самостоятельная структура» в условиях православной государственности, не химера ли это?

Однако так ставить вопрос неправильно, ибо в конкретных исторических условиях Православная Церковь не только являлась, но зачастую и воспринималась как ведомство. А.В. Соколов на основе многочисленных свидетельств показывает, что в дни Февраля 1917 г. у населения были «сильны представления о духовенстве как об “агентах старого режима”». Десакрализация монархической государственности неминуемо должна была повести и к десакрализации Церкви — со всеми вытекающими отсюда последствиями. В подобном контексте разговора о Церкви как о «служанке самодержавия» оказывалось невозможно миновать, и всё вновь замыкалось на невозможности адекватно соотнести «идеальные» принципы церковно-государственных отношений и сами эти отношения — в том виде, как они сложились в России.

Впрочем, следует отметить то обстоятельство, что процесс десакрализации монархической государственности начался задолго до революции, которая стала его итогом. Даже такие современники последних лет Синодального периода, как граф С.Ю. Витте, называли главную идею, в течение 25 лет проводившуюся в жизнь обер-прокурором Св. Синода К.П. Победоносцевым «идеей о полицейско-православной церкви», т. е. указывали на ненормальность положения Церкви в самодержавной России. Изменить ее правовое положение, позволив провести необходимые реформы, С.Ю. Витте считал важным в связи с намечавшимися на заре XX в. укреплениями начал веротерпимости. Он полагал правильным ввести в церковно-государственные отношения те основания, «которые могли бы дать русской святой православной церкви необходимую свободу действий и свободу управления».

Как известно, до революции 1917 г. провести Поместный Собор не удалось, он начал свои заседания во время социальных нестроений, когда Церковь уже не могла рассчитывать на полноценную поддержку со стороны светской власти (хотя в то время эта власть желала «отдаления», а не «отделения» Церкви от себя). Надо также помнить, что и у новых властителей России, первоначально членов Временного правительства, после 25 октября 1917 г. — у большевиков и их союзников, не было и не могло быть опыта иных церковно-государственных отношений, чем существовавшие ранее «симфонические». Разрушение последних вовсе не подразумевало наличие соответствовавших революционному времени планов их изменения.

Принятый ленинским Совнаркомом «Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви» не мог моментально изменить ситуацию и неизбежно вел к конфликтам, осложнявшимся эксцессами Гражданской войны и глобальными социально-экономическими пертурбациями. Церковь в лице ее священноначалия объявлялась классовым врагом, с которым велась непримиримая борьба. Воинствующее богоборчество большевиков вносило в эту борьбу элементы не только политического, но и идеологического противостояния, выйти из которого победителем Православная Церковь возможности не имела. Слова о ней как о «пособнице» свергнутого строя переносились и на служителей алтаря, прежде всего на Патриарха Тихона. Последнего и при жизни, и после смерти, последовавшей в 1925 г., аттестовывали как «верного слугу самодержавия и монархиста». Понятно, что и возглавлявшаяся им Церковь характеризовалась как «контрреволюционная сила», желающая восстановления монархии.

Вынужденное «покаяние» Патриарха, прозвучавшее в 1923 г., коренным образом не изменило отношения большевиков к Церкви. «Покаяние» позволило им утверждать, что только успехи Советской власти заставили «тихоновцев» объявить о своей лояльности и прекратить антисоветскую борьбу. Восприятие Церкви как «прислужницы» осталось на десятилетия, прочно укоренившись в советской историографии. «Ни “покаяние” Тихона, ни его завещание (1925 г. — С.Ф.) не содержат какой-либо конструктивной концепции положения церкви в СССР», — утверждал советский чиновник Э.И. Лисавцев, в чьи обязанности в 1960–70-е гг. входило осуществление контактов государственных органов власти с РПЦ. Понятно, что с точки зрения советского чиновника-партийца «церковники» как монархисты и не могли предоставить «конструктивную концепцию». Заключение Э.И. Лисавцева можно понять следующим образом: в «свободном» социалистическом обществе бывшей «прислужнице самодержавия» было чрезвычайно непросто обрести «подлинную свободу».

О том, что на самом деле РПЦ в советский период истории никакой свободы не имела, а после 1943 г. участвовала во внешнеполитических мероприятиях коммунистического государства, никогда не забывавшего о своей атеистической природе, автор предпочитал не распространяться. По сути, со второй половины 1940-х гг. РПЦ оказалась «служанкой» власти, «служанкой», которую использовали по мере надобности, не забывая напоминать о том, что ее услуги — временное одолжение благодетеля, не более. История повторялась, соединяя в единое целое трагедию и политический фарс: если до 1917 г. Церковь находилась в подчинении православному государству, то после 1917 г. — государству богоборческому, поставившему своей целью полное искоренение религии и утверждение «свободного от религиозных предрассудков» общества новых людей. Действительно, таким людям «прислуга» была бы уже не нужна.

Подводя итоги, можно сказать, что если в Синодальную эпоху в России существовала декларируемая публично «симфония властей», предполагавшая всестороннюю помощь государства, то после 1917 г., вплоть до перестройки, — «лжесимфония», начало которой в 1927 г. было положено митрополитом Сергием (Страгородским). Полагаю, что церковную политику, получившую наименование «сергианства», можно признать новым изданием «старой болезни» — своего рода извращенного атеизмом «византийского греха», а именно: стремления Православной Церкви найти себе место в политической структуре Советского атеистического государства и одновременно стремления этого государства оказывать влияние на ход внутрицерковных дел. Преодоление «сергианства» можно рассматривать и как возможность переформулировать вопрос о том, «была ли Церковь служанкой государства?», на иной: «Возможно ли Церкви отказаться от роли “государственной служанки”?». Насколько корректно такое «переформулирование», покажет время.

 

 

 

94