Эрлих С.Е. "Живое свидетельство об опыте катастрофы"

 

XX век: Письма войны / С. Ушакин, А. Голубев, сост., вступ. статья,

ред.; Е. Гончарова, И. Реброва, подготовка документов. — М.: Новое

литературное обозрение, 2016. — 840 с.: ил.

 

Во вступительной статье Алексей Голубев и Сергей Ушакин отмечают, что публикаторы писем «рядовых» участников истории обычно отбирают из них «яркие» фрагменты для иллюстрации собственных нарративов. При таком подходе письма воспринимаются не как «самостоятельный источник, но как второстепенная фактологическая “добавка”» (С. 12). Цель рецензируемой работы - представить русские военные письма XX века, как «самостоятельный жанр» (С. 10).

 

Временные рамки обоснованы следующим образом. К началу XX века развитие почты и подписание международных соглашений создали возможности для массовой переписки с солдатами, в том числе и находящимися в плену. С начала XXI века развитие мобильной связи сделало переписку бессмысленной. Бытование массового военного письма в нашей стране начинается посланиями русских добровольцев Англо-бурской войны (1899-1902) и заканчивается письмами солдат Второй Чеченской войны (1999-2000).

 

Составители предлагают рассматривать письма в рамках подхода, который можно назвать «исторической поэтикой военной переписки» (С. 13). Свою задачу они усматривают в том, чтобы представить «вековую экспозицию военного письма» (С. 14). Ими подобран внушительный массив как опубликованных, так и архивных документов. Составители отказались от расположения писем в хронологическом порядке. Они попытались выявить сквозные «тематические якоря» (С. 14) жанра военной переписки. Для этого в течение пяти лет отбирали, многократно перечитывали и обсуждали письма. Они были сгруппированы в 13 тем: «Военное дело», «Деньги войны», «Военный быт», «Гнет войны», «Военное довольствие», «Штампы войны», «Военные донесения», «Гнев войны», «Военнопленные», «Романы войны - I» (письма женщин), «Романы войны- II» (письма мужчин), «Мать военнообязанного», «Утраты войны». Составители подчеркивают, что выделение этих тем и включение часто «политематических» писем в состав того или иного раздела носят в значительной мере условный характер (С. 14).

 

Внутри тематических блоков письма расположены в хронологическом порядке «по войнам». Разумеется, у составителей не было возможности включить в свою «вековую экспозицию» письма русских участников всех вооруженных конфликтов XX века. Тем не менее, причины отсутствие в сборнике писем с ряда значимых для нашей истории и коллективной памяти войн следовало бы обосновать. Почему, скажем, есть письма русских добровольцев Англо-бурской войны, и нет писем советских «добровольцев» Гражданской войны в Испании (1936-1939)? Число наших соотечественников, участвовавших в первом конфликте, шло на сотни, во втором - на тысячи. Кроме того, Испанская республика является одной из «икон» глобальной памяти и явно доминирует над памятью о борьбе потомков голландских колонизаторов с колонизаторами английскими. Письма «афганцев» присутствуют в сборнике. Но советские «ограниченные контингенты» выполняли «интернациональный долг» не один раз. Составители не оговаривают, почему не были включены письма советских солдат из Венгрии (1956) и Чехословакии (1968). В сравнении с десятилетием Афганской войны (1979-1989) вторжения в Венгрию и Чехословакию «мимолетны». Тем не менее, письма оттуда позволили бы заполнить более чем тридцатилетнюю «паузу» между 1945 и 1979 и, тем самым, получить важный материал для представления непрерывной эволюции жанра военной переписки. Заявленный составителями акцент на «времени структур» не исключает их внимания ко «времени событий», в том числе, к сравнению писем с разных войн: «В чем сходятся и чем различаются представления о военном профессионализме во время Англо-бурской войны в Трансваале от представлений времен Русско-японской войны, Первой и Второй мировых войн или относительно недавних Афганской и Чеченской кампаний» (С. 26. Ср.: 31, 487, 542, 572).

 

Больше всего удивляет отсутствие корреспонденции с имевшей важнейшие последствия для нашей истории Гражданской войны (1918-1920). Во вступительной статье упоминаются публикации документов, содержащие письма, которые были написаны в страшную пору, когда брат пошел на брата (С. 12). Исключение переписки того времени обедняет «вековую экспозицию», не позволяет, в частности, сравнить эпистолярные нарративы внутри- и внешне- политических конфликтов. Выдающееся значение войны красных с белыми привело, в частности, и к тому, что она все-таки прокралась в сборник в виде пропагандистских плакатов 1919 года, которыми иллюстрируются солдатские послания, написанные в 1917 (С. 126, 558), а также в качестве биографической вехи ряда корреспондентов (С. 362, 451, 543). Упоминания той единственной Гражданской встречаются в стихах поэта-школьника Александра Заморзаева:

 

Потом пошли перевороты,

Потом Гражданская война —

А ты стихи писал для фронта,

И их читала вся страна.

(Маяковскому, июль 1941. С. 455)

 

Жестоко Гитлер просчитался!

Еще в Гражданскую войну

Народ за родину поднялся

И отстоял свою страну.

(Красная армия, февраль 1942. С. 466)

 

8 июля 1942 красноармеец Андрей Агапитов пишет родным: «Что касается того, что Ширков не помогает тебе как красноармейской семье, то передай ему от меня, что как кончится война и если останусь жив, то я сведу с ним счеты. Я покажу ему, как вместо красноармейской семьи помогать своим близким, которые в Гражданскую войну находились в лагере белогвардейцев (С. 207). 6 декабря 1944 красноармеец М. Герман сообщает корреспонденту газеты «Советский боец»: «Был схвачен полевой жандармерией мой родной брат, которого они расстреляли за то, что в 1920 году был партизан» (С. 586).

 

«Рифмы» двух наиболее масштабных войн советского периода, встречающиеся в сборнике, заставляют сожалеть об отсутствии в нем писем Гражданской войны.

 

Алексей Голубев и Сергей Ушакин предложили своим коллегам прокомментировать по одному тематическому разделу сборника. Таким образом, был поставлен «своего рода эксперимент» в попытке увидеть, «какие отклики и какие идеи могут возникнуть у читателя этих <…> вырванных из своего родного контекста писем» (С. 20).

 

Что же увидели в этих письмах коллеги-читатели: Елена Барабан, Полина Барскова, Константин Богданов, Елена Гапова, Андрий Заярнюк, Мария Литовская, Дмитрий Мордвинов, Ольга Никонова, Ирина Реброва, Елена Рождественская, Ирина Сандомирская, Йохен Хелльбек, Александр Чащухин?

 

Обращают внимание «туристические» пассажи военных писем: «Историки до сих пор не могут однозначно интерпретировать причины появления в письмах “туристических” фрагментов (Ольга Никонова. С. 538). Герой советского анекдота времен подавления Пражской весны заявлял: «За границу я поеду на танке». Для большинства русских солдат война была единственной возможностью увидеть чужие страны. У пленных появлялось время для не «туристического», более основательного знакомства с культурой других народов: «В <…> роль антрополога поневоле входили очень многие пленные» (Андрий Заярнюк. С. 592). Ирина Реброва отмечает, что «фронтовики всех поколений учились выживать, активно одомашнивая военную обыденность» (181). Константин Богданов указывает, что письма с фронта Великой Отечественной «почти лишены информации обо всем том, что согласно приказам о военной цензуре могло быть сочтено “военной тайной” — а таковой объявлялись любые сведения военного, экономического и политического характера» (С. 682). Все меткие и, порой, неожиданные наблюдения комментаторов в рамках рецензии перечислить невозможно.

 

Следует выделить общий мотив комментариев. Многие авторы, порой с некоторым удивлением, отмечают, что героизм занимает незначительное место в военных письмах: «При чтении писем рушатся стереотипы героического повествования» (Елена Барабан. С. 754). Наша коллективная идентичность в значительной мере строится на основе героического мифа, который является главным нарративом модерного государства-нации. Война считается концентрацией героического. Но свидетельства источников не подтверждают этот стереотип: «Война, прочитанная через письма ее участников, предстает антиподом привычной картинки из учебника истории. <…>В представленных письмах практически невозможно увидеть большой политики и идеологии. Они — не об этом, а о тяжелой, даже тягостной военной повседневности — о грязи, вшах, смерти, пропадающем вдалеке урожае, тоске по родным. В этом смысле письма раздела являются самым сильным противоядием от тех идеологических конструкций, которые глорифицируют войну, представляя ее исключительно с позиций геройства, побед и славы, зачеркивая при этом ее черную повседневность» (Дмитрий Мордвинов. С. 261).

 

Елена Барабан отмечает, что «проявления патриотизма», присущие авторам ряда писем времен Великой Отечественной войны, «полностью отсутствуют в письмах, написанных с других войн: Первой мировой, Афганской, Чеченской» (С. 752). Елена Рождественская также пишет, что у солдат Афганской войны в отличие от их дедов, победивших Гитлера, «нет и тени сакральности Родины и ее рубежей» (С. 31). Это различие можно объяснить, прежде всего, тем, что германские нацисты вели против русских войну на уничтожение: «Мой родной братик, сообщаю тебе печальный случай, как и мне, немцы расстреляли маму, Нюру, Иру, Марусю, Марфушу, Петю, забрали все и сожгли дом» (Письмо неизвестного адресата на фронт. Весна 1943. С. 316). Солдаты советско-германского фронта хорошо понимали, что они защищают не абстрактную «родину», а своих родных. Григорий Манаков 16 октября 1942 писал жене: «Иду защищать родину тебя Соня от немецкого поругания и детей от немецкой кабалы» (С. 568). Йохен Хелльбек указывает, что такому пониманию «целей и причин военных действий» во многом способствовала массированная пропаганда через газеты и институт политруков. Письма русских солдат отличаются от писем немецких, где «семья и близкие играли существенно бо΄льшую роль» (С. 415). Но даже в письмах Великой Отечественной войны героический нарратив преобладает лишь в официальной переписке, в том числе в похоронках и в обращениях в редакции газет. Использование патриотических штампов в частных письмах во многих случаях диктовалось стремлением перехитрить цензуру: «Широко распространенное знание о контроле за перепиской заставляло в нужном месте вставить нужную цитату, дабы избежать изъятия письма и все же донести до адресата самое главное — вожделенные новости, личные переживания, беспокойство, страхи и надежды (Ольга Никонова. С. 540). Тот же Григорий Манаков незадолго до гибели в письме от 1 июля 1944 отвлекает внимание цензора, вкрапляя в текст с жалобами на здоровье элементы героического нарратива: «За эту зиму [так] постарел, так износился, что подчас [себя] не узнаю, здоровье мое стало не [ва]жным. Надо бы отдохнуть, но ведь не время. А время добивать немцев. У меня стали сильно болеть ноги. <…> С кашлем замучился, душит, не рад. <…> Но день нашей победы недалек» (С. 571).

 

Материалы рецензируемого сборника свидетельствуют, что героический миф, насаждаемый национальным государством эпохи модерна, в подавляющем большинстве случаев не становится основой идентичности, памяти и этики т.н. «простых людей». Какая же модель мира руководит их действиями?

 

Еще С.М. Соловьев изображал русскую историю как борьбу родового и государственного начал. У каждого из «начал» своя идентичность, память, этика и свой нарратив, в котором «материализуются» первые три сущности.

 

Родовое (семейное) начало включает в свое «мы» исключительно родственников. Такая узкая пространственная идентичность находит соответствие в неглубокой памяти, обычно не превышающей трех поколений «предков». На этой основе формируется этика, которая приписывает считать «своими» только членов рода (семьи). Опорой родового начала является нарратив волшебной сказки, состоящей из трех компонентов: готовности к самопожертвованию в борьбе с чудовищем за добычу, к стремлению принести чудовище в жертву и к стремлению вернуться с добычей домой. Первые два «шага» нарратива волшебной сказки - это средства, возвращение с добычей домой - это цель.

 

Волшебная сказка с ее эгоистическим приоритетом семейных ценностей вступает в противоречие с интересами государства. Авторы писем «постоянно сводят разговор на тему работы, любви, денег или, допустим, еды» (С. 14). Государственные «мифотехнологи» модифицируют разлагающий коллективную идентичность нации нарратив сказки. Они удаляют эгоистический мотив возвращения с добычей домой. Героический миф - это усеченная волшебная сказка. В нем остаются средство - самопожертвование и цель - жертвоприношение врага. Чтобы победить врага солдат должен быть готов отдать жизнь за родину. На этом нарративе покоится коллективная память, идентичность и этика национальных государств.

 

Героический миф и волшебная сказка сосуществуют в письмах сборника. Мы наблюдаем «процесс сращивания индивидуального желания высказаться с выразительными возможностями господствующего дискурсивного режима» (С. 18). Базовое для героического мифа слово «родина» во всех падежных формах встречается в сборнике, преимущественно в письмах периода Великой Отечественной войны, 220 раз. Слово «дом» только в заветной форме «домой», подразумевающей счастливое возвращение, встречается 242 раза.

 

Виталий Зайцев пишет из Чечни 27 июля 1996, за месяц до гибели: «Я даю слово Вам, что приду домой живым и здоровым» (С. 348). В сборнике подобные заклинания солдат разных войн встречаются множество раз: «Тоска по дому и желание вернуться домой характерны для большинства писем, попавших в данный сборник» (Дмитрий Мордвинов. С. 262). Само возвращение «живым и здоровым» в данном случае является добычей, условием будущих приобретений. Уже не раз цитировавшийся погибший на фронте Григорий Манаков сочувствует родным в письме от 23 марта 1943: «Мне очень хочется, чтоб Вы имели корову, но что сделаешь. Буду жив и здоров, наживем» (С. 569). Это прямое воспроизведение формулы волшебной сказки: «Стали жить-поживать, да добра наживать». Добыча в прямом смысле тоже не раз упоминается в письмах. Андрей Ипатов сообщает из Германии 8 марта 1945: «Первая моя посылка, к сожалению, постельно-полотеночная. Следующие постараюсь скомбинировать посущественнее. Возможности к этому здесь совершенно неограниченные. Думаю, что будете обеспечены неплохо всем нужным» (С. 157). Иван Доброхотов в тот же день и тоже из Германии пишет родным: «Сегодня постараюсь собрать и отправить вам посылку, двое сапог, одни хромовые на одну ногу, но вы их переделайте, это надолго, это товар хороший, вторые простые сапоги, но такие для зимы. Затем одни туфли. Материал на платье три метра двойного и сукно пять метров и еще кое-что как говорят по мелочи, весом девять кил.» (С. 452). Евгений Мальгин посылает вместе с письмом из Афганистана (ноябрь 1987) текст солдатской песни, в котором перечисляются вожделенные символы престижного потребления советской молодежи позднего СССР:

 

Дуканщик, подешевле нам продай,

Мумие, дубленку, батник, «Сони»,

Дай-ка на контроль еще нам джинсы,

Да цену не ломи, как в Вашингтоне (С. 406).

 

Рецензируемый сборник предоставляет не только ценный материал для исследователей «исторической поэтики» (С. 13) и культурной антропологии. Чтение военных писем имеет далеко не только «академическое» значение. Мы знаем, что их авторы, которые зачастую пишут языком героев Платонова, находятся не просто в неведомой большинству из нас ситуации между жизнью и смертью: «Опыт войны — это опыт субъективации на границе выразительных возможностей» (С. 15). Многие из них, в том числе и наши современники, попавшие в Афганистан и Чечню, погибли. Повернись судьба иначе, мы могли бы оказаться на их месте. Наше знание о печальной участи этих в большинстве случаев молодых людей сталкивается с их письмами полными планов, надежд, мелочных забот и нехитрых предвкушений: «Ты, Соня, побереги водочки, когда вернусь с победой, чтоб у тебя был литровочки две запас» (Последнее письмо Григория Манакова. 1 июля 1944. С. 572). Это столкновение трогает даже самого циничного читателя. «Фикшн» эпохи постмодерна утратил способность производить какие-либо эффекты кроме усталой иронии. Но современному человеку, как и нашим предкам, требуется эмоциональная встряска, высокопарно именуемая «катарсисом». Без нее мы рискуем утратить последние человеческие чувства. Литература «нонфикшн» во все большей степени берет на себя трудную работу по «проработке прошлого», без которого невозможно будущее: «Обращаясь к чтению чужих писем, мы не столько ищем в них поэтику войны, сколько втайне надеемся найти там живое свидетельство об опыте катастрофы» (Ирина Сандомирская. С. 782). Надо поздравить авторов и, прежде всего, Алексея Голубева и Сергея Ушакина, составивших этот в равной мере документальный и, вместе с тем, в прямом смысле пронзительный литературный текст.

 

180