Эрлих С.Е. Мифом миф поправ, или "Фоме» про Ерему декабризма"

Эрлих С.Е. Мифом миф поправ, или "Фоме» про Ерему декабризма" // Историческая Экспертиза. 2014. № 1. С. 106-111.

 

Уважаемая редакция, на страницах вашего журнала опубликована статья Ольги Елисеевой «Миф о декабристах, или Кое-что о русском бунте» (http://www.foma.ru/mif-o-dekabristax-ili-koe-chto-o-russkom-bunte.html). Публикация подписана «кандидат исторических наук». Тем самым читателям популярного издания сообщается, что приводимые факты и концепции соответствуют современным научным требованиям. Поскольку небольшая по объему статья изобилует искажениями свидетельств источников, мне бы хотелось попросить сомневающихся читателей «Фомы»: не торопитесь веровать в нелепости, сообщенные госпожой Елисеевой.

 Точность — вежливость королей и историков. Неточности, которыми пестрит «Миф о декабристах», соответственным образом характеризуют не только профессиональный уровень автора, но и его отношение к своей аудитории.  

Ошибка при написании инициала отчества («С.Г.Трубецкой») «хрестоматийного» декабриста Сергея Петровича Трубецкого — это мелочь, которая свидетельствует об ответственности перед читателями кандидата исторических наук Елисеевой.

 Еще мелочь: «Поднял мятеж Черниговский полк под предводительством братьев Муравьевых». В популярной статье стоило бы уточнить, что под братьями в данном случае понимаются не Александр и Михаил Николаевичи Муравьевы, не Никита и Александр Михайловичи Муравьевы, а Матвей, Сергей, Ипполит Ивановичи Муравьевы-Апостолы. Кроме высокомерного отношения к читателям эта фраза содержит и фактическую неточность: ни царские следователи, ни советские исследователи никогда не относили к «предводителям» мятежа Черниговского полка отставного подполковника Матвея и, тем более, прапорщика Ипполита. Если у исследователя Елисеевой появились сведения о руководящей роли старшего и младшего братьев Муравьевых-Апостолов в деле, не способном кончиться удачей, то об этом следовало бы сообщить. Скорее всего, в данном случае мы имеем дело с примером небрежного обращения с фактами истории и нашим великим, могучим и точным языком.

 Следующая мелочь — это биографическое открытие автора: «Полина Гебль поехала в Сибирь, оставив на руках у той самой бабушки — ни дать, ни взять Салтычихи — двух детей, рожденных вне брака». В своих мемуарах Полина-Прасковья пишет об одной девочке, рожденной ею до отъезда в Сибирь (Анненкова П. Воспоминания. М., 2003. С. 50). Если развратная французская модистка скрыла от публики, что «нагуляла» (а как еще сказать, если «вне брака»?) не одного, а двух детей, то эксперту по декабристам следовало бы привести источник своего открытия. 

 Очередная мелочь: «Так, А. И. Якубович обещал застрелить великого князя Николая Павловича, а В. К. Кюхельбекер — Михаила Павловича». В резюмирующей части следственного дела Якубовича приводится обращенный к нему вопрос следствия: «Полковник Булатов, князь Трубецкой и Рылеев показывают, что <…> вы говорили, что для успеха в предприятии общества надобно убить ныне Царствующего Государя и предлагали бросить жеребей, кому придется исполнить сие; но прибавили, что вы за сие не беретесь, ибо имеете доброе сердце и <…> хладнокровным убийцей быть не можете». Таким образом, заговорщики свидетельствуют, что Якубович был подстрекателем к убийству Николая Павловича (сам он этот факт отрицал), но вовсе не «обещал застрелить» нового императора (Восстание декабристов. М.-Л., 1926. Т. II. С. 304). Кюхельбекер действительно целился и пытался произвести выстрел из отсыревшего пистолета не только в Михаила Павловича, но и в командира Гвардейского корпуса А.Л. Воинова. Но кто из заговорщиков мог брать с полуслепого Кюхли обещание «застрелить»? В документах следствия преступные деяния поэта-декабриста расцениваются, как его личная инициатива, хотя сам Вильгельм Карлович пытался «валить» на однокашника по Лицею И.И. Пущина (Восстание декабристов. М.-Л., 1926. Т. II. С. 199). Если госпожа Елисеева нашла данные, опровергающие принятые представления по тщательно рассмотренному следствием вопросу цареубийства, то и об этом открытии следовало сообщить.

 Утверждение об истинной причине отъезда декабриста Н.И. Тургенев за границу (1824 год) к мелким неточностям не отнесешь: «Мастер высокого посвящения. Человек, которого Александр I побоялся арестовать дома, просто написав ему: “Брат мой, покиньте Россию”». Согласно такой трактовке выходит, что влияние хромого Тургенева в масонском интернационале было столь велико, что масон несопоставимо более низкого ранга Александр Павлович посмел только смиренно просить «брата»-заговорщика уехать в Карлсбад «на воды» под предлогом длительного лечения. Но, видимо, властитель слабый одной шестой суши вскоре после этого получил депешу из лондонского обкома с приказом вновь допустить масона-карбонария Тургенева к рычагам управления страной в составе ZOG(Zionist Occupation Government) русских марионеток, которых за ниточки дергал жидомасон Ротшильд. В противном случае невозможно объяснить письмо от 29 марта 1825 года, адресованное министром финансов Е.Ф. Канкриным давно разоблаченному царскими чекистами заговорщику Тургеневу. В этом письме с «высочайшего соизволения» делалось предложение, от которого другой, не столь влиятельный как Николай Иванович, мастер масонского стула никогда не смог бы отказаться: «Предлагаю вам, с высочайшего соизволения, управление Департаментом Мануфактуры и внутренней торговли Министерства финансов, с тем, чтобы вы оставались и при Государственном Совете» (Тургенев Н.И. Россия и русские. М., 2001. С. 676). Думаю, что не только я, но и все историческое сообщество будет весьма признательно, если кандидат исторических наук укажет источник обнаруженной им сакраментальной фразы: «Брат мой, покиньте Россию», — переворачивающей нынешние представления об этикете, принятом в отношениях императора Александра Павловича со своими подданными.

 Все эти отнюдь не приятные мелочи используются автором для создания очерняющего фона коллективного портрета святых героев интеллигенции. Для решения этой выходящей за пределы науки задачи не было необходимости прибегать к упомянутым искажениям фактов. Найти в поведении декабристов примеры поступков, вступающих в противоречие с тогдашней дворянской и, тем более, с нашей сегодняшней моралью — не проблема. Но для этого надо работать с источниками, а не с конспирологической литературой. Обилие немотивированных «ляпов» свидетельствует о профессиональном уровне историка Елисеевой.

 Далее начинается большая ложь во имя великой правды. Для доказательства подспудной концепции: верховная власть – единственная созидательная сила русской истории, которой постоянно мешала прозападная интеллигенция, – автор переходит к опровержению устоявшихся представлений о социальных планах декабристов и социальной политике императора Николая I.

 Кандидат исторических наук Елисеева заявляет: «Что же до крепостного права, то, во-первых, не все декабристы хотели его отменять (П. И. Пестель, например, очень сомневался)». Этим утверждением делается заявка на открытие, перечеркивающее всю имеющуюся историографию. До сих пор исследователи характеризовали взгляды одного из ведущих теоретиков революционного дворянства, исходя из текста «Русской правды», в которой недвусмысленно написано: «освобождение Крестьян от Рабства». Причем это освобождение должно было соблюсти баланс интересов дворянских волков и крестьянских овечек: «Не должно лишить Дворян дохода ими от Поместий своих получаемых»; «Освобождение сие должно Крестьянам доставить лутчее положение противу теперешнего; а не мнимую свободу им даровать» (Восстание декабристов. М., 1958. Т. VII. С. 174). Может исследователь обнаружил источники, согласно которым Пестель отказался от одного из главных положений «Русской правды»? Тогда о таком важном для понимания идейной эволюции вождя южан открытии умалчивать просто преступно. Также не стоило утаивать имена других крепостнически настроенных декабристов. До сих пор считалось, что вопрос отмены крепостного права был одним из немногих, в котором заговорщики, сильно разнящиеся своими планами, сходились между собой.

 Пестелю-крепостнику противопоставляется аболиционист Николай Павлович:

«Ни один кабинет не сделал для прощания России с “вековечным злом” столько, сколько правительство Николая I. <…> 20 миллионов человек — бывших государственных крестьян, ставших свободными задолго до реформы 1861 года. Немало. Но о них нам почему-то не рассказывали». Не рассказывали, потому что государственные крестьяне изначально, т.е. со времен учредившего это сословие Петра I, рассматривались законом, как «свободные сельские обыватели» (Сельские обыватели // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Эфрона. См.: http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz_efron/92495/Сельские). Кроме того, «бывшими» государственными крестьянами они «задолго» до освобождения помещичьих крестьян в 1861 году именоваться не могли. Ведь закон «О поземельном устройстве государственных крестьян» был принят только в 1866 году. Можно предполагать, что под «освобождением» подразумеваются реформы управления государственными крестьянами 1837-1841 годов, осуществленные под руководством П.Д. Киселева. В популярной статье об этом следовало сказать. Круглое число «20 миллионов человек» также требует уточнения: по ревизии 1858 года насчитывалось примерно 9 миллионов 345 тысяч государственных крестьян «мужеского полу». Видимо, автор экстраполировал, исходя из того, что «на десять девчонок по статистике девять ребят». По поводу «освободительных» преобразований либерального сатрапа следовало бы упомянуть и о том, что мелочная опека, предусмотренная этими реформами, рассматривалась самими крестьянами в противоположном освобождению смысле.

 Доказав путем столь вольной интерпретации источников свой тезис о декабристах-крепостниках и Николае-освободителе, историк Елисеева переходит к разоблачению творцов лживого декабристского мифа.

 Злонамеренными были не только мятежники 14 декабря, но и мифотворцы Герцен и Огарев с напрочь «отбитым духовным обонянием». Вместо того, чтобы проникнуться всей душой «сакральным действом» самодержавия, они с другого берега фальшиво зазвонили в антицарь-«Колокол», представляя богоподобный лик государя «чудовищем» Медузы-Горгоны. Их советские последователи ради пропаганды ложного подвига декабристов также не останавливались перед передергиванием данных исторических источников. Один из таких фальсификаторов – Н.Я. Эйдельман: «Эйдельман привел якобы слова А. Х. Бенкендорфа, который, наблюдая за казнью, склонил голову к гриве лошади и прошептал: “Ни в одной другой стране…” На самом деле фраза принадлежала М. С. Воронцову: “Ни в одной другой стране дело пятью виселицами бы не ограничилось”. Видите, как легко предать цитате иной смысл, если оборвать ее в нужном месте?»

В защиту покойного историка надо отметить, что он приводит «якобы слова» Бенкендорфа со ссылкой на декабриста Нарышкина: «Сообщает столь необыкновенную подробность (неизвестно от кого узнанную), что кажется, это и есть правда» (Эйдельман Н. Я. Апостол Сергей. Повесть о Сергее Муравьеве-Апостоле. М., 1975. С. 378). Мы видим, что Эйдельману хочется, чтобы эта «подробность» была правдой. Тем не менее, как истинный профессионал, он делает оговорки по поводу достоверности источника: «неизвестно от кого узнанную», «кажется». И правильно, что «кажется». Так как слова М.М. Нарышкина племянник М.С. Лунина С.Ф. Уваров записал в 1859-1860 гг. Т.е. свидетельство позднее и через третьи руки (сам Нарышкин при повешении не присутствовал): «Тот, кто присутствовал при казни, пришел в слезах рассказать о ней заключенным. <…> Бенкендорф, видя, что принимаются снова вешать этих несчастных, которых случай, казалось, должен был освободить, воскликнул: “Во всякой другой стране...” и оборвал на полуслове» (Из дневника С.Ф. Уварова // Лунин М. С. Письма из Сибири. М., 1987. С. 295). Мы видим, что, вопреки обвинениям Ольги Елисеевой, Н.Я. Эйдельман дал прекрасный урок, согласно которому идеологические пристрастия не отменяют профессионального отношения к источникам.

Локальная шутка города 14 декабря: «Жители Петроградской стороны ходят по Большому и по Малому» - может быть использована для характеристики движения автора по тротуару Невского проспекта русской истории. Ряд мелких «ляпов» статьи никак не работает на авторскую концепцию, согласно которой декабристы были «мальчишами-плохишами», которых не строго, но справедливо наказал «мальчиш-кибальчиш» Николай Павлович. Обилие немотивированной лжи «по Малому» свидетельствует о способности историка Елисеевой быть экспертом истории декабристов. Ко второму ряду относится ложь «по Большому» во имя высоких идейных целей. На мой взгляд, концепцию: «Правительство – единственный европеец (евразиец?)», - можно было обосновать без столь чудовищных передергиваний. Но для этого надо быть профессионалом.

Тема совместимости политических взглядов и научного профессионализма сейчас активно обсуждается в историческом сообществе. Полагаю, что можно быть коммунистом, либералом, сторонником уваровской «триады» и т.д., но при этом корректно работать с источниками. Непрофессионализм не может находить оправдания в исповедании «правильной» идеологии. Особенно неуместно выглядит, на мой взгляд, ложь во самодержавное спасение на страницах журнала, призывающего следовать заповедям Нагорной проповеди. Замена мифа о святых рыцарях-декабристах, мифом о святом самодержце, изгнавшем революционных бесов во ад сибирских руд, если и ведет к храму, то только к оскверненному фарисеями. Невозможно приблизиться ко Христу, удаляясь от истины.

 

21