Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Эрлих С.Е. "И насколько противоестественен интернационализм"?

 

Рец. : Сергеев С.М. Русская нация, или Рассказ об истории ее отсутствия. М.: Центрполиграф, 2017. 575 с.

 

Книга Сергея Сергеева заслуженно вызвала много откликов. Это едва ли не первый труд, который рассматривает русскую историю не с точки зрения государства, но фокусируется на тех, кого пресловутый «аппарат» насилует уже более тысячи лет. Автор предупреждает, что «книга написана не в жанре академического исследования, а в жанре исторической публицистики», т.е. несмотря «на тщательное изучение достижений российской и зарубежной историографии», это, прежде всего руководство к действию. Чтобы идея нации могла овладеть русскими массами, Сергеев отказывается от пугающих их сносок, ограничиваясь краткой библиографией.

 

Автор не скрывает, что является русским националистом. Из двух видов национализма – этнического и гражданского – он выбирает национализм этнический. Сам Сергеев может с моим утверждением не согласиться. Пафос его книги, на первый взгляд, сводится к тому, что нация – это «пакет политических прав» (П.В. Святенков). Тем не менее, его подход не имеет ничего общего с пониманием гражданской нации, в которой граждане обладают равными правами вне зависимости от этничности. В «идеальном типе» гражданской нации этничность, подобно церкви, «отделена от государства», т.е. нерелевантна политической сфере и выступает интимной деталью биографии гражданина. Автор не отделяет этническое от политического. Он «подразумевает под словом “нация” <…> общность этнополитическую – народ, выступающий как политический субъект с юридически зафиксированными правами». Следовательно, нацией является этнос, члены которого обладают политическими правами. Такой подход отделяет Сергеева не только от сторонников безразличной к этничности гражданской нации, но и от тех русских националистов, которые не считают гражданские и политические права определяющим признаком нации и, более того, придерживаются мысли, что русскому этносу этот данайский дар гнилого Запада без надобности.

 

Культурные предпосылки гражданского и политического равноправия Сергеев усматривает в сочетании двух факторов. Первый – это христианство: «Безусловное равенство всех человеческих душ перед Богом, признание самоценности каждой человеческой личности, утверждаемое христианством, стало метафизической основой представления о естественности и неотъемлемости гражданских и политических прав для всех членов этноса». С этим утверждением невозможно согласиться. Идеи христианства в действительности стали «метафизической основой», но не «прав для всех членов этноса», а прав человека. В евангельских текстах понятие «человек» целенаправленно выводится за пределы этноса и социальных иерархий. Благодаря апостолу Павлу, христианство смогло преодолеть узкие рамки еврейской секты и стать мировой религией. Космополитизм христианства стал решительным разрывом с племенной одержимостью Ветхого завета. Ограничивать, подобно автору, любовь к ближнему «всеми членами этноса» означает переиначивать христианство на ветхозаветный лад. Не вызывает возражений второй, приводимый Сергеевым, «социально-юридический» фактор «нациестроительства». Это «феодализм с его четко прописанной системой взаимных обязательств вассалов и сеньоров, использующей наследие римского права». Проблема нашей истории заключается в том, «что из двух указанных выше предпосылок нациестроительства в России наличествовала только первая – духовная. <…> Что до второй, то социальная структура русского общества (особенно начиная с монгольского ига) была далека от европейского феодализма».

 

Автор подробно рассматривает вопрос, почему «особенно, начиная с монгольского ига», что-то пошло не так и «христианский, европейский по культуре своей народ стал главным материальным и человеческим ресурсом для антихристианской, по своей сути, “азиатской” государственности». Сергеев-исследователь отмечает, что за исключением краткого периода «ограниченного самодержавия» (1905-17), русские «поданные» Московского царства, Российской империи, СССР и нынешней РФ были и остаются по сей день бесправным «ресурсом» власти. Сергеев-публицист пишет, что с таким положением нельзя мириться, потому что «русские – народ христианско-европейской цивилизации, где личность – центр бытия». Русский человек оскорблен своим положением раба «азиатского» по природе государства. Поэтому необходимо «закрепить наши хаотические освободительные стремления на уровне работающих и воспроизводящихся социальных и политических институтов». В связи с этой практической задачей значительная часть книги посвящена поиску «точек бифуркации», в которых русская история могла выйти на дорогу созидания социальной структуры западного типа: «Русские – это европейский народ, имеющий право на европейский образ жизни». Наряду с обстоятельствами многовекового господства «азиатской» государственности и упущенными возможностями перехода к правовому обществу, «История русской нации» уделяет много внимания «субъективному фактору» - русским националистам XIX–XX веков.

 

Начало русской государственности не предвещало Азиопы. Власть князя в домонгольский период была ограничена советами горожан (вече) и дружины (боярская дума). Со временем на основе этих трех «ветвей» на Руси должно было сформироваться общество близкое к европейскому. Об этом свидетельствуют высокая доля грамотных горожан, значительная торговая прослойка, отсутствие крепостного права.

 

Монголы нанесли удар по вечу и боярской думе, разрушив города и вырезав знать. Князья, не встречая серьезного сопротивления со стороны городских и военных элит, установили неограниченное самодержавие по ордынским образцам. В ходе государственной централизации Иван III, Василий III, Иван IV уничтожили остатки древнерусских вольностей. Для этого использовались террор и массовые депортации горожан и бояр. Заимствованное, скорее всего у османов, поместное землевладение позволило создать зависимое от верховной власти военное сословие. Необходимость обеспечить помещиков рабочими руками привела к закрепощению крестьян. В результате возникло общество, где все равны в бесправии: «Сословия отличались не правами, а повинностями, между ними распределенными» (В.О. Ключевский). Начиная с Московского царства, верховный правитель и одновременно верховный собственник «ощущает себя не просто главным, а единственным политическим субъектом на Руси. Поэтому его сознательная и целенаправленная стратегия – недопущение появления других субъектов и борьба со всем, что могло бы в такие субъекты превратиться». Сергеев именует такое общественное устройство «принципом Москвы» и считает, что он «полноценно сохранился в социально-политическом строе Российской Федерации». Автор отвергает излюбленный аргумент «державников», что «осажденная крепость» Россия не могла бы выстоять без деспотического руководства мудрого самодержавия: «В XIV–XVI вв. вся Европа только и делала, что воевала, однако нигде не возникло ничего похожего на “русскую власть”, даже в Испании или Сербии, также боровшихся с опасными врагами с Востока».

 

Обусловленный «ордынской “мутацией” принцип Москвы» привел к неблагоприятным для русского народа последствиям. «Автосубъектное и надзаконное» (А.И. Фурсов) самодержавие не только низвело русских крестьян до положения рабов, оно обложило их более высокими податями, чем «инородцев». Начиная с присоединения Украины, возникает «Российская империя со всей своей спецификой – “империя наоборот”, где “метрополия” живет хуже “колоний”». Братские «малороссы» платили налогов в два-три раза меньше «старшего брата». «Великороссии, <…> веками существовавшей без прав и свобод, отводилась роль орудия и ресурса империи, а вовсе не ее “бенефициара”». В результате якобы «прозападных» петровских реформ «принцип Москвы» восторжествовал окончательно. Государство «лишилось русского доминирования, сделавшись наднациональной империей». В ситуации, «когда одна часть этноса в буквальном смысле слова торгует другой, они (эти части) никак не могут образовать единой нации». В советское время русские по-прежнему безжалостно эксплуатировались. Уровень потребления в РСФСР, согласно данным, приведенным в «Истории русской нации», был значительно ниже, чем в других «республиках-сестрах». И в нынешней РФ «многие национальные республики на 90 % дотируются Центром за счет русского большинства».

 

Русские также несли основные тяготы многочисленных завоевательных походов и оборонительных войн. Не только в царское время многие народы были освобождены от военной службы. В 1943 в ходе «коренного перелома» в Великой отечественной войне правительство было вынуждено отложить мобилизацию в автономиях Северного Кавказа и в республиках Закавказья и Средней Азии. Новобранцы из этих регионов массово дезертировали, командиры не могли положиться в бою на «нацменов» и отказывались принимать неславянское пополнение. В ситуации, когда Украина и Белоруссия были оккупированы, русские, считает автор, едва ли не в одиночку противостояли на поле боя германским нацистам и их союзникам.

 

Сергеев ставит важный вопрос: Для чего русские властители расширяли свои владения? Сибирь, по его мнению, была едва ли не единственным экономически выгодным приобретением. Торговля сибирскими мехами стала одной из важных экспортных статей Московского царства. Содержание почти всех других завоеванных территорий, утверждает автор, приносило убытки. Крепостные русские крестьяне не имели возможности осваивать новые земли и задыхались от малоземелья под гнетом помещиков. Расширение империи мотивировалось соображениями политического престижа и оборачивалось дополнительным бременем для русских людей: «Военная машина империи, питавшаяся русскими кровью и деньгами, обслуживала теперь главным образом личные амбиции ее правителей, очень хотевших стать “царями горы” в одновременно презираемой и вожделенной Европе». Нынешняя власть следует древней традиции. Вместо проведения «структурных реформ», она «наращивает внешнеполитическую активность, претендуя на роль геополитического игрока мирового уровня». Поставленная проблема чрезвычайно важна и требует дополнительных исследований, в том числе сравнительных. Сводная картина затрат и доходов, получаемых от содержания колониальных империй Нового времени, позволит понять насколько уникальной была политика русских колонизаторов.

 

«Рессентимент» по поводу антирусской колониальной политики русских правителей порой приводит автора к неприемлемым с точки зрения современных ценностей заявлениям. «Эталонный образец национальной внешней политики», по его мнению, представляет завоевание Казанского ханства (1552): «Никакой татарской автономии вроде польской – власть принадлежит московскому воеводе, у татар сохраняется только низовое самоуправление. Никаких привилегий местной знати типа прибалтийских – верхушка казанской аристократии вообще физически уничтожается (курсив мой – С.Э.)»; «Сама Казань – не в пример Риге или Варшаве – стала русским городом. Татары составляли меньшинство ее жителей и обитали в особой Татарской слободке (150 дворов), им даже запрещался вход в Казанский кремль». Выходит, что в согласии с этим «эталоном» русские власти должны были по примеру Ивана Грозного «физически уничтожать» местные верхушки в Риге и Варшаве? Уверен, Сергеев не согласится, что методы XVI века можно перенести в наши дни. Но почему он считает их «эталонным образцом» для XVIII и XIX веков? Потому что так в то время действовали европейские колонизаторы? «Господа, вы звери!» Автору публицистической книги не стоит забывать, что «историческая аналогия – это политическая технология» (А. Чернов) и следует воздержаться от снабжения читателей подобными «эталонными образцами».

 

Этническая одержимость Сергеева воплотилась в концепции народов-«мамелюков», «этнокорпорации» которых служили не России, но ее антирусским правителям. В конце Московского царства появляются украинцы – выпускники «прозападной» Киево-Могилянской академии и захватывают «руководство Русской церкви». В Российской империи русским вредят прибалтийские немцы. В СССР – евреи, вырвавшиеся из черты оседлости. Антирусские происки украинских архиереев частично искупает то, что они «были проводниками первой европеизации России», и «привнесли в московскую культуру» столь дорогую автору «идею народа/нации». И немцы вместе с большим вредом принесли некоторую пользу, поскольку их привлечение в Россию «сыграло важную и нужную роль в процессе модернизации страны». Кроме того, некоторые «мамелюки» из Прибалтийских губерний «выламывались из немецкой корпорации и пытались ассимилироваться в русских», в качестве русских патриотов они играли важную роль в частности в движении «первых русских националистов» - декабристов.

 

Для «этнокорпорации» евреев Сергеев не находит никаких оправданий. Они вредили и до революции, еще не став «мамелюками», когда «претендовали на доминирование в тогдашнем российском бизнес-сообществе» и «уже делали нешуточные заявки на аналогичное доминирование в культурной жизни». Евреи столь обнаглели, что «прокатившаяся в начале 1880-х погромная волна в черте оседлости вызвала если не оправдание, то понимание как “борьба с эксплуататорами”». Антирусское правительство не торопилось обуздать выскочек из черты оседлости. Только в 1880-х годах «впечатляющий рост еврейского влияния в хозяйственной и образовательных сферах наконец напугал самодержавие своей неподконтрольностью». Была принята процентная норма для евреев в средних и высших учебных заведениях и другие ограничительные меры. «Но все это не решало проблему по существу, а только вызывало раздражение среди еврейской молодежи и толкало ее в революцию».

 

Евреи внесли большой вклад в победу большевиков и заняли ведущие позиции в аппарате новой власти, в том числе в секретной полиции: «Евреи стали очередной привилегированной нерусской этнокорпорацией, с помощью которой надзаконная верховная власть проводит в России свою заведомо непопулярную политику. Но, конечно, степень их политического и социокультурного влияния оказалась куда выше, чем у тех же немцев или украинских монахов». Т.е., евреи – главные мамелюки русской истории. «Все это не могло не вызывать недовольства русского большинства». Даже антирусская власть Сталина была вынуждена внять гласу народа: «В конце 1930-х количество евреев во власти стало снижаться». Тем не менее, «во время войны евреев берегли», около 2 млн. представителей «этнокорпорации» были отправлены в тыл и тем самым спасены «компартией от геноцида». Трудно понять из контекста, одобряет ли Сергеев решение компартии беречь евреев от истребления нацистами. А вот как им описывается «борьба с низкопоклонством перед Западом»: «Обеспокоенный проамериканской ориентацией Израиля Сталин устроил бескровную, но весьма внушительную “этническую чистку” аппарата, в результате которой представительство евреев в советской номенклатуре с 1945 г. сократилось к началу 1952 г. более чем на 60 %. За “националистическую деятельность” в 1948–1953 гг. было репрессировано около 1 тыс. евреев, в том числе расстреляно около ста». «Бескровная чистка», в результате которой было «расстреляно около ста» «безродных космополитов», - это, как говорится, пять! Автор осуждает евреев-мамелюков за то, что они были опорой советской власти в процессе ее становления. В то же время он не одобряет того, что с середины 1960-х они стали «основой антисоветской оппозиции», а в годы перестройки - «проводниками модернизации, на сей раз капиталистической». Евреи, у Сергеева, всегда, как в анекдоте, виноваты: при советской власти - в том, что еврейка стреляла в Ленина, сейчас - в том, что не убила. Для автора «несомненно <…>, что в еврейских либеральных кругах процветали русофобские настроения». В таком случае Л.Я. Гинзбург, Г.С. Померанц, Ю.М. Лотман и многие другие либо не были евреями, либо входили в состав «номенклатуры». Вклад евреев «в сфере науки, культуры, образования» сводится, по мнению Сергеева, к «потомственно-кланово сложившемуся влиянию», т.е. вредительству чистой воды. Это утверждение, столь пристрастно, что нет смысла напоминать о достижениях евреев во славу русской науки и культуры. Во введении к книге автор торжественно заявляет: «Надеюсь, мои мировоззренческие предпочтения не сказались на качестве предлагаемого исторического анализа, во всяком случае, из-за них я нигде сознательно не искажал фактической стороны дела». Я хочу обратить его внимание, что этнически обусловленные «мировоззренческие предпочтения» в данном случае «сказались» на качестве анализа и привели к неосознанному искажению фактов.

 

Сергеев внимательно отслеживает те развилки русской истории, где страна могла свернуть с ордынской колеи на европейские рельсы. Тверь – была ложной альтернативой. В случае ее победы, а также Рязани либо Нижнего Новгорода восторжествовало бы другое издание Золотой орды. Сергеев не видит оснований считать «европейской» и выдвинутую А.А. Зиминым альтернативу галицких князей – сына и внука Дмитрия Донского – Юрия и Дмитрия Шемяки. Новгород и Псков объективно не могли стать объединителями русских земель.

 

Могла бы победить Западная Русь в лице Великого княжества Литовского, в городах которого уже действовало магдебургское право. В начале XV века Литва поставила Москву в полную зависимость. Но после смерти Витовта в его владениях начались распри. Москва перешла в наступление на «нашу – как писал православный литовско-русский магнат Иван Вишневецкий – Русь». Западнорусские князья и горожане не стремились под руку московских правителей, так как имели гораздо больше прав в составе Литвы и Речи Посполитой. Положение русских там стало ухудшаться после 1596, когда была заключена Брестская уния, которая «поставила точку в возможностях Литвы стать собирательницей русских земель».

 

Следующая альтернатива - реформы Избранной рады, проводимые «под негласным руководством» Алексея Федоровича Адашева и при поддержке Сильвестра. Согласно Судебнику 1550 года власть монарха ограничивалась Боярской думой. Начали созываться Земские соборы. Автор подчеркивает, что ограничение самодержавия в период Избранной рады «нимало не подорвало боеспособность московского войска, напротив, это время его блестящих успехов – взятия Казани и Астрахани, удачных операций против Крыма, первых побед в Ливонской войне». Попытка построения правового общества сорвалась по причине «психической неуравновешенности Ивана IV».

 

Очередная точка бифуркации пришлась на царствие Бориса Годунова, принявшего ряд мер, которые «предваряют практику социального государства». Но Смута не дала реализоваться этой возможности. В то же время Смута за неполное десятилетие «явила такую концентрацию альтернатив, какой не было за несколько предшествующих столетий. Что, если бы не разразился страшный голод 1601–1602 гг., а Борис Годунов не скончался скоропостижно и сумел бы утвердить свою династию? Что, если бы первый Лжедмитрий удержался на троне? Что, если бы Болотников вошел в Москву? Что, если бы второй Лжедмитрий одолел Василия Шуйского? Что, если бы Скопин-Шуйский прожил долее и стал наследником дяди или сверг его, вняв призыву Прокопия Ляпунова? Что, если бы Сигизмунд III согласился на воцарение королевича Владислава, а не захотел приватизировать московский трон? Что, если бы у поляков отбило Москву Первое ополчение? Что, если бы на Соборе 1613 г. русским царем избрали шведского принца Карла Филиппа (чьим лоббистом был сам Пожарский)?» Сергеев поддерживает версию, что в 1613 при своем избрании Земским собором на царство Михаил Федорович подписал «ограничительную запись». Однако, и на этот раз самодержавие смогло выйти из под контроля общественности.

 

В Петербургский период близки к успеху были «верховники». Они вынудили Анну Иоанновну подписать «Кондиции», ограничивающие императорскую власть, которые, впрочем, императрица вскоре «надорвала». Но все же в 1730 Россия несколько дней была ограниченной монархией. В 1762 Н.И. Панин «предложил одновременно учредить Императорский совет из 6–8 сановников, без согласования с которым императрица не могла принять ни одного закона, и усилить значение Сената, которому давалось право представлять возражения на “высочайшие указы”. Екатерина, чье положение на троне было тогда еще очень шатким, несколько месяцев раздумывала над этим демаршем и даже подписала составленный Паниным соответствующий манифест, но позже, поняв, что реальной общественной силы за его автором нет, оторвала от документа свою подпись». Автор упоминает и о гипотетических планах лидеров переворота 1801 «установить конституционное правление», а также о конституционных проектах М.М. Сперанского (1809) и Н.Н. Новосильцева (1820), созданных по заданию Александра I, о Конституции М.Т. Лорис-Мелихова (1881), и проекте Земского собора (1882) Н.П. Игнатьева.

 

Остальные попытки «нациестроительства» исходили в XIX веке от дворянской, а в начале XX века от интеллигентской, если так можно выразиться в условиях самодержавия, «оппозиции». Сергеев, убедительно доказывает, что многие видные деятели поздней империи были подвержены влиянию идей европейского национализма. Националистами XIX века были декабристы, славянофилы, западники и «общинный социалист» А.И. Герцен. Наряду с националистической дворянской «фрондой» существовали и «бюрократические националисты» (А.Э. Котов). К ним относились К.П. Победоносцев и М.Н. Катков. В начале XX века националистических взглядов придерживались правый либерал П.Б. Струве и левый либерал П.Н. Милюков. И среди марксистов, как показали события Первой мировой войны, были сильны «буржуазные» патриотические настроения. В доказательство последнего тезиса автор, в частности, приводит антисемитские высказывания мужа Розалии Марковны Боград – одного из основателей русской социал-демократии Г.В. Плеханова. А вот Ф.М. Достоевский, несмотря на многочисленные этнические фобии, не был истинным националистом, поскольку постоянно впадал во «всечеловеческую» ересь. Он по антинациональной имперской традиции приписывал русскому народу всемирную миссию, ради которой русские должны пожертвовать собой. Эта часть книги является действительно исследовательской и представляет новый хорошо аргументированный взгляд на идейную жизнь последнего века Российской империи.

 

Запоздалый Манифест 17 октября 1905 года, при всей ограниченности, положил начало созиданию «русской политической нации». В стране не только возникли политические партии, но и произошли значительные изменения в социальной и экономической жизни. Промышленность развивалась высокими темпами. Столыпинские реформы открыли простор для предприимчивых крестьян. Программа переселения позволила уменьшить остроту земельного вопроса в Европейской России. Возникло массовое кооперативное движение, размах которого не имел в то время аналогов в других странах. Разрабатывалась программа всеобщего начального образования. Первая мировая война нанесла тяжелый удар по русскому обществу. Февральская революция, вроде бы открыла путь к устранению препятствий буржуазного развития, но «пришедшая к власти на гребне революционной волны русская интеллигенция оказалась совершенно не готова к руководству страной».

 

Победа большевиков в очередной раз вернула Россию на ордынский путь самовластия. В советское время Сергеев почти не находит зародышей русского нациестроительства. Предвоенная «национал-большевистская» риторика и послевоенная «борьба с низкопоклонством перед Западом» были циничными инструментами эксплуатации русского этнического ресурса. Политика «коренизации», которую Сталин только затормозил, но не прекратил, привела к «окончательному закреплению власти местных элит в союзных республиках» и, в итоге, к развалу СССР. Единственное исключение, из антирусского тренда советской истории, по недостаточно, на мой взгляд, обоснованному мнению автора, составляют жертвы «ленинградского дела» (1949-1950): «Так был в зародыше уничтожен потенциальный политический субъект не декоративной только, а реальной, структурной “русификации” режима». Сергеев критически относится к деятельности так называемой «русской партии», действовавшей на основе структур Всероссийского общества охраны памятников и культуры: «Главным врагом для РП стало не антирусское коммунистическое государство, которое она наивно надеялась перевоспитать, а еврейская либеральная интеллигенция». Компрометирующий союз «антидемократического национализма» писателей-деревенщиков с властью привел в 1991 к победе «антинационального либерализма» технической интеллигенции. Она перехватила «ту часть националистической программы, которая была близка и понятна массовому сознанию, – требование равноправия России, – успешно применили это поистине ядерное оружие, собравшее в себе гигантский заряд гнева и обид миллионов русских за несколько столетий, против союзного Центра, в борьбе с которым родилось новое суверенное государство – Российская Федерация».

 

«Новое суверенное государство» не оправдало надежд. В современной РФ так и не возникло общество европейского типа. «Политическая жизнь имитируется». Более 70% населения находятся в финансовой зависимости от государства. Поэтому нельзя говорить о возникновении базового для современных демократий «среднего класса». В этническом отношении РФ строится по «советским лекалам» и является уменьшенной копией СССР: «Национальные автономии управляются на основе своих конституций и, следовательно, в качестве субъектов федерации обладают гораздо более весомыми правами, чем бесконституционные русские регионы». Автор констатирует, что «русская история, раз за разом, возвращается на круги своя, демонстрируя поразительную устойчивость социально-политических основ Российского государства, среди коих существование русской нации как суверенной политической общности как будто не предусмотрено». Он считает, что нельзя мириться с «гнусной российской действительностью». Будущее в европейской традиции не предопределено. Ордынское наследие можно и нужно преодолеть. Книга заканчивается риторическим вопросом, ответ на который «принадлежит будущему»: «Способны ли русские преодолеть почти шестисотлетнюю “силу сложившихся вещей”, или, следуя ей, они станут удобрением для процветания других народов?»

 

«История русской нации» оставляет двойственное впечатление. Автор привел много фактов, неожиданных для тех, кто не является специалистом в том или ином периоде русской истории. Связал их общей интерпретацией и обнаружил интересные феномены, среди которых: Повышенная, в сравнении с другими российскими «подданными», экономическая и военная эксплуатация русских различными «аватарами» государства российского; «Внеэкономический» характер внешнеполитической экспансии, не мотивированной интересами русского общества и истощающий его жизненные силы; Влияние европейского национализма на весь идейный спектр русской мысли XIX - начала XX века, - все эти далеко неочевидные проблемы, если не во всех случаях убедительно исследованы, то, что очень важно, внятно сформулированы. Их дальнейшее изучение открывает новые историографические перспективы.

 

Однако «констатирующая» часть книги не является для Сергеева самоценной. Это лишь «исторический источник» для «перформативного речевого акта», суть которого состоит в призыве трансформировать русский этнос в русскую нацию с европейскими гражданскими и политическими правами. Для решения этой задачи неизбежно потребуется «сепарировать» этнических русских от других народов РФ. Автор не указывает, каким образом это можно сделать.

 

Не сомневаюсь, что депортация «инородцев» за пределы нынешней территории РФ и тем более их истребление не входят в планы сторонника русской политической нации. Вряд ли он, также, полагает возможным отделить автономии от РФ. Во многих из них этнические русские составляют либо большинство, либо значительное меньшинство. Что делать с этими русскими? Переселить в русские области? Обменять на «нацменов», проживающих за пределами «своих» автономий? Аннексировать часть территорий этнических «субъектов федерации» для проживания там местных русских? Любое из этих решений и, тем более, ликвидация автономий, чревато гражданской войной. В большинстве из них сформировались местные элиты, которые добровольно не откажутся от дивидендов «национальной государственности». Есть еще путь культурной ассимиляции. Опыт Российской империи показывает, что ее насильственные формы только укрепляют местный национализм. Остается добровольная ассимиляция. Но она возможна только в тех случаях, когда меньшинства убеждены, что приобщение к культуре этнического большинства открывает перед ними новые возможности. Трудно представить, что сегодняшняя Россия является «аттрактором» для представителей этнических элит «автономий», многие из которых во все большей степени переориентируются на «единоверцев» из Турции и монархий Персидского залива.

 

«Приманкой» для массового перехода нерусских граждан РФ в русскую идентичность должно стать эффективное социальное государство с реальными гражданскими и политическими правами. Но если начинать его строительство с разделения граждан на «чистых» и «нечистых», то трудно представить, что этот проект будет успешным. Ведь главным препятствием созидания социального государства является старый «новый класс» русской и нерусской номенклатуры, из советских «чекистов», партийных и комсомольских работников, которые вначале перекрасились в «демократов», а потом – в «державников». Эти держиморды стремятся перевести «вертикальное» социальное противостояние в этническую плоскость. «Этнизация» насущных общественных проблем позволяет эксплуататорам различного этнического происхождения поддерживать статус кво. Они заинтересованы в публицистах, доказывающих, подобно Сергееву, «насколько национальное чувство естественно и насколько противоестественен интернационализм». Интернационал паразитирующей верхушки может быть побежден только интернационалом граждан. Но если мы объединимся и победим, то есть ли смысл после этого размежеваться?

 

 

 

550