Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Эрлих С.Е. Глобальная память информационного общества: этика, идентичность, нарратив

Эрлих С.Е. Глобальная память информационного общества: этика, идентичность, нарратив // Историческая Экспертиза. № 3. 2016. С. 11-32

 

Понятие «глобальная память» применяется к феноменам, выходящим за рамки «частных» форм коллективной памяти, прежде всего памяти национальной. Ян Ассман считает, что глобальная память зарождается в ходе взаимодействия первых цивилизаций Востока (Assmann 2010a). Но термин, обозначающий это явление, появился недавно. Изначально он использовался для обозначения одного из элементов архитектуры компьютера. Самое раннее из обнаруженных упоминаний компьютерной глобальной памяти относится к 1977 г. (Belzer, Holzman, Kent 1977: 319). Гуманитарная наука заимствовала этот термин два десятилетия спустя. Первое мимолетное упоминание относится к 1996 (Gourgouris 1996: 10). По данным сервиса Google books, с начала XXI в. использование термина «глобальная память» в исследованиях памяти идет по нарастающей: 2001–2005: упоминается в трех книгах, 2006–2010: 11, 2011–2015: 25. В 2010 «глобальная память» впервые появляется в заголовке статьи (Assmann 2010b). В 2016 — книги (Gensburger 2016).

Исследования глобальной памяти только начинаются. Теория, терминология и методология не разработаны. Поскольку это явление в большей мере принадлежит будущему, чем прошлому, то исследование неминуемо сопряжено с конструированием. Наша деятельность приобретает прикладное значение. Теория становится инструментом практики. Память — это одна из редких областей, где труд историка способен обрести общественное звучание без потери достоинства на потребу власть и деньги имущим. Наша корпорация получает шанс выйти из гетто, которое почему-то именуется башней из слоновой кости, и встать в ряд с другими гуманитарными дисциплинами, оказывающими экспертное воздействие на общество. Ощущение, что твое многолетнее погружение в пыль веков больше не является аналогом безобидных хобби вроде собирания марок или спичечных коробков, а помогает приблизить мир к достойному будущему, окрыляет. Видимо, в этом и состоит счастье профессиональной реализации.

В данной работе предпринята попытка представить будущие состояния коллективной памяти как результат исторического развития ее древних и современных форм. Мой «историко-футуристический» подход — лишь одна из многих возможностей понимания этого феномена. Для выработки согласованного образа будущего его основные «опции» должны быть сформулированы и подвергнуты обсуждению. Если статья вызовет дискуссию, буду считать свою задачу выполненной.

 

История памяти. Три нарратива коллективной идентичности

 

В истории сменяются три преобладающих вида деятельности: присвоение продуктов природы (охота, рыболовство, собирательство), аграрное и промышленное производство, производство информации. Переход к каждому новому этапу сопровождается расширением образа «мы», т. е. образованием новой формы идентичности. Современники осознают свою общность через общее прошлое. Память — фундамент идентичности.

Определяющая роль прошлого в структуре идентичности делает историков главными экспертами по исследованию и конструированию ушедших, действующих и возникающих форм коллективной памяти. Многие коллеги уловили дух времени информационной революции. Память становится ведущим направлением исследований.

Их результаты опровергают расхожую точку зрения, согласно которой применение концепта «память» сводится к дилетантизму и манипуляции. За курьезными представлениями неисториков об истории кроется борьба моральных норм отмирающей, господствующей и нарождающейся форм идентичности. Нарратив памяти — это этическая доктрина. Этика, идентичность, нарратив — базовые понятия коллективной памяти.

Память — явление историческое. Каждое из трех сменяющихся обществ — присваивающее, производящее, информационное — характеризуется господствующим нарративом, который задает этические нормы для своих «мы». Присваивающему обществу присуща волшебная сказка. Производящему — героический миф. О нарративе памяти информационного общества мы можем рассуждать только предположительно, основываясь на опыте предшествующих эпох.

Волшебная сказка формулирует этические стратегии первых людей, основными занятиями которых были охота, рыболовство и собирательство. Герой вступает в смертный бой с противником, чтобы завоевать добычу и вернуться домой. Готовность к самопожертвованию и стремление принести в жертву противника выступают средствами достижения цели — возвращения с добычей. Вальтер Буркерт заметил, что порядок ходов этого «квеста» — самопожертвование, жертвоприношение, добыча — совпадает с поведением крысы, выбирающейся из норы на поиски пищи (Burkert 1996: 58–63). Волшебная сказка является переводом биологической программы мелкого хищника на язык культуры. На основе «крысиной» этики может возникнуть только компактное «мы» родственников и свойственников. Посредством этой архаичной программы поведения строится идентичность не только «ячейки общества», но и многих антиобщественных формирований. Не случайно мафия значит «семья». Эгоистичная идентичность малой группы определяет малую — не далее родоначальника — глубину памяти. Сегодня она обычно составляет три поколения. Поскольку добычи много не бывает, отношения между близкородственными коллективами древности носили характер перманентной войны всех против всех. Первые орудия труда одновременно использовались как оружие. Древнее человечество не раз стояло на грани самоуничтожения. Современные бандитские войны также ведутся согласно этике волшебной сказки.

Спасением из рая «первобытного коммунизма» стало появление государства, запретившего негосударственное насилие. Для создания многолюдных интеграций, в рамках которых становится возможным сельскохозяйственное и, позже, промышленное производство, понадобилось создать новый нарратив памяти — героический миф. Это модификация волшебной сказки, у которой отсечен эгоистичный мотив возвращения с добычей. Этическая революция героического мифа состояла в том, что самопожертвование осталось средством, а жертвоприношение врага превратилось в цель. Жажда добычи объявлена недостойной воина. Герой сражается за «отечество», что на древнерусском юридическом языке означало собственность царя-батюшки. Вопреки известной, отнюдь не волшебной, сказке мужику достаются «вершки» патриотических чувств. «Корешки» добычи уходят генералу Топтыгину. Эта манипуляция верхов сознанием низов позволила расширить рамки «мы» и канализировать насилие на борьбу с внешними и внутренними врагами правителя, а в модерную эпоху — народа.

Временное измерение государственных форм памяти превосходит глубину памяти семейной. Родоначальник заменяется основателем государственности. Под влиянием демократических веяний Нового времени на смену персоне основателя приходит коллективный предок — «праэтнос». Конструкторы героической державной памяти стремятся удревнить этнические истоки. Советский академик-археолог Борис Рыбаков не только усматривал начала славян в скифах-пахарях, но и со страниц школьного учебника внушал эту не подкрепленную источниками версию. На фоне дилетантских концепций о «праславянах» — этрусках, атлантах, ариях, гипербореях и т. д., фантазия Рыбакова выглядит образцом академизма. В одержимости меряться древностью возникают нетривиальные решения. Академик-математик Анатолий Фоменко доказал русский приоритет в созидании древнейшей цивилизации, отменив всю историю Древнего мира. Шумера, Египта, Греции, Рима и т. д. не было. Была только Древняя Русь. Данные раскопок и письменных источников — результат фальсификаций монахов, агентов средневековых геополитических противников. Подобные построения не являются русской спецификой. Таков безразличный к тому, «как оно было на самом деле», тип мышления носителей памяти и идентичности, основанных на героическом мифе.

Если продолжить сокращать формулу волшебной сказки и удалить из героического мифа мотив жертвоприношения врага, то останется самопожертвование. В европейской культуре влиятельны два текста, основанных на принесении себя в жертву — истории Прометея и Христа. Своими подвигами они спасают, соответственно, не греков и не евреев, а всех людей. Оплаченная дорогой ценой заявка на образ мира, в котором теряет смысл деление на эллина и иудея, была преждевременной. Она уже третье тысячелетие вдохновляет конструкторов будущего. Не важно, что многие из них подзабыли имена провозвестников идеи единого человечества. Авторство — второстепенный атрибут производства информации.

Миф самопожертвования не тождествен готовности жертвовать жизнью. За сходными действиями часто стоят противоположные цели. Бандит, идущий под пули, пытается захватить добычу, т. е. следует этике волшебной сказки. Солдат, поднимающийся в атаку, и террорист, взрывающий себя в толпе, стремятся осуществить жертвоприношение врага, т. е. действуют по лекалам героического мифа. Миф самопожертвования исключает мотивы добычи и жертвоприношения врага. Его мотив — любовь, цель — благо других, ставших своими. Поэтому смерть — предельная, но не единственная форма самопожертвования. В обыденной жизни достаточно мирных проявлений альтруизма — пожертвовать другим свое внимание, труд, время, деньги и т. д.

Последовательное сокращение числа звеньев в этических нарративах позволяет расположить их по вертикали наподобие так называемой пирамиды Маслоу. Между двумя построениями существует не только формальное, но и смысловое сходство. Этическая цепочка волшебной сказки: самопожертвование, жертвоприношение, добыча — направлена на удовлетворение материальных потребностей. Героический миф: самопожертвование, жертвоприношение — может быть соотнесен с потребностью в безопасности. Миф самопожертвования сходен с венчающей пирамиду Маслоу потребностью в самореализации.

Три этических нарратива издавна сосуществуют, господствуя по очереди. В догосударственном мире присваивающего хозяйства доминировала эгоистическая этика волшебной сказки. В государственную эпоху производящего хозяйства преобладает этика героического мифа. Она сочетает альтруизм — готовность жертвовать собой (вначале ради государя, в модерную эпоху ради народа), с групповым эгоизмом «своего» государства. Эта двойственность заметна в поведении современных демократий. От стран с менее развитым народоправством их отличает сравнительно гуманное отношение к согражданам. Во внешней политике демократии ведут себя столь же цинично, в полном соответствии с правом сильного, как и «гибридные» и откровенно авторитарные режимы. Альтруистическая этика мифа самопожертвования считает «своими» всё человечество. Поэтому она носит постгосударственный характер. Сможет ли миф самопожертвования стать нарративом памяти и основой идентичности возникающего на наших глазах информационного общества?

 

Глобальная природа информационного общества

 

Переход к информационному обществу является самой радикальной трансформацией в истории. В результате неолитической и промышленной революций возрастала производительность труда. Революционные переходы количества в качество позволяли освободить от добывания хлеба насущного лишь немногих. Подавляющее большинство было вынуждено тратить основную часть времени на производство материальных благ в качестве либо биологического двигателя ручных орудий, либо периферийной нервной системы машины. Современное развитие техники позволяет доверить трудовую рутину автоматическим устройствам и освободить людей для творчества.

Горний мир творцов не будет походить на мир дольний тружеников и их эксплуататоров. Исчезнут объективные предпосылки одержимости материальным потреблением. Время, освободившееся от делания денег, то самое «свободное время», будет значительно превосходить время несвободное, затрачиваемое на добычу пропитания. У производства информации есть особенность, переворачивающая нынешний общественный баланс материальных и духовных потребностей. Между материальным и духовным производством существует принципиальное различие, которое гениально сформулировано в следующем афоризме: «Если у вас и у меня есть по одному яблоку, и мы с вами ими обменяемся, то у каждого из нас останется по одному яблоку. Если у вас и у меня есть по одной идее, и мы с вами ими обменяемся, то у каждого из нас станет по две идеи»[2]. Идеи, в отличие от материальных продуктов, неотчуждаемы. По своей природе они не могут быть собственностью либо одного лица, либо сколь угодно многочисленной группы. Идеи должны стать достоянием человечества, т. е. «глобальной собственностью», отменяющей традиционный институт собственности.

Пока это не так. Вчерашние формы общественной жизни с их приматом материального интереса продолжают прогибать под себя изменчивый мир духовных ценностей. Глобальное информационное общество встречает сопротивление со стороны так называемого глобального капитализма, который является безнадежной попыткой приспособить отношения индустриального мира к новым реалиям.

Молодое вино прорывает ветхие мехи. Архаичный копирайт всё чаще отвергается производителями идей. Ученые сумели наладить эффективный обмен публикациями без посредничества рынка[3]. Это первый шаг к становлению информационного общества, глобальной цивилизации, которая не может быть западной или восточной, христианской или исламской, китайской или русской. Всеобщая (глобальная) природа идей сформирует по своему образу и подобию весь комплекс отношений между людьми. Прежде всего, информационная революция через созидание глобального «мы», которому не противостоят человеческие «другие», произведет гегелевское «снятие» частных по своей природе феноменов цивилизации, государства и собственности.

Экспансия глобального «мы» протекает не только в пространстве, но и во времени. Можно спорить, кого новая идентичность изберет коллективным Адамом — кроманьонцев или, скажем, австралопитеков? По этому поводу можно иронизировать, что глобальная память — это ремейк федоровского воскрешения отцов. Но мне — не хочется.

Мы видим, что идентичность: «Несть Иудей, ни Еллин: несть раб, ни свободь: несть мужеский пол, ни женский», — порождаемая мифом самопожертвования, совпадает с глобальным «мы» информационного общества. Можно указать и на сходные этические установки. «Нерелевантность» конкуренции за материальный ресурс в мире, заменяющем труд на творчество, создает предпосылки для искоренения ненависти и привития любви к ближнему. Сближения идентичности и этики формирующейся на наших глазах эпохи с альтруистическим нарративом самопожертвования дают основания предположить, что истории Прометея и Христа могут стать архетипом глобальной памяти.

Это утверждение шокирует наивностью. Разве можно всерьез говорить об альтруистических отношениях между людьми, когда нарастают социальное напряжение, ксенофобия, религиозный фанатизм, терроризм, обостряются экологические и демографические проблемы? Постараюсь показать, что самопожертвование как этическая основа глобального общества — не маниловщина, а реалистичный проект. Для этого стоит рассмотреть взаимодействие трех названных нарративов памяти и идентичности.

 

Подполье волшебной сказки

 

Государство загоняет в подполье крысиную этику волшебной сказки: «Стали жить-поживать, да добра наживать». Государственные мужи сознают разрушительный характер эгоистичной идентичности, присущей семье, роду, клану. Как только клановое мышление (непотизм, кумовство и т. д.) начинает преобладать среди чиновников, государство приходит в упадок.

С появлением примитивных форм государственности официальная память занималась исключительно героическими царями, геройством верных царских слуг и (преимущественно с эпохи модерна) подвигами народных героев. Пропаганда героического мифа мало затрагивала общественные низы, продолжавшие следовать сказочным заветам. Даже после устранения массовой неграмотности этика жертвы на алтарь государственной победы была усвоена далеко не всеми. Борис Слуцкий, пошедший добровольцем на фронт, писал, что крестьяне в солдатских шинелях думали исключительно «про избы, про жен, про лошат» (Слуцкий 2013). Они были далеки от патриотических чувств, вдохновлявших интеллигенцию. Помыслы народных масс связаны не с победой, а с выживанием и с добычей.

Безмолвствующему большинству государство слова не давало. Это позволяло власти и ее оппонентам «вчитывать» в народную немоту свои излюбленные смыслы. Поклонение народу — субъекту национального государства и носителю высшей истины стало религией эпохи модерна. Любое критическое замечание в адрес нового божества расценивается как кощунство.

Бойня двух мировых войн дискредитировала государственно-политический дискурс традиционной историографии. История начала рассматриваться с точки зрения низов и меньшинств. Возник жанр так называемой «устной истории». С непривычки великий немой вещал навязанным государством языком героического мифа. Пафос другого добровольца Великой Отечественной войны, писателя Виктора Астафьева был направлен против манипуляций коллективной памятью: «Те, кто врет о войне прошлой, приближают войну будущую. Ничего грязнее, жестче, кровавее, натуралистичнее прошедшей войны на свете не было. Надо не героическую войну показывать, а пугать, ведь война отвратительна» (цит. по: Швецова 2010: 395). Главное правило «устного» историка войны состоит в том, чтобы сбить ветерана с воспроизведения заезженной пластинки официоза. Если это удается, то обнаруживается так называемая «окопная правда» с ее главным мотивом — выживанием. Эта противоположность героическому мифу основана на волшебной сказке. В данном случае выживание тождественно добыче. Исследователь памяти резюмирует: «Выживание — главная <…> ценность для рассказчиков» устной истории (Прусс 2005: 213, 214, 216).

 

Уже говорилось, что волшебная сказка — это перевод биологической программы мелкого хищника. Но животные предки человека питались преимущественно растительной пищей. Тот же Вальтер Буркерт описал наследственную программу травоядных, следы которой отложились в нарративе, столь же древнем как волшебная сказка: Антилопы мирно пасутся в африканской саванне. Рядом отдыхают львы. Проголодавшиеся цари зверей бросаются в погоню за улепетывающим бифштексом. Антилопы бегут до тех пор, пока львы не настигнут неловкую жертву. Стадо тут же останавливается и начинает преспокойно пастись. Жертва принесена. Можно насладиться добычей. В данном случае — временем переваривания львиной пищи, отведенным природой на безопасное пощипывание травки (Burkert 1996: 81).

В нарративе, воспроизводящем данную программу поведения, исчезает мотив самопожертвования. Остается добыча, полученная ценой чужой жизни. Афористичная формулировка травоядной этики принадлежит сталинским зэка: «Умри ты сегодня, а я — завтра». Парии ГУЛАГа акцентировали жертвенное средство выживания. Современный чиновный фольклор сосредоточен на заветной цели добычи за чужой счет: «Чтобы у нас всё было, и нам за это ничего не было». Ольга Седакова назвала этот нарратив «антисказкой» (Седакова 2015).

Государство манипулирует двумя разновидностями догосударственной идентичности. Когда нужно мобилизовать массы на войну, оно «именует себя родиной», подменяя волшебную сказку героическим мифом. Во внутренней политике власть эксплуатирует овечий нарратив «антисказки», не переставая льстить «народу-богоносцу».

Если «государственники» манипулируют «сказочниками», то носители нарратива самопожертвования на практике доказывают, что человек человеку не крыса и не овца. Вспомним тысячи молодых людей, которые в конце XIX — начале XX в. бросали города и отправлялись лечить и учить русских крестьян. Добрый пример не так заразителен, как дурной. Тем не менее, он производит действие. Многие знания о стяжательских нарративах «низов» — крысиной волшебной сказке и овечьей «антисказке» — это не повод их презирать. Высоколобые, которые снисходительно относятся к, говоря их языком, «ширнармассам», сами заслуживают презрения. Сострадание «маленькому человеку» сделало великую русскую литературу достоянием человечества. Задача жертвенного слоя, который наследует лучшим традициям русской интеллигенции, — сделать всё, чтобы как можно больше представителей народа стали людьми.

 

Доминирование героического мифа

 

Все государственные формы памяти базируются на героическом мифе. В древности и в средние века субъектом мифа чаще всего была правящая династия. В новое время в центр нарратива помещается его величество народ, т. е. нация.

Национальная память синтезирует этничность и политику. Поскольку все государства полиэтничны, национальная рамка памяти, в отличие от домодерных династических нарративов, чревата внутренними этническими конфликтами (Mann 2005: 2). Прямо утверждается или негласно подразумевается, что этническое большинство с незапамятных времен творило «свою» национальную государственность. «Другие» если не мешали (вспомним татар Золотой орды в русской национальной памяти), то играли вспомогательную роль в многовековом процессе творения. Построение национального нарратива, способного поддерживать гражданский мир, затруднено. Память этнического большинства то и дело вступает в конфликты с памятью меньшинств. В советских учебниках говорилось о «прогрессивном значении» взятия Казани, покорения Кавказа, «присоединения» Средней Азии, «добровольного вхождения» прибалтийских республик и т. д. В советской памяти великодержавный шовинизм умерялся интернациональной идеологией. В странах, придерживавшихся в середине XX в. концепции «чистой», так называемой «этнической нации», попытки претворить идеи на практике привели к чудовищным актам геноцида. Даже в «гражданских нациях» память провоцирует конфликты между этническими группами. Так, в решительно отвергающих этнократию США существуют жалобы на засилье так называемых WASP (White Anglo-Saxon Protestant), а также «исторически обусловленные» этнические трения по поводу геноцида индейцев, рабства чернокожих, интернирования граждан японского происхождения и т. д.

Внешнеполитический дискурс национальной памяти является еще более «конфликтогенным» (Конфликтогенный потенциал… 2015). Конструирование национальной идентичности стартовало с конца XVIII в., когда война и прочие виды насилия считались легитимными средствами защиты групповых интересов. Устранить эти «родимые пятна прошлого» из рамки национальной памяти непросто. Во многих случаях национальному «мы» и сегодня противопоставляются не просто «другие», но «враги». В поединке с врагом «всё дозволено». Даже массовым убийствам безоружных людей, объявленных «врагами нации», находится оправдание. О таких позорных случаях национальная память предпочитает забыть. В основу идентичности кладется гордость славными деяниями предков, прежде всего их борьбой с «историческими врагами». Для описания давних подвигов потомки, в зависимости от исторических обстоятельств, используют две взаимосвязанных разновидности героического мифа: героев-победителей и мучеников-побежденных (так называемый виктимный национализм). Мужество побежденных, встречающих пытки и казни с гордо поднятой головой, служит залогом грядущих национальных побед.

Национальная память проецирует в будущее «примеры» героев-мучеников, готовых убивать «врагов» ради национальных интересов. Такой подход присущ и самым демократическим странам. В американских учебниках решение Трумэна подвергнуть атомной бомбардировке Хиросиму и Нагасаки до сих пор оправдывается необходимостью спасти жизни «наших солдат» (см. Crawford 2003). Политики, воспитанные на этом примере национальной гордости, не останавливаются перед применением оружия, когда усматривают угрозу американским интересам в любой точке земного шара. Сходные уроки преподаются и в других странах. Во время российско-украинского «гибридного» противостояния кремлевская пропаганда взяла на вооружение нарратив Великой Отечественной войны против германского нацизма, украинская — взывала к памяти ОУН и УПА. Национальные нарративы прививают готовность к применению насилия. Они то и дело конвертируют конфликтную память во внешнеполитические конфликты. После Хиросимы можно и нужно писать стихи о любви, но воспитывать свою нацию на примерах ненависти к чужакам — значит ставить весь мир под угрозу уничтожения.

Если отбросить риторические фигуры, то обнаружится, что национальная память недалеко ушла от архаичных принципов, именуемых «готтентотской моралью»: «Если мы забрали корову — это хорошо. Если корову забрали у нас — это плохо». Помню, как на кафедре военной подготовки полковник советской армии с опытом Афганистана заявлял нам — студентам-историкам: «Россия никогда не вела захватнических войн». Он говорил это совершенно искренне, поскольку по принципу «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим» — устроена любая национальная память. Полковники и генералы всех армий мира считают, что их собственная миролюбивая страна ни в чем не виновата. Все беды от захватнических поползновений соседей и геополитических противников. Национальная идентичность, основанная на групповом, т. е. частном, интересе, становится одним из главных препятствий для утверждения ценностей посткапиталистического глобализма информационного общества.

 

Зарождение глобальной памяти

 

Глобальная память формирует «мы», которое включает всех людей. Ему не противостоят человеческие «другие». Новая идентичность не может образоваться из суммы национальных или иных групповых нарративов. С общечеловеческой точки зрения частные пристрастия и групповой эгоизм этносов, конфессий, классов и т. д. теряют значение. В глобальной идентичности на первый план выходят не групповые, а персональные свойства. Человек становится реальной мерой всех вещей информационного общества. Главным преступлением считается попрание человеческого достоинства. Права человека оказываются основной оптикой восприятия прошлого, настоящего и будущего.

В точке глобализма память «выходит из себя» и начинает превращаться в историю (Хальбвакс 2007: 20). Противопоставление истории и памяти является ключом к различению глобальной идентичности от других форм. Память — это представления о прошлом, обусловленные интересами разных общественных групп. Отсюда конфликтность, пристрастность и презрение к фактам. История — это не ангажированный групповыми интересами взгляд на прошлое, взгляд, в котором любая несправедливость воспринимается как личное оскорбление, любые жертвы считаются нашими, любое преступление против лиц и групп расценивается как преступление против человечества. Этика истории основана на правах человека, которые в свою очередь происходят из прометеевой жалости к людям и из христианской любви к ближнему.

Альтруизм неотъемлем от глобальной идентичности. Подобно памяти он действует не только в пространстве, но и во времени. В отличие от памяти связывает нас не с прошлыми, а с будущими поколениями. Тем самым отвергается темпоральный эгоизм групповых форм идентичности: «На наш век хватит», «После нас хоть потоп» и т. д. Едва ли можно устранить глобальные угрозы, пребывая в рамках национальной памяти. Эгоизм национальных субъектов в совокупном международном действии напоминает притчу о соседях, которые для совместного праздника наполняли бочку вином. Когда каждый налил в нее по ведру, выяснилось, что бочка содержит чистейшую колодезную воду. Этика самоограничения ради будущих поколений создает практику бережного отношения к трудно восполняемым природным ресурсам: флоре, фауне, минералам, воде, воздуху. Экологическая, демографическая, ядерная и прочие катастрофы могут быть предотвращены через альтруистическое сознание глобальной идентичности.

Во взаимодействии глобальной памяти и альтруизма осуществляется взаимопереход «пространства опыта» и «горизонта ожиданий» (Р. Козеллек). Альтруизмом движет глобальная память о будущем. Сердцевина глобальной памяти — альтруизм прошлого. Предельная форма альтруизма — самопожертвование, является оптимальным нарративом для переживания глобальной идентичности. Его нельзя считать произвольной конструкцией прекраснодушных мечтателей. Это результат долгого пути нашего вида от звериной этики волшебной сказки к действительно человеческому состоянию. Альтруизм/самопожертвование — это та самая «осознанная необходимость», т. е. свобода по Энгельсу или самореализация по Маслоу.

Ярким свидетельством того, что этика альтруизма действительно овладевает массами, является волонтерское движение. Оно начинается в XIX в. Со временем его размах постоянно растет. К примеру, в современной Великобритании волонтерами по разным оценкам являются от 20 до 40 % населения (Rochester, Paine, Howlett, Zimmeck 2010: 38).

Среди многочисленных направлений волонтерства важное место занимают международные программы обучения и лечения. Молодежь из развитых стран помогает людям по всему миру. Возникают аналогии с хождением в народ русской интеллигенции далекого прошлого. Новое «народничество» перешагнуло национальные рамки и приобрело глобальный характер. Для современных альтруистов всё человечество является собственным народом. Это важная предпосылка формирования глобальной идентичности. Сообщество волонтеров является пресловутой «движущей силой» информационного общества. Пока оно является «вещью в себе». Формирование у волонтеров адекватного самосознания — одна из важнейших задач конструкторов и промоутеров глобальной памяти.

 

Взаимодействие глобальной и национальной памяти

 

При переходе к информационному обществу — одни и те же люди могут вглядываться в прошлое и с национальной, и с глобальной точек зрения. Глобальная идентичность, основанная на этике прав человека, конфликтует с идентичностью национальной, в основе которой лежит упомянутая «готтентотская мораль». Взаимодействие отмирающей и нарождающейся идентичностей причудливо переплетается в коллективной памяти и порой приводит к «когнитивному диссонансу» в умах самых образованных людей.

Идентичность глобального «мы», укорененная в памяти о происхождении от палеолитических предков, делает всю мировую историю «нашей». Героико-мученический нарратив — праведная борьба «своих» со злокозненными «другими» — неприемлем в глобальном контексте, где «враги» отсутствуют. Ограниченное «мы» противопоставляет всегдашнее миролюбие и справедливость действий «своих» неизбывной вине «других». Эгоизм и безответственность — отличают международный сегмент национальной памяти. Глобальная память, тождественная всемирной истории, в отношениях с национальной памятью, основанной на гордости «своими» и обвинении «чужих», исходит из противоположных этических принципов — стыда и принятия ответственности.

Глобальная память стыдом не исчерпывается. У нее есть свои мученики — борцы за права человека, а также, это очень важно, «культурные герои» — истинные гении всех времен и народов. Восхищение ими формирует оптимистичный настрой носителей глобальной идентичности. Но во взаимодействии с национальной памятью память глобальная — это прежде всего память исторической ответственности.

Идентичность современного человечества в значительной мере базируется на памяти о Второй мировой войне. Важнейшие феномены глобальной памяти сформировались вокруг предпосылок, хода и следствий этого трагического события.

А. Холокост. Самый яркий пример воздействия глобальной памяти на национальную представляет память о Холокосте. Двадцать лет после Второй мировой войны в Германии старались не вспоминать о массовом уничтожении людей «неправильного» этнического происхождения. Перемены пришли вместе с международной «молодежной революцией» конца 1960-х — начала 1970-х, которая противопоставила войне и ненависти ценности мира и любви. Проекция этих идей в прошлое превратила трагедию прежде всего европейского еврейства в «глобальную икону» — символ безжалостного попрания прав человека. Первое послевоенное поколение немцев приняло на себя ответственность за преступления отцов и дедов. Постепенно эта ответственность распространилась на большинство западноевропейских стран — соучастников Холокоста (Assmann 2010b). Лозунг: «Никогда больше!» — к началу 1990-х вошел в идентичность многих граждан западных государств.

 

Б. ГУЛАГ. Глобальная память воздействует и на общества, далекие от демократических стандартов. Трудно предположить, что выходец из спецслужб Путин является убежденным противником пресловутого «культа личности». Было бы логичным, если бы в ситуации нарастающего, в том числе и под влиянием прокремлевских СМИ, «народного сталинизма» президент-популист подыграл настроениям «электората». Тем не менее даже в разгар противостояния США и их союзникам по поводу «покоренья Крыма», когда отсылки к победе над германским нацизмом стали ядром правительственной пропаганды, Путин воздерживается от упоминания «генералиссимуса Победы». В 2015 в Москве открылся трехэтажный Музей ГУЛАГа. Проведен конкурс на проект памятника жертвам политических репрессий, открытие которого запланировано на 2017. Сахаровский центр и «Мемориал» получают президентские гранты. Такое поведение Путина объясняется давлением глобальной памяти. Он понимает, что, восславив Сталина, навсегда останется изгоем мировой политики. Соблазн повысить внутреннюю популярность укрощается страхом окончательно утратить внешнюю легитимность. Это давление благотворно влияет на национальную память. В частности, в «историко-культурный стандарт» школьных учебников включены упоминания «жесточайших массовых репрессий» и «лагерных вышек ГУЛАГа» (Историко-культурный стандарт 2013).

В. «Жертвы двух тоталитарных режимов». Агенты национальной памяти также воздействуют на глобальную память. Идеологи «исторической политики» ряда восточноевропейских стран отрицают Холокост как главное преступление европейской истории XX в. Главными жертвами они предлагают признать свои народы, страдавшие от двух тоталитарных режимов — нацистского и советского. Замалчиваются массовые убийства, в первую очередь евреев, совершенные жителями многих стран Восточной Европы в годы Второй мировой войны (Миллер 2016). Манипулируя риторикой страданий, причиненных другими, национально ангажированные «мнемотехнологи» извращают этику глобальной памяти, основанную на принятии на себя исторической ответственности за все преступления против человечества.

Стараниями политиков восточноевропейских государств день 23 августа — дата подписания в 1939 г. советского-германского договора о ненападении был семьдесят лет спустя объявлен Европейским днем памяти жертв сталинизма и нацизма. «Оговорка», согласно которой сталинизм, видимо, как главное зло, выдвинут на первое место, представляет любопытный психоаналитический материал по поводу вытесненных желаний авторов документа (Declaration of the European Parliament… 2008). Благоприятствует ли взаимопониманию между народами день поминовения, когда «отмечается память евреев, которые были уничтожены нацистами и одновременно латышских эсэсовцев, которые их сожгли, а потом отчаянно боролись с советской властью и стали ее жертвами» (Российский историк... 2016)? Растворение нацистских палачей среди жертв сталинизма направлено на подрыв глобальной памяти о Холокосте.

Авторы Европейского дня памяти подспудно сводят причины Второй мировой войны и, следовательно, вызванные ей преступления против человечества исключительно к сговору Гитлера и Сталина. Такой подход снимает с политиков Великобритании и Франции ответственность за первые акты гитлеровской агрессии — аншлюс Австрии (март–апрель 1938), аннексию Судетской области и других чехословацких территорий (октябрь 1938), оккупацию Чехословакии (март 1939), аннексию Мемельского края (март 1939). Без далеко не молчаливого согласия держав-победительниц в Первой мировой войне крах Версальской системы не был бы неизбежен.

Европейский день памяти также подразумевает забвение преступных деяний ряда восточноевропейских государств того периода, когда Польша и Венгрия в 1938–1939 расчленяли Чехословакию вместе с нацистами, Литва в 1939 с подачи Гитлера и Сталина «застенчиво» делила Польшу, Венгрия и Болгария в 1940 вместе с СССР аннексировали части румынской территории.

24 декабря 1989 Съезд народных депутатов СССР принял постановление, в котором осудил секретные договоренности, подписанные в дополнение к советско-германскому договору о ненападении 1939 г. Роль этого события в формировании глобального нравственного климата не оценена по достоинству. Покаяние одной из держав-победительниц Второй мировой войны указывает мировому сообществу путь преодоления конфликтных нарративов. Этот многообещающий прорыв — пример победы человеческого над звериным. Он доказывает, что и другие национальные памяти могут быть поставлены под контроль глобальной идентичности путем принятия исторической ответственности за деяния предков. Отступление современной российской памяти с глобальных позиций, занятых ею в 1989, свидетельствует, сколь тернист путь преодоления национальной ограниченности. Неверно считать, что обострение группового эгоизма в современном сознании не оставило камня на камне от мемориального акта советского парламента. Российская Федерация является правопреемницей СССР. Государственная Дума РФ не отменяла это постановление. Следовательно: «Всё на свете было не зря, не напрасно было» — оно сохраняет юридическую силу.

Создание глобальной памяти о Второй мировой войне, когда ее предпосылки, ход и последствия будут всесторонне рассмотрены с точки зрения прав человека, позволит изменить мировой моральный климат. Примеру Съезда народных депутатов СССР должны в первую очередь последовать наши союзники по антигитлеровской коалиции. Им тоже есть в чем каяться. Советско-германский договор 1939 не мог состояться без Мюнхена 1938. Дрезден и Хиросима — две других незаживающих раны глобальной памяти.

Могут возразить, что нельзя приравнивать договор демократий с нацистами к договору Сталина с Гитлером. Демократии не выторговывали себе новых территорий, они только соглашались, что нацистская Германия заберет часть Чехословакии. Не будем спорить, тяжесть чьего преступления была больше. Согласимся, что договоры, которые были заключены в 1938 в Мюнхене и в 1939 в Москве, были преступными. Достаточно перевести их тексты на язык уголовного права. В первом случае двое дают разрешение третьему ограбить его соседа. Во втором — двое договариваются одних соседей только ограбить, других — ограбить и убить. Можно ли квалифицировать оба «кейса» как преступления? Любой суд присяжных ответит — да. Почему тогда суд истории должен выносить оправдательный приговор тем, кто дал разрешение на грабеж, обернувшийся в реальности убийством? Сталин, Даладье и Чемберлен должны быть осуждены по разным моральным статьям. Это различие не отменяет факта, что все трое — преступники.

Национальные памяти Великобритании и США до сих пор оправдывают осуществленные в самом конце войны бомбардировки германских и японских городов, в которых практически не было военных объектов: Дрездена, Вюрцбурга, Хиросимы, Нагасаки и др. Итогом этих акций устрашения стали огромные потери среди мирного населения. Необходимость лишить жизни детей, женщин и стариков обычно объясняется тем, что немцы и японцы «начали первыми». Некоторые договариваются до того, что это была месть за Ковентри и Перл-Харбор. Люди, остающиеся на эгоистической точке зрения национальной памяти, забывают, что с давних пор предпринимались попытки «цивилизовать» войну. Одним из главных принципов «войны по правилам» была обязанность воюющих сторон щадить мирное население. Тот факт, что германские нацисты и японские милитаристы вели войну без правил, войну на уничтожение, никак не оправдывает ответное безжалостное отношение к мирному населению со стороны западных демократий.

Чтобы подобное не могло повториться в будущем, мы должны осудить все преступления против гуманности, совершенные в прошлом. С точки зрения человечества не важно, каковы были национальные интересы для принятия тех решений. Сегодня важно заявить, что позволять агрессору захватывать другие страны и тем более самим убивать безоружных людей — это преступления, которым нет оправдания. Достанет ли у современных демократий мужества и мудрости подчинить национальную память глобальной этике прав человека?

Нежелание ведущих держав Запада, провозглашающих приоритет прав человека, признавать свои исторические преступления против человечества разлагает не только их собственный, но и мировой моральный климат. Избирательная память, сфокусированная исключительно на преступлениях германских нацистов и советских коммунистов, не без оснований воспринимается как продолжение политики историческими средствами.

Мелкие политические животные равняются на тех, кто «равнее других». Достаточно вспомнить, как в 2014–2015 в период виртуального «Грексита» — финансового давления Евросоюза и его главного «донора» Германии на Грецию, в греческих СМИ была развернута кампания по поводу исторического долга немцев за нацистскую оккупацию. Пепел Катыни — сталинского преступления, осужденного Государственной Думой РФ в заявлении от 26 ноября 2010, до сих пор жжет польские сердца. Но в них с трудом находится место для евреев из Едвабне, сожженных своими польскими соседями. Прямые потомки добровольных, если так можно выразиться в данном случае, палачей «не участвуют в церемониях памяти убитых евреев, а на официальной странице этого местечка даже нет упоминания о памятнике, связанном с этим событием» (Российский историк... 2016). И это только один из актов геноцида, совершённых поляками во время и после (!) Второй мировой войны. Нобелевский лауреат Светлана Алексиевич напомнила о польском вкладе в Холокост. Тут же последовало опровержение польского МИД, посчитавшего, что высказывание писательницы «не подкреплено фактами» (Poles angered… 2016; Białoruska noblistka… 2016).

Неготовность правительств Великобритании, США и Франции принять на себя ответственность за преступления, совершённые их государствами накануне и в годы Второй мировой войны, является одним из препятствий для проработки преступного сталинского прошлого в РФ. Политика памяти западных держав относительно Мюнхена, Дрездена и Хиросимы позволяет кремлевской пропаганде формировать убеждение, что демократии и недемократические режимы одинаково аморальны. Этический релятивизм позволяет оправдывать любые преступления. Если «они» не каются за Мюнхенский сговор, почему «мы» должны осуждать пакт Молотова–Риббентропа? Если Трумэну ради спасения жизни американских солдат можно было превратить в пар более 100 тысяч жителей Хиросимы и Нагасаки, то почему Сталину, говоря словами российского студента, нельзя было «устроить небольшой геноцидик», чтобы «поднять экономику» до уровня, позволившего обеспечить победу над Гитлером (Архангельский 2016)?

Избывание травмы сталинизма — нравственный долг, прежде всего самих российских граждан. Никто за нас эту трудную работу не проделает. Но согласитесь, ситуация, когда наше покаяние сопровождается градом обвинений со стороны соседей и бывших союзников, не может способствовать продуктивной проработке прошлого. Человек слаб. Он нуждается в моральной поддержке. Мало у кого достает душевных сил влачить свой крест под свист, плевки и заушания. Режим покаяния в одни ворота повлиял на разрастание раковой опухоли сталинизма в общественном сознании. Один из ведущих исследователей исторической политики в Восточной Европе Алексей Миллер отмечает, что Путин долгое время пытался играть по правилам глобальной памяти. В данном случае неважно, каковы были его мотивы. Важно, что российский лидер подавал, как он любит выражаться, нашим партнерам недвусмысленные «импульсы к примирению». В 2008 г. Путин «осудил пакт Риббентропа–Молотова и повторил это в своей речи на Вестерплатте в 2009. Но потом он обнаружил, что все согласились — “да, ты виноват”. А он ожидал, что скажут “да, ты виноват, но мы тоже, например, в Мюнхене”. А все сказали, что Мюнхен не важен, это вы виноваты. Поэтому у нас память обо всех нехороших вещах, которые случились в ХХ веке, будет отмечаться по решению Европейского парламента в день заключения пакта Риббентропа–Молотова» (Российский историк... 2016).

Г. «Всё не так плохо, как вы тут делаете вид». Национальные памяти всех стран цепляются за власть над умами, продолжая сеять вражду между народами. Тем не менее мы наблюдаем положительные сдвиги. Постепенно формируется глобальная культура покаяния.

В 2015 архиепископ Кентерберийский, глава англиканской церкви, приехал в Дрезден и произнес покаянную речь (Archbishop's speech 2015). Ни британский парламент, ни премьер-министр ее величества, ни сама королева к этому покаянию пока не присоединились. Первая ласточка весны не делает, но оповещает о ее приближении.

В 2016 президент США посетил Хиросиму и произнес обтекаемую речь о том, что более семидесяти лет назад в этом городе произошла страшная катастрофа. Госдеп заранее объявил, что Обама не будет каяться. Многие его за это осудили (Taylor 2016). Эксперты объясняют половинчатость пиар-акции тем, что в США настроения избирателей влияют на результаты выборов. Американское общественное мнение по поводу Хиросимы сегодня разделилось примерно пополам. Накануне президентских выборов хромой утке опасно подставлять родную демократическую партию. Тем не менее акция Обамы была направлена на то, чтобы подтолкнуть американский народ к принятию ответственности за трагедию японского народа.

В Польше тоже существуют тенденции к отказу от эгоистичного «виктимного национализма». В 2001 тогдашний президент Александр Квасневский принес извинения еврейскому народу за резню в Едвабне 10 июля 1941. Созданная тогда же правительственная комиссия подготовила доклад, в котором сообщалось, что поляки истребляли евреев в годы войны как минимум в 24 населенных пунктах (Едвабно было… 2002). В 2016 нынешний президент Анджей Дуда осудил послевоенный (4 июля 1946) еврейский погром в городе Кельце (Президент Польши…2016).

Список стран, где постепенно происходит переход от обвинения других к принятию ответственности на себя, не исчерпывается приведенными примерами (Dodds б/д.). Упомяну еще современную Румынию. Ее государственные мужи последовательно преодолевают тяжелое ксенофобское наследие. Осужден геноцид евреев и цыган в годы Второй мировой войны. Запрещено восхваление лиц и организаций, виновных в проведении этнических чисток (Мачь 2015). Можно надеяться, что влияние глобальной памяти, прежде всего распространение культуры покаяния за преступления прошлого, будет способствовать оздоровлению мирового и национального морального климата. Глобальной памяти принадлежит важное место в противодействии войнам и другим формам политического насилия, а также глобальным угрозам экологии и демографии. Объединив усилия, академические исследователи, журналисты, деятели культуры разных стран могут превратить память в действенный инструмент формирования коллективной идентичности, основанной на исторической ответственности и этике прав человека. Задача — сверхсложная. Но если не пытаться, она так и останется неразрешимой.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Архангельский 2016 — Архангельский А. Дырка от этики. Что не так с российской системой ценностей // Московский центр Карнеги. 2016. 5 июля. URL: http://carnegie.ru/commentary/2016/07/05/ru-63999/j2r4 (дата обращения 21.09.2016).

Едвабно было… 2002 — Едвабно было только началом // Sem40. 2002. 5 ноября. URL: http://www.sem40.ru/index.php?newsid=191020 (дата обращения 21.09.2016).

Историко-культурный стандарт 2013 — Историко-культурный стандарт. Проект // Министерство образования и науки РФ. 2013. 1 июля. URL: http://xn--80abucjiibhv9a.xn--p1ai/%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D1%8B/3483 (дата обращения 21.09.2016).

Конфликтогенный потенциал… 2015 — Конфликтогенный потенциал национальных историй. Сборник научных статей. Материалы Международного научно-методологического семинара. Казань, 26 марта 2015 г. Казань: Юниверсум, 2015.

Мачь 2015 — Мачь М. В лабиринте памяти. Проработка прошлого в посткоммунистической Румынии // Историческая экспертиза. 2015. № 4. URL: http://istorex.ru/page/mach_m_v_labirinte_pamyati_prorabotka_proshlogo_v_postkommunisticheskoy_ruminii (дата обращения 21.09.2016).

Миллер 2016 — Миллер А. Политика памяти в посткоммунистической Европе и ее воздействие на европейскую культуру памяти // Гефтер. 2016. 29 апреля. URL: http://gefter.ru/archive/18391 (дата обращения 21.09.2016).

Президент Польши… 2016 — Президент Польши почтил память жертв еврейского погрома в Кельце // Jewish.ru. 2016. 5 июля. URL: http://www.jewish.ru/news/world/2016/07/news994334523.php (дата обращения 21.09.2016).

Прусс 2005 — Прусс И. Советская история в исполнении современного подростка и его бабушки // Память о войне 60 лет спустя. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Российский историк… 2016 — Российский историк Алексей Миллер: Восточная и Центральная Европа погрязла в политике памяти, сконцентрированной на идее собственных страданий // Наша нива. 2016. 8 мая. URL: http://nn.by/?c=ar&i=169789&lang=ru http://nn.by/?c=ar&i=169789&lang=ru (дата обращения 21.09.2016).

Седакова 2015 — Седакова О. «Покаяние» и «Левиафан». Интервью для «Гефтера» (вопросы Александра Маркова и Ирины Чечель) // Гефтер. 2015. 28 января. URL: http://gefter.ru/archive/14108 (дата обращения 21.09.2016).

Слуцкий 2013 — Слуцкий Б. Как делают стихи // Слуцкий Б. Покуда над стихами плачут... М.: Текст, 2013.

Хальбвакс 2007 — Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / Пер. с франц. и вступ. статья С. Н. Зенкина. М.: Новое издательство, 2007.

Швецова 2010 — Швецова В.Г. Река жизни Виктора Астафьева: по страницам публикаций. Красноярск: ИПЦ КАСС, 2010.

Archbishop's speech 2015 — Archbishop's speech on 70th anniversary of Dresden bombing // Archbishopofcanterbury. 2015. 13 February. URL: http://www.archbishopofcanterbury.org/articles.php/5498/archbishops-speech-on-70th-anniversary-of-dresden-bombing (дата обращения 21.09.2016).

Assmann 2010a — Assmann J. Globalization, Universalism, and the Erosion of Cultural Memory // Memory in a Global Age. Discourses, Practices and Trajectories / A. Assmann, S. Conrad (eds.). Palgrave Macmillan, 2010. P. 121–137.

Assmann 2010b — Assmann A. The Holocaust – a Global Memory? Extensions and Limits of a New Memory Community // Memory in a Global Age. Discourses, Practices and Trajectories. Palgrave Macmillan, 2010. P. 97–117.

Belzer, Holzman, Kent 1977 — Belzer J., Holzman A. G., Kent A. Encyclopedia of Computer Science and Technology. Vol. 7. Boca Raton: CRC Press, 1977.

Białoruska noblistka… 2016 — Białoruska noblistka oskarża Polaków o mordowanie Żydów // Tvp.info. 2016. 5 July. URL: http://www.tvp.info/26018019/bialoruska-noblistka-oskarza-polakow-o-mordowanie-zydow (дата обращения 21.09.2016).

Burkert 1996 — Burkert W. Creation of the Sacred: Tracks of Biology in Early Religions. Cambridge; Massachusetts, London: Harvard University Press, 1996.

Crawford 2003 — Crawford К. Re-visiting Hiroshima: The Role of US and Japanese History Textbooks in the Construction of National Memory // Asia Pacific Education Review. 2003. Vol. 4. N 1. P. 108–117.

Declaration of the European Parliament 2008 — Declaration of the European Parliament on the proclamation of 23 August as European Day of Remembrance for Victims of Stalinism and Nazism // European Parliament. 2008. 23 September. URL: http://www.europarl.europa.eu/sides/getDoc.do?pubRef=-//EP//TEXT+TA+P6-TA-2008-0439+0+DOC+XML+V0//EN (дата обращения 21.09.2016).

Dodds б/д. — Dodds G. G. Chronological List of Political Apologies. URL: http://www.humanrightscolumbia.org/sites/default/files/documents/ahda/political_apologies.pdf (дата обращения 21.09.2016).

Gensburger 2016 — Gensburger S. National Policy, Global Memory: The Commemoration of the “Righteous”. From Jerusalem to Paris, 1942–2007. N. Y.: Berghahn, 2016.

Gourgouris 1996 — Gourgouris S. Dream Nation: Enlightenment, Colonization, and the Institution of Modern Greece. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996.

Mann 2005 — Mann M. The Dark Side of Democracy. Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge University Press, 2005.

Poles angered… 2016 — Poles angered with Alexievich statement about Jews during WWII // Belsat. 2016. 5 July. URL: http://belsat.eu/en/news/poles-angered-with-alexievich-statement-about-jews-during-wwii/ (дата обращения 21.09.2016).

Rochester, Paine, Howlett, Zimmeck 2010 — Rochester C., Paine A. E., Howlett S., Zimmeck M. Volunteering and Society in the 21st Century. Palgrave Macmillan, 2010.

Taylor 2016 — Taylor A. It’s not just Hiroshima: The many other things America hasn’t apologized for // Washington post. 2016. 26 May. URL:  https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/2016/05/26/the-things-america-hasnt-apologized-for/ (дата обращения 21.09.2016).

 

REFERENCES

Archbishop's speech on 70th anniversary of Dresden bombing. Archbishopofcanterbury. 2015. 13 February. URL: http://www.archbishopofcanterbury.org/articles.php/5498/archbishops-speech-on-70th-anniversary-of-dresden-bombing (date of access 21.09.2016).

Arkhangel'skiy A. Dyrka ot etiki. Chto ne tak s rossiyskoy sistemoy tsennostey. Moskovskiy tsentr Karnegi. 2016. 5 iyulya. URL: http://carnegie.ru/commentary/2016/07/05/ru-63999/j2r4 (date of access 21.09.2016).

Assmann J. Globalization, Universalism, and the Erosion of Cultural Memory. Memory in a Global Age. Discourses, Practices and Trajectories. A. Assmann, S. Conrad (eds.). Palgrave Macmillan, 2010a. P. 121–137.

Assmann A. The Holocaust – a Global Memory? Extensions and Limits of a New Memory Community. Memory in a Global Age. Discourses, Practices and Trajectories. Palgrave Macmillan, 2010b. P. 97–117.

Belzer J., Holzman A. G., Kent A. Encyclopedia of Computer Science and Technology. Vol. 7. Boca Raton: CRC Press, 1977.

Białoruska noblistka oskarża Polaków o mordowanie Żydów. Tvp.info. 2016. 5 July. URL: http://www.tvp.info/26018019/bialoruska-noblistka-oskarza-polakow-o-mordowanie-zydow (date of access 21.09.2016).

Burkert W. Creation of the Sacred: Tracks of Biology in Early Religions. Cambridge; Massachusetts, London: Harvard University Press, 1996.

Crawford K. Re-visiting Hiroshima: The Role of US and Japanese History Textbooks in the Construction of National Memory. Asia Pacific Education Review. 2003. Vol. 4. N 1. P. 108–117.

Declaration of the European Parliament on the proclamation of 23 August as European Day of Remembrance for Victims of Stalinism and Nazism. European Parliament. 2008. 23 September. URL: http://www.europarl.europa.eu/sides/getDoc.do?pubRef=-//EP//TEXT+TA+P6-TA-2008-0439+0+DOC+XML+V0//EN (date of access 21.09.2016).

Dodds G. G. Chronological List of Political Apologies. URL: http://www.humanrightscolumbia.org/sites/default/files/documents/ahda/political_apologies.pdf (date of access 21.09.2016).

Edvabno bylo tol'ko nachalom. Sem40. 2002. 5 noyabrya. URL: http://www.sem40.ru/index.php?newsid=191020 (date of access 21.09.2016).

Gensburger S. National Policy, Global Memory: The Commemoration of the “Righteous”. From Jerusalem to Paris, 1942–2007. New York: Berghahn, 2016.

Gourgouris S. Dream Nation: Enlightenment, Colonization, and the Institution of Modern Greece. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996.

Halbwachs M. Sotsial'nye ramki pamyati. Transl. S. N. Zenkina. Moscow: Novoe izdatel'stvo, 2007.

Istoriko-kul'turnyy standart. Proekt. Ministerstvo obrazovaniya i nauki RF. 2013. 1 iyulya. URL: http://xn--80abucjiibhv9a.xn--p1ai/%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D1%83%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D1%8B/3483 (date of access 21.09.2016).

Konfliktogennyy potentsial natsional'nykh istoriy. Sbornik nauchnykh statey. Materialy Mezhdunarodnogo nauchno-metodologicheskogo seminara. Kazan', 26 marta 2015 g. Kazan': Yuniversum, 2015.

Mach' M. V labirinte pamyati. Prorabotka proshlogo v postkommunisticheskoy Rumynii. Istoricheskaya ekspertiza. 2015. N 4. URL: http://istorex.ru/page/mach_m_v_labirinte_pamyati_prorabotka_proshlogo_v_postkommunisticheskoy_ruminii (date of access 21.09.2016).

Mann M. The Dark Side of Democracy. Explaining Ethnic Cleansing. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Miller A. Politika pamyati v postkommunisticheskoy Evrope i ee vozdeystvie na evropeyskuyu kul'turu pamyati. Gefter. 2016. 29 aprelya. URL: http://gefter.ru/archive/18391 (date of access 21.09.2016).

Poles angered with Alexievich statement about Jews during WWII. Belsat. 2016. 5 July. URL: http://belsat.eu/en/news/poles-angered-with-alexievich-statement-about-jews-during-wwii/ (date of access 21.09.2016).

Prezident Pol'shi pochtil pamyat' zhertv evreyskogo pogroma v Kel'tse. Jewish.ru. 2016. 5 iyulya. URL: http://www.jewish.ru/news/world/2016/07/news994334523.php (date of access 21.09.2016).

Pruss I. Sovetskaya istoriya v ispolnenii sovremennogo podrostka i ego babushka. Pamyat' o voyne 60 let spustya. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2005.

Rochester C., Paine A. E., Howlett S., Zimmeck M. Volunteering and Society in the 21st Century. Palgrave Macmillan, 2010.

Rossiyskiy istorik Aleksey Miller: Vostochnaya i Tsentral'naya Evropa pogryazla v politike pamyati, skontsentrirovannoy na idee sobstvennykh stradaniy. Nasha niva. 2016. 8 maya. URL: http://nn.by/?c=ar&i=169789&lang=ru http://nn.by/?c=ar&i=169789&lang=ru (date of access 21.09.2016).

Sedakova O. «Pokayanie» i «Leviafan». Interv'yu dlya «Geftera» (voprosy Aleksandra Markova i Iriny Chechel'). Gefter. 2015. 28 yanvarya. URL: http://gefter.ru/archive/14108 (date of access 21.09.2016).

Shvetsova V. G. Reka zhizni Viktora Astaf'eva: po stranitsam publikatsiy. Krasnoyarsk: IPTs KASS, 2010.

Slutskiy B. Kak delayut stikhi. Pokuda nad stikhami plachut... Moscow: Tekst, 2013.

Taylor A. It’s not just Hiroshima: The many other things America hasn’t apologized for. Washington post. 2016. 26 May. URL:  https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/2016/05/26/the-things-america-hasnt-apologized-for/ (date of access 21.09.2016).

 

[1] © Эрлих С. Е., 2016.

[2] «If you have an apple and I have an apple and we exchange these apples then you and I will still each have one apple. But if you have an idea and I have an idea and we exchange these ideas, then each of us will have two ideas». Безосновательно приписывается Бернарду Шоу (см.: http://quoteinvestigator.com/2011/12/13/swap-ideas/ (дата обращения 21.09.2016)).

[3] Яркий пример — крупнейший в мире сайт научных публикаций с бесплатным доступом ко всем материалам https://www.academia.edu/ (дата обращения 21.09.2016).

160