Эрлих С.Е. Эта маленькая книжечка…

Рец.: Малинова О.Ю. Актуальное прошлое: символическая политика властвующей элиты и дилеммы российской идентичности. М.: РОССПЭН, 2015. 207 с. (Сер. «Россия в поисках себя»)

 В исследованиях памяти история пересекается с политологией. Выпускница истфака МГПИ им. Ленина, доктор философских наук Ольга Малинова своим примером доказывает, что для хождения по минному полю «актуального прошлого» политолог должен быть профессиональным историком.

 В книге рассматривается работа с памятью, осуществляемая «властными элитами» постсоветской России. Для обозначения этой работы предлагается оригинальный термин «символическая политика». По мнению автора, потребность еще в одном «подходе», которыми изобилуют исследования политического аспекта памяти, вызвана тем, что уже имеющиеся — «историческая политика», «политика прошлого», «политическое использование истории» и др. — недостаточны. Они описывают только целенаправленные действия власти по созданию потребной ей коллективной идентичности. Малинова предлагает расширить рамки анализа, рассматривая также «побочные результаты решения задач, которые субъективно не связаны с конструированием идентичности» (с. 9). Поскольку символы всегда укоренены в культурном наследии, то переименование работы власти с историей в «символическую политику» само по себе возражений не вызывает. В данном случае неважно, как назвать яхту. Важно, как она поплывет.

 Жанр «маленькой монографии» (8 а. л.) вынудил ограничить объект исследования. В центре внимания находятся высказывания трех президентов РФ: Ельцина, Путина, Медведева. Методами контент- и дискурс-анализа исследуются их ежегодные послания Федеральному Собранию. Исторические вкрапления в этих «прагматических» текстах справедливо рассматриваются как примеры политического использования памяти. Другой важный источник — «памятные речи» президентов в ходе ежегодных государственных праздников, а также юбилеев исторических событий, деятелей отечественной истории и культуры, городов, учреждений и т. д. В жанре «президентской коммеморации» достижение сиюминутных политических целей уступает место долговременной задаче построения связных исторических нарративов. Президентские интервью, «прямые линии», «встречи с народом», «круглые столы» и прочие жанры, в которых воспроизведение «заготовок» спичрайтеров уступает место импровизациям, использовались, в отличие от «посланий» и памятных речей, лишь выборочно. Данное ограничение источниковой базы, на мой взгляд, противоречит заявленной методологии исследования. Импровизированные исторические экскурсы в подобных выступлениях первых лиц государства, несомненно, производят в коллективной памяти те самые «побочные» эффекты, ради исследования которых Малинова ввела термин «символическая политика». Кроме того, сравнение речей, подготовленных президентским штабом, со спонтанной рефлексией по поводу «непредсказуемого прошлого» дает возможность выявить «зазор» между пропагандой и «интимными» образами истории, присущими национальным лидерам новой России[1]. В качестве риторического фона приводятся высказывания «предшественника» постсоветских президентов — президента СССР Горбачева, «оппозиционера» Зюганова, других политиков и публицистов. Учитывая традиционную концентрацию власти в России на верхушке ее «вертикали», такой «точечный» подход представляется адекватным для обрисовки силуэта «символической политики», который может быть детализирован в последующих исследованиях.

 Малинова показывает, как менялся официальный образ большевистской революции. В советской идеологии миф Октября играл роль «мифа происхождения». Со свержения «власти буржуазии и помещиков» начиналась история, устремленная в светлое будущее. При Горбачеве «революционная перестройка» считалась возвращением к чистому истоку Октябрьской революции, замутненному сталинскими репрессиями и брежневским застоем. В 1990-е власть провозглашала возвращение с тупикового пути, по которому большевики повели страну в октябре 1917, на магистральную дорогу «рынка и демократии». В раже отрицания проклятого революционного прошлого радикальные преобразования «команды Гайдара» демонстративно нарекли «реформами». Концепт «Октября» долгое время был связан с бескомпромиссными символическими «разрывами»: в советскую эпоху — с дореволюционной Россией, в перестройку — с «репрессиями» и «застоем», в «постперестройку» — со всем советским прошлым.

 Разрывая с коммунистическим наследием, демократический режим во главе с бывшим кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС не смог внятно обозначить, в чём заключается «связь времен» с дореволюционной Россией. В одной из речей Ельцина упоминалось, что мы связаны памятью с рыночной демократией Великого Новгорода, реформами царя-освободителя Александра II, самоотверженными деятелями земского движения. Однако не было предпринято целенаправленных усилий для внедрения этих мест либеральной памяти в общественное сознание (с. 42). Автор считает, что власть совершила стратегическую ошибку, отдав укорененный в сознании посредством многочисленных нарративов и «мест памяти» образ Великой Октябрьской революции на откуп зюгановским коммунистам.

 КПРФ творчески переработала концепт Октября. В новой интерпретации он означает не разрыв с прежней государственностью, а ее величайший этап, прорыв к мировому лидерству. Революция большевиков была единственным способом спасти русскую империю, поставленную последним Романовым на грань уничтожения. К сожалению, автор не обратил внимания, что, «вписывая» Октябрь в непрерывную традицию «тысячелетней русской цивилизации», современные коммунисты во многом опирались на сталинскую историософию времен «построения социализма в одной стране». В середине 1930-х классовый подход был потеснен этническим патриотизмом. К «прогрессорам» ленинских трех поколений вместе с деятелями культуры были тогда добавлены «прогрессивные» русские князья и цари, полководцы и государственные деятели.

 После сомнительной победы Ельцина над Зюгановым на президентских выборах 1996 власть попыталась по-новому аранжировать память Октября. 7 ноября был переименован в День согласия и примирения. Попытка преодолеть символический раскол общественного сознания не увенчалась успехом. Поиск компромиссов не привел к созданию эффективных ритуалов, способных придать новый «примиряющий» смысл большевистской революции.

 Путинский режим продолжил работу «примирения» памяти противоборствующих социальных групп. Принятие в 2000 в качестве государственных символов герба Московского царства, флага Российской империи и гимна СССР стало по сути «рейдерским захватом» патриотической риторики КПРФ о славной тысячелетней традиции русской государственности. Отличие «оппозиционного» и властного подходов состоит в том, что для коммунистов «светлое прошлое» является контрастом неприглядному настоящему. В мифодизайне суверенной демократии «темные века» постепенно были ограничены «лихими девяностыми». Малинова подчеркивает, что путинская «тысячелетняя традиция» не представляет связного нарратива. Из разных этапов истории по необходимости выдергиваются «полезные примеры». «Трудные моменты» власть старательно обходит стороной. В современной «символической политике» технологи заменили идеологов. Решение сиюминутных задач подменяет работу на перспективу.

 Большевистская революция входит в число вопросов, на которые у путинского режима нет приемлемых для пропаганды ответов. Компромиссное переосмысление Октября было предложено рабочей группой по созданию «историко-культурного стандарта» школьного учебника. Совокупность Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны в «стандарте» именуется «Великой русской революцией». Эта символическая — «три в одном» — компрессия позволяет рассуждать о противоречивом событии русской истории, имеющем мировое значение.

 «Объективный» подход «исполнителей» наталкивается на субъективные особенности «заказчика». «Профессиональные» конспирологические фобии выходца из советских секретных служб приводят к тому, что революция рассматривается им как заговор геополитических соперников. Несколько раз в высказываниях трижды президента РФ о большевиках прорывался термин «национальное предательство» (с. 79). В подтексте этого определения угадывается предательский Брестский мир, заключенный агентами германского Генерального штаба. Автор допускает, что страх распространения конспирологически понимаемой украинской «оранжевой революции» 2004 привел к такому радикальному действию «символической политики», как вычеркивание Дня согласия и примирения 7 ноября из числа нерабочих дней (с. 77).

 Замена ему была найдена в праздновании условной исторической даты 4 ноября — освобождения Кремля от польских захватчиков. Новый праздник — День народного единства до сих пор не укоренился в коллективной памяти. В общественном сознании отсутствует необходимая «инфраструктура». Единственными бенефициарами праздника, придуманного ad hoc, стали участники националистических «Русских маршей». Трудно предположить, что власть ожидала такого эффекта своей праздничной «символической политики» (с. 76).

 Память о «Великой русской революции» в постсоветский период стала яблоком раздора для коллективной памяти. Память о Великой Отечественной войне с советских времен являлась символом общественного сплочения. Триумф 1945 представлял главное свидетельство правильного выбора пути, по которому большевики в 1917 повели страну. Победа искупала все «трудности» (эвфемизм, которым в послесталинскую эпоху обозначались сталинские репрессии).

 Ельцинский режим внес новый подход в понимание этого фундаментального образа национальной памяти. Победа — заслуга народа, осуществленная вопреки бесчеловечному советскому государству. В одном из интервью Ельцин заявил, что если победа над Гитлером обеспечена раскулачиванием и ГУЛАГом, то тогда победа над Наполеоном одержана благодаря крепостному строю (с. 94). В середине девяностых и в отношении памяти о войне наблюдаются (подобно коммеморации Октября) компромиссные политические решения. «Изобретается традиция» ежегодных «советских» военных парадов на Красной площади 9 мая. На самом деле в советское время такие парады после 1945 долгое время не проводились. Лишь в 1965 они были возрождены по юбилейным (раз в пять лет) датам. Красное знамя было признано официальным Знаменем Победы. Тем не менее, считает автор, дискурс тотального отрицания советского периода не позволял достичь консенсуса памяти о победе СССР в Великой Отечественной войне.

 Путинский режим вернул празднику советский смысл победы государства. Более того, день Победы превратился в «миф происхождения» новой России. Об этом в частности свидетельствует отказ Путина во время своего «второго срока» от речей по поводу Дня России. Обретение «суверенитета» на закате перестройки «мифом основания» по многим причинам служить не может. (Прежде всего потому что большинство современников усматривают в этом тактическом маневре Ельцина, направленном на «перехват власти» у Горбачева, одну из причин «крупнейшей геополитической катастрофы века» — распада тысячелетней империи.) Выборочное использование полезного примера «героического прошлого» не сопровождается выработкой связного нарратива. Память о Победе существует в историческом вакууме. Власть избегает обсуждать «трудные моменты» довоенного и послевоенного времени.

 Проблема усугубляется тем, что внутрироссийская память с середины 2000-х активно атакуется версиями памяти ряда бывших советских республик и прежних советских сателлитов из «лагеря социализма». В официальной пропаганде многих из этих государств советская «оккупация рассматривается в качестве большего зла, в сравнении с которым зло меньшее — германский нацизм предстает едва ли не благодеянием. Гитлеровские коллаборационисты приобретают статус национальных героев. Активно участие местного населения в истреблении евреев в годы Второй мировой войны замалчивается». Малинова подчеркивает, что такая версия противоречит западной традиции памяти, где гордость подвигами союзников по антигитлеровской коалиции и бойцов Сопротивления сочетается со стыдом за Холокост. Массовое уничтожение безоружных людей стало возможным благодаря равнодушию большинства граждан западноевропейских стран к судьбе своих еврейских соотечественников (с. 117). Удивительная терпимость современных западноевропейцев к проводимой новыми членами Евросоюза ревизии европейской памяти о войне с Гитлером, несомненно, стимулирует «антисоветский», переходящий в русофобию, настрой «изобретателей традиции» многих восточноевропейских государств. Однако при всей уязвимости позиций восточноевропейских участников современных «войн памяти» путинский режим, отказываясь обсуждать «трудные моменты» предвоенной, военной и послевоенной политики советского государства, не может эффективно противостоять оппонентам на международном уровне (с. 122). Малинова фиксирует изменение риторики президентских речей на празднованиях 9 мая: от совместной победы цивилизованных стран и всех народов СССР к «единоличному» триумфу русского оружия. Такая «самоизоляция» памяти не обеспечивает эффективной внешней политики.

 Анализ исторического репертуара посланий Федеральному Собранию и памятных речей, предпринятый автором, свидетельствует, что, в отличие от большевиков, развернувших бурную «монументальную пропаганду» в разгар Гражданской войны, ельцинские демократы и путинские державники провалили «символическую политику». Они не смогли создать связные исторические нарративы и основанные на них «места памяти», способные заменить советскую символику. Отсутствие такой инфраструктуры вынуждает лепить память «из того что было» — переосмысливать символы, доставшиеся по наследству от СССР. Ограниченный репертуар памяти приводит к ее фиксации на фантомных болях былого величия. Зацикленность на «непроработанном» русском прошлом мешает выработать эффективные стратегии созидания конкурентоспособного на международной арене русского будущего.

 Невозможно упомянуть в рецензии все интересные, порой неожиданные, наблюдения, которые содержатся в книге Малиновой. Несомненным достоинством «этой маленькой книжечки» является эффект, используя советскую военную терминологию, «кадрированной части». В любой момент она может быть развернута в детализированное исследование, в котором будет проведен сплошной учет исторических «мессиджей» первых лиц постсоветского государства, будет проанализирована реакция на них со стороны «экспертного сообщества», изучено их эхо во «мнении народном». В таком исследовании нуждается не только научное сообщество, но и общественность страны с непредсказуемым прошлым.

 References

Jerlih S.E. Vid na Senatskuju iz Kremlja [jelektronnyj resurs] // Politru. 2014. 2 fevralja. URL: http://polit.ru/article/2014/02/02/dec/ (data obrashhenija 27.07.2015).

Библиографический список

Эрлих С.Е. Вид на Сенатскую из Кремля [электронный ресурс] // Политру. 2014. 2 февраля. URL: http://polit.ru/article/2014/02/02/dec/ (дата обращения 27.07.2015).

[1] Ср.: [Эрлих, 2014].

35