Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Экштут С.А.: "Если человек занимается наукой, то он должен добиваться приращения нового знания и обретения нового смысла. Если нет приращения нового знания - это не наука".

Семен Аркадьевич Экштут, историк, писатель; доктор философских наук, ведущий научный сотрудник, руководитель Центра истории искусств и культуры Института всеобщей истории РАН; редактор отдела "Российской Газеты" по отделу журнала "Родина", автор книг:

  • В поиске исторической альтернативы: Александр I. Его сподвижники. Декабристы / Семён Экштут. М.: Россия молодая, 1994. 229 с. Тираж 1 200 экз.
  • На службе российскому Левиафану: Историософские опыты / Семён Экштут. М.: Прогресс-Традиция, 1998. 328 с., 64 с. ил. Тираж 3 000 экз.
  • Надин, или Роман великосветской дамы глазами тайной политической полиции. По неизданным материалам Секретного архива III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии / Семён Экштут. М.: Согласие, 2001. 228 с., 64 с. ил. Тираж 2 000 экз.
  • Тютчев. Тайный советник и камергер / Семён Экштут. М.: Прогресс-Традиция, 2003. 320 с., ил. Тираж 2 000 экз.
  • Битвы за храм Мнемозины: Очерки интеллектуальной истории/ Семён Экштут. СПб.: Алетейя, 2003. 320 с., 16 с. ил. Тираж 1 000 экз.
  • Александр I. Его сподвижники. Декабристы: В поиске исторической альтернативы / Семён Экштут. СПб.: Logos, 2004. Тираж 1 000 экз.
  • Шайка передвижников: История одного творческого союза / Семён Экштут. М.: Белый город, 2005; 2007. 464 с., ил. Тираж 3 000 экз.
  • Предвестие свободы, или 1000 дней после Победы / Семён Экштут. М.: Дрофа+, 2006. 352 с. Тираж 7 000 экз.
  • На службе российскому Левиафану: Историософские опыты / Семён Экштут. СПб.: Logos, 2007. 440 с., ил. Тираж 1 000 экз.
  • Шайка передвижников: История одного творческого союза / Семён Экштут. М.: Дрофа, 2008. 288 с., 32 с. ил. Тираж 2 000 экз.
  • Россия: великие моменты истории. (В соавторстве с С.В.Алексеевым и Д.М.Володихиным). М.: Аванта+, 2009. 336 с., ил. Тираж 5 000 экз.
  • Россия перед голгофой. Эпоха Великих реформ / Семён Экштут. М.: Вече, 2010. 256 с., 16 с. ил. Тираж 5 000 экз.
  • 1000 дней после Победы/ Семён Экштут. М.: Ридерз Дайджест, 2011. 320 с., ил. Тираж 19 500 экз.
  • Тютчев. Тайный советник и камергер / Семён Экштут. М.: Вече, 2011. 288 с., 16 с. ил. Тираж 3 000 экз.
  • Закат империи. От порядка к хаосу / Семён Экштут. М.: Вече, 2012. 304 с. Тираж 2 500 экз.
  • Повседневная жизнь русской интеллигенции от эпохи Великих реформ до Серебряного века / Семён Экштут. М.: Молодая гвардия, 2012. 428[4] с.: ил. (Живая история: Повседневная жизнь человечества). Тираж 3 000 экз.
  • Тютчев. Тайный советник и камергер / Семён Экштут. М.: Молодая гвардия, 2013. 263 [9] с.: ил. (Жизнь замечательных людей. Малая серия). Тираж 5 000 экз.
  • Юрий Трифонов: Великая сила недосказанного / Семён Экштут. М.: Молодая гвардия, 2014. 398 [2] с.: ил. (Жизнь замечательных людей. Малая серия). Тираж 3000 экз.
  • «Не до ордена. Была бы Родина…». Наградная практика времен Великой Отечественной войны / Семен Экштут. М.: ИВИ РАН, 2015. 144 с. Тираж 200 экз.
  • Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?! / Семен Экштут. М.: Кучково поле, 2017. 336 с.: ил. 
  • Красные когти Судьбы: Иннокентий Анненский в коридоре эпохи. / Семен Экштут. М.: Кучково поле, 2017. 448 с.: ил.

 

Первый вопрос традиционный, мы его задаем всем: как вы стали историком? В вашем случае ситуация не такая прямая, как у большинства. Вы закончили философский факультет, защитили докторскую диссертацию по философии. Каким образом вы обратились к истории. Повлияли ли на это семья, школа, университетские преподаватели?

–   Хочу сразу оговориться, что, хотя в моем красном дипломе, который я в 1976 году получил в Московском государственном университете написано: «философ, преподаватель философии», я ни одного дня не преподавал философию и, строго говоря, ни одного дня не работал по специальности.

Я – сын военного, фронтовика, полковника. Мой отец – участник Великой Отечественной войны, пошел добровольцем на фронт в 1942 году, был командиром огневого взвода и взвода управления. Затем – начальником разведки артиллерийского дивизиона. В одном из первых же сражений уничтожил девять немецких танков (не лично, а со своей батареей). Он никогда об этом не рассказывал. Это я прочитал в наградном листе, который сейчас выложен на сайте Министерства обороны. Поэтому для меня прикосновение к Истории началось буквально с детских лет. Три боевых ордена отца крепко запали в мою детскую память и, судя по всему, повлияли на мои профессиональные занятия фалеристикой.

Первое политическое воспоминание, первое политическое восприятие времени, в которое мне довелось жить, – это осень 1957 года, отставка маршала Жукова. Мне только-только исполнилось три года. И я очень хорошо помню эту отставку: мы едем в воинском эшелоне, и по радио громко передают, что маршала Жукова сняли, а маршала Малиновского назначили министром обороны. Как сейчас помню, в поезде едут только военные, причем, как сын военнослужащего, я в знаках различия научился разбираться раньше, чем толком говорить, и гораздо раньше, чем читать и писать. И вот я бегу в купе, где сидят родители с каким-то полковником. А, так как мне всего три года и моя речь еще не поспевает за мыслью, я говорю, от перевозбуждения путая фамилии маршалов: «Папа! Передали, что Малиновского сняли, а Жукова назначили!» А в купе сидит полковник в состоянии опьянения средней тяжести, и он говорит: «Ну-у, ничего! Скоро, наверное, и Малиновского также снимут, а Фурцеву назначат». Разумеется, я не ведал, кто такая Фурцева, но уже тогда знал: у маршала звезда на погонах очень большая, размером с кубик, которым я играл. Полковник уже почувствовал, что круг вокруг армии и ее офицерского корпуса как бы сжимается и пресловутый «миллион двести» – не за горами. Это 1957 год. До масштабного сокращения Вооруженных Сил, которое я считаю национальной трагедией, оставалось три года. Отец в это время служил на Кавказе, сначала в Чечне, потом – в Дагестане. И я хорошо помню эти годы.

Я хорошо помню и 1960 год, когда сбили «У-2» с Пауэрсом. На тот момент мне еще нет шести лет, это май 1960 года. А мне, не поверите, доверили тогда оружие. Потому что это первое мая. Объявили тревогу, и в Особом отделе, куда я именно в этот момент зашел, всех разогнали. Насколько я уже сейчас понимаю, предупредить военных, которые отдыхали в санаториях. Мы уже в то время жили в Сочи.

Меня посадили около телефона, так как больше некого было. А я был толковый малый. И дали мне армейский ремень с бляхой и штык-нож. Правда, не сам нож, а ножны от этого штык-ножа. Нож не доверили. И велели сидеть у служебного телефона. И я сидел так в течение нескольких часов. И даже когда позвонили, я очень толково ответил, что начальник Особого отдела подполковник Николай Федорович Бахарев уехал по делам службы, а все остальные передают важные сообщения. Потом подполковник очень хвалил отцу мою толковость.

Возможно, я несколько злоупотребляю вашим временем?

Нет-нет, это как раз исторические подробности!

– Кто такой был Николай Федорович Бахарев? Начальник Особого отдела – это военная контрразведка. В годы войны он служил в СМЕРШе, и я так понимаю, много всего у него было за душой. Ко мне он относился всегда хорошо. В известном смысле, я был сыном полка. Отец служил совершенно по другой линии. И так получилось, что мой отец и этот подполковник дружили.

Чтобы вы поняли, кто такой был Бахарев, могу сказать, что, когда произошла известная скандальная история – Галина Брежнева вышла замуж за Игоря Кио (их брак продлился чуть больше недели), то власть предержащие решили брак расторгнуть, и Галине Леонидовне выдали чистый паспорт. Рассказывают и пишут по этому поводу всякую ерунду – и про КГБ, и про милицию, но все это не имеет никакого отношения к реальности. Я думаю, что даже сама Галина Леонидовна, поскольку она пребывала в стрессовой ситуации, с трудом могла понять, о чем идет речь. Так вот, новый «чистый» паспорт, в котором не было штампа о регистрации брака с Игорем Кио, ей выдал Николай Федорович Бахарев. Подполковник, начальник Особого отдела Сочинского гарнизона. Это так, для справки.

Я хорошо помню Карибский кризис 1962 года. Потому что в этот момент должны были увольнять военнослужащих в запас, а их увольнение на какое-то время было отсрочено. И я хорошо помню эти настроения, потому что у меня были друзья среди солдат, сержантов. За это время мы уже как-то сроднились. И было ощущение, что вот-вот начнется большая война. Я очень хорошо запомнил это психологическое состояние взрослых, меня окружающих.

Таким образом, сопричастность с Историей (именно так – с прописной буквы) я ощутил достаточно рано, хотя и не сразу осмыслил.

И еще один факт для завершения. 1964 год. Осень. Я уже учусь в четвертом классе. И вдруг в класс прямо среди урока, а это начальная школа, входит какой-то неизвестный рабочий в синем халате. Ни до, ни после того я его в нашей школе не видел. Входит, ставит стул. Я не помню, застилал ли он стул газетой или нет. Ставит как-то грубо – и снимает портрет, который висел у нас в классе. Портрет Никиты Сергеевича Хрущева. Причем, Хрущев на портрете был достаточно моложавый, благообразный, и я искренне считал, что именно так и выглядит глава государства. А незадолго до этого он выступал по телевизору, и я не мог понять, кто это выступает? Какой-то злой дедушка. Он громко ругался, кому-то грозил. Я уже не помню кому, может быть, Америке или интеллигенции. По телевизору он был в очках, хотя ни на одной фотографии я его в очках не видел. Он нигде ведь не был запечатлен в очках. Но там он точно выступал в очках и с таким злым выражением лица.

Я помню август 1968 года и вхождение нашей армии в Чехословакию. К этому моменту я запоем читал все военные мемуары, которые тогда выходили. Например, воспоминания Главного маршала артиллерии Воронова я прочитал тогда же, когда они и вышли, в 1963 году. Воспоминания генерала армии Штеменко «Генеральный Штаб в годы войны» прочитал в конце 60-х годов. Читал и «Воспоминания, размышления» Жукова. Я помню, отец достал эту толстую книгу в красной суперобложке, она была у нас дома. На чёрном рынке книга стоила 60 рублей – фантастические деньги по тем временам. Так вот, я все это читал. Но, надо сказать, книга маршала Жукова мне не понравилась, а из книги Штеменко я узнал множество новых фактов.

Но параллельно я читал журнал «Новый мир» Твардовского (причем, я читал его в плотных книжных обложках, потому что часть тиража журнала печаталась на лучшей бумаге и в плотных обложках). И к моменту окончания школы я был убежденный антисталинист. При этом я безумно любил пушкинскую эпоху, практически всего Пушкина знал наизусть.

И, наконец, при всём при этом я закончил очень сильную физико-математическую школу и у меня была явная тяга к абстрактному мышлению. Как ни странно, в свои шестнадцать лет, я понимал, что мне хочется заниматься исключительно чистой математикой. Например, какую-нибудь новую геометрию разрабатывать. Была геометрия Эвклида, была геометрия Лобачевского, и я хотел, какую-то свою геометрию создать.

Я прекрасно понимал, что никто не даст мне заниматься подобными вещами: удовлетворять жажду познания за государственный счет. Скорее всего мне придется рассчитывать траекторию ракет или выполнять другие непростые вычисления. Мне это было неинтересно. Прикладные моменты математики мне были абсолютно чужды.

Я очень хорошо успевал по физике и по химии, но терпеть не мог делать лабораторные работы. Мы всегда с моим соседом по парте, Димой Тимофеевым (мы вместе сидели за одной партой все десять лет – с первого класса по десятый), разделяли функции: он всегда делал опыты, а я в этот момент писал, что они означают. Я не хочу выглядеть лучше, чем я был на самом деле, но в свои шестнадцать лет, когда мне нужно было поступать в Университет, я уже имел очень четкую, мной самим выработанную систему работы.

Я понимал, время – это ресурс. И если нам задавали письменную работу по математике или сочинение по литературе, я приступал к работе в тот же момент, когда вместе со всеми получал задание. У меня была очень высокая степень самодисциплины. Я понимал, что каждый лишний день дает возможность если не лучше написать, то лучше обдумать. А если будешь всё наспех писать перед сдачей, ничего хорошего ты не напишешь. Никто меня этому специально не учил. Я дошел до этого сам, опытным путем. И эта система работы мне очень помогла во время учебы в Университете.

     Что касается тяги к истории, она у меня была уже где-то с пятого или с шестого класса. Но истфак у меня ассоциировался с какими-то хронологическими таблицами, датами и археологическими раскопками, которые меня совершенно не интересовали. Меня интересовал смысл исторического процесса. Сейчас об этом не принято говорить, но тогда говорили о законах истории, об исторических закономерностях. И вот это меня интересовало. При этом, я подчеркиваю, у меня была идиосинкразия к каким-то мелким практическим вещам. Мне хотелось воспарить, уже вот тогда. И я сознательно не стал поступать на истфак, а пошел на философский факультет, наивно полагая, что вот там-то я совершенно спокойно смогу заниматься логикой и методологией истории.

Вы поступили в МГУ?

– Да, я поступил в МГУ, там был очень большой конкурс, 36 человек на место, потому что у нас тогда для того, чтобы поступить на философский факультет, нужно было иметь стаж работы не менее двух лет. И не имевшим стажа работы школьникам от общего числа мест отводили, по-моему, всего лишь 20% мест. Поэтому среди школьников был дикий конкурс. При этом известную долю среди поступивших составляли дети нашей профессуры. Философ – это была потомственная профессия, и я учился вместе с детьми факультетских профессоров, которые нам же читали лекции. Я обостренно воспринимал любую социальную несправедливость и относился к детям профессуры весьма недоброжелательно, даже враждебно: считал, что они занимают чужие места. Это были неплохие ребята, но они знали: их поступление на факультет было фактически гарантировано, следовательно, у других абитуриентов без связей не было никаких шансов. Все восемь лет обучения, включая аспирантуру, я мало общался со своими сверстниками-москвичами, и не скрывал, почему. И это притом, что полкурса занималось по моим конспектам.

Скажите, пожалуйста, я неоднократно слышал, что в МГУ евреев не принимали, и даже один из авторов интервью в нашем журнале говорил, что из-за этого он пошел не в МГУ, а в МГПИ. Запись в «пятой графе» вашего паспорта как-то сказывалось на результатах ваших экзаменов?

– Конечно, сказывалось. Тут вот в чем дело. Я после восьмого класса, когда окончил обучение на все пятерки, понял, что надо брать курс на золотую медаль. Потому что серебряную медаль перед этим отменили. И я понимал, что у меня это будет единственный шанс поступить. Я был очень хорошо подготовлен. У меня был широкий кругозор, и это не какая-то реклама, а констатация факта. Школа научила меня видеть физический смысл явлений, искать оригинальные решения сложных задач и приучила к целенаправленной систематической работе.

Да, евреев в основном не принимали. Но я работал на опережение. Когда готовился к экзаменам, я вслух рассказывал билеты. Понимаете? Не просто читал, не просто старался запомнить прочитанное, а, если выражаться высокопарно, я практически осваивал азы ораторского искусства. Заставлял маму во время подготовки к экзаменам слушать мои ответы. Она при этом как-то заснула, я не на шутку рассердился: мне нужен был слушатель. Вот почему во время сдачи вступительного экзамена по истории СССР, когда мне задавали какой-то вопрос, я без всякой паузы начинал отвечать экзаменаторам – очень складно, очень логично и очень последовательно. А если меня прерывали и просили, рассказать, скажем чуть подробнее, я мог мгновенно перестроиться. В моем возрасте, я думаю, это умели делать единицы. То есть меня было очень сложно ввести в ступор.

Ещё я ходил на подготовительные курсы и видел, что уровень моей подготовки ничуть не уступает окружающим. Кроме того, еще в школе у нас был очень сильный литературный кружок, и я его посещал. Каждое лето мы ездили то в Феодосию, в картинную галерею Айвазовского, то в Пятигорск, по Лермонтовским местам, то в Тригорское и Михайловское – по Пушкинским местам, и, естественно, в Ленинград и в Москву. К тому же, в Сочи приезжали на гастроли лучшие театры Москвы и Ленинграда, а я был заядлым театралом и на все эти представления ходил. И в Эрмитаже я побывал, и в Третьяковской галерее. И приходил я туда, предварительно изучив путеводитель и зная, что я хочу увидеть. Я был как чистый лист и активно впитывал все новые знания.

И вот мы подошли к экзаменам. Я очень четко выбрал момент, когда надо отвечать, т.е как опытный бретёр на поединке с неопытным новичком. Передо мной было два человека, которые очень позорно отвечали. Это была косноязычная школьница и какой-то слабо подготовленный парень со стажем. Их завалили. И в этот момент, после двух «неудов» подряд, никто из абитуриентов не хотел идти отвечать. Я поднял руку: «Разрешите, я пойду отвечать!» Подчеркиваю, я это сделал сознательно. Дальше меня «гоняли» минут 50. Дальнейшее знаю из третьих уст. Якобы после этого столь продолжительного экзамена из дверей аудитории, где проходил экзамен, вышел такой невысокий бодрый парень в очках, а за ним – два измочаленных преподавателя. Это уже рассказывали, как анекдот. Но спрашивали меня минут пятьдесят, если не час. И они поставили мне пятерку! При этом был один важный момент. О нем мне потом рассказал сын профессора, мой однокурсник. В приемной комиссии как-то пропустили тот факт, что я - медалист. И я сдавал историю не вместе с медалистами, а в общем потоке. И я помню, как председатель приемной комиссии с такой кислой-кислой улыбочкой мне говорит: «Ну что ж, поздравляю вас с пятеркой. Желаю вам и остальные экзамены сдать также хорошо». А я широко улыбнулся и сказал: «А мне так остальные экзамены сдавать не надо». «Как?» – сказал он несколько напряженно. «Да так, – сказал я, – я золотой медалист и на этом всё у меня закончилось».

Видимо, они думали, что на следующем экзамене Вас завалят!

– Наверное. Так вот, я хочу сказать, что евреев не принимали, но тем не менее, евреи были. Например, со мной учился сын одного из создателей атомной бомбы. Его отец был лауреатом Ленинской премии. Как вы знаете, был сталинский закрытый указ, по которому детям тех, кто создавал ядерное оружие, было гарантировано поступление в вуз без экзаменов. В дальнейшем им было гарантировано трудоустройство в системе Академии наук. И потом, уже где-то на пятом курсе, вдруг появился сын генерал-лейтенанта, одного из первых Героев Советского Союза. До этого он с нами не учился.

     Понятно, что на экзаменах мне несколько занижали баллы. Красный диплом я получил, но никаких именных стипендий, ничего, естественно, не было. В ряде случаев мне приходилось пересдавать. Например, высшую математику, я пересдавал трижды, чтобы получить пятерку. И когда меня спросили, чем объясняется такое упорство, я сказал: «Вы знаете, если бы я просто получил четверку, я, может быть, с этим смирился. Но пятерку получили люди, которые заведомо хуже меня знают высшую математику». А для меня это было совершенно неприемлемо. Экзаменаторы, конечно, несколько обалдели от такой наглости, так как это был первый курс.

То есть характер на тот момент у меня уже сформировался. Я был сын своего отца. Папа был человек бесстрашный. Войну закончил 12 мая 1945 года в Чехословакии: в этот день еще шли бои и гибли люди, группа немецкого генерала Шернера пыталась прорваться к американцам. Служил на Западной Украине, на Курильских островах, на Северном Кавказе – в Чечне и Дагестане. Он ничего не боялся. И, когда после моих каких-то рискованных поступков меня спрашивали, а почему я это сделал? Я отвечал, что я – сын боевого офицера, а меня самого на военных сборах танками обкатывали …

Так что то, что я оказался на философском факультете было закономерно для моего индивидуального развития. Я настойчиво занимался историей все эти пять лет студенческой жизни плюс три года обучения в аспирантуре. Чтобы вы понимали, моя первая курсовая работа называлась «Политические партии Древнего Рима». Представляете, студент философ пишет не о марксизме-ленинизме, а о Древнем Риме!

То есть, на исторические темы вы уже писали во время учебы на философском факультете?

– Да, постоянно. Причем, я пошел специализироваться сначала на кафедру исторического материализма, а потом ушел оттуда. Мне постоянно давали понять, что здесь не истфак. Уже после защиты докторской я на одной международной конференции встретился со своим бывшим оппонентом. И мы как-то с симпатией отнеслись друг к другу. А он, между прочим, по базовому образованию историк. Точно так же, как историком по базовому образованию был Юрий Константинович Плетников, который сначала был моим университетским преподавателем, а потом председателем Ученого совета в Институте философии РАН, где я защищался. Так вот, мы с моим бывшим оппонентом разговорились, и он стал какую-то свою историософскую теорию излагать. Я говорю: «Знаете, такого не может быть, потому что такие и такие-то факты противоречат Вашей гипотезе». Он говорит: «Хорошо, тогда надо будет что-то уточнить». И дальше начинает излагать. Я вновь ему возражаю: «Ну, вот, такие факты…». И тогда он очень раздраженно мне сказал: «Тем хуже для фактов». Понимаете, именно такой подход меня и раздражал на философском факультете: я наивно полагал, что меня научат постигать логику истории – я за этим туда шел – но оказалось, что мои университетские профессора не знают реальных фактов.

Был у нас на факультете профессор Владимир Иванович Разин, он был очень большим антисемитом и меня сразу невзлюбил, хотя бы потому, что я учился в одной группе с его сыном. Мы шли, что называется, «ноздря в ноздрю» и понятно было: двоих-то нас в очной аспирантуре не оставят. Так вот, этот Владимир Иванович Разин, читая курс исторического материализма, рассказывал про закон возрастания роли народных масс в истории, открытый Лениным. Профессор говорил: «Посмотрите на народные восстания в отечественной истории. Сравните, например, восстание под предводительством Степана Разина – это просто восстание, с крестьянской войной под предводительством Емельяна Пугачева – это уже качественно иной этап. Пугачев уже создает военную коллегию из числа своих сподвижников. Ничего подобного у Степана Разина не было. Восстание Пугачева – это наглядный пример возрастания сознательности в движении народных масс». При этом профессор мог сказать на лекции такую вещь, что при проклятом царизме только дворянин мог быть офицером. А я на тот момент уже знал реальную историю. Я, например, знал, кто такой граф Евдокимов, фактический покоритель Кавказа, служивший при князе Барятинском. Он был сыном военного писаря. Я знал историю вице-адмирала Макарова, который был сыном простого матроса, ставшего потом офицером флота. Я знал еще множество других примеров. И я понимал, что то, что нам рассказывают, мягко говоря, плохо соотносится с реальной историей.

Дальше я занимался по сути самообразованием. При этом я написал кандидатскую и защитился. Представляете, что значило в 1979 году стать кандидатом наук в 25 лет? Я защитился по Марксу, по теории общественно-экономических формаций. Диссертация моя была достаточно оригинальная. Прозвучала такая мысль, что, в общем-то, по сути – это готовая докторская. Зная уровень работ того времени, я понимал, что это не было преувеличением.

У вас была дневная аспирантура?

– Да, у меня была очная аспирантура. В самый последний момент, уже на пятом курсе, я поменял кафедру. Ушел с кафедры истмата, понимая, что меня там очень не любят, перешел на кафедру истории марксистко-ленинской философии. Именно эта кафедра и рекомендовала меня в очную аспирантуру. Дипломная работа у меня была по «Хронологическим выпискам» Маркса. Оказалось, что Маркс незадолго до смерти, попытался существенным образом трансформировать свою теорию. Это четыре тома!

И тут произошел скандал. Оказалось, преподаватели философского факультета и сотрудники кафедры, которые позиционировали себя, как марксисты, не знали о существовании у Маркса этой работы! На что я сказал: «Извините, это последняя рукопись Маркса. Она в открытом доступе, и в любом случае мы должны были ее изучать». Для всех это было, конечно, шоком, потому что они не знали, что есть такая работа. Не говоря уж о том, что они ее не читали.

Итак, я перешел на марксистко-ленинскую философию, где у меня был очень сильный научный руководитель. Доктор философских наук Виктор Алексеевич Вазюлин, ставший профессором уже после моей защиты. Перед именем этого человека я благоговею. Это был энциклопедически образованный ученый, который знал всё. У нас с Виктором Алексеевичем сложились очень доверительные отношения, он не мешал мне работать самостоятельно. Обычно научный руководитель подает аспиранту какую-то свою идею, предлагает разрабатывать какую-то собственную концепцию. Тут ничего таково не было: я сам писал диссертацию, сам поэтапно продвигался вперед. Я ему благодарен за то, что оно помог мне состояться. Потому что сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю, что такого отношения учителя к ученику, обычно не бывает.

Дальше произошло то, что произошло. Декан Анатолий Данилович Косичев хотел оставить меня на кафедре, но секретарь парткома факультета не дал на это своего согласия. Я в срок защитил кандидатскую и не мог найти работу в течение трех месяцев. Потом с большим трудом устроился социологом в институт «Оргэнергострой» – отраслевой проектный институт Минтопэнерго СССР. Стал проводить социологические исследования на строящихся атомных электростанциях и на других объектах энергетического строительства. В конце работы в институте фактически возглавлял социологическую службу союзного министерства. Я достаточно динамично поднимался по карьерной лестнице. Через три года работы получил старшего научного сотрудника – а это был институт первой категории, стало быть 250 рублей в месяц, а после пяти лет научной работы – 280 рублей. Это были по тем временам очень хорошие деньги.

     После пяти лет пребывания в должности старшего научного сотрудника, когда началась перестройка, я был официально утвержден заведующим сектором социологии и стал заметной фигурой и в министерстве, и в институте, где вместе с филиалами было шесть тысяч человек. Получил предложение стать начальником отдела в Минтопэнерго, заместителем начальника главка. Разумеется, отказался. Мне, как вы понимаете, все это не очень сильно нравилось. В институте отсутствовала академическая свобода. У меня не было библиотечных дней. Я ходил на работу с девяти до шести. Ни о каком творческом отпуске для написания монографии или докторской нельзя было и заикнуться. У нас, однако, была система отгулов. Например, на овощную базу в рабочий день сходил и получил отгул. Если сходил в воскресенье, то два отгула, а если на Первое мая, то три отгула. В дружину сходил, вечером подежурил – это полотгула. Таким образом, я накопил большое число отгулов и, присоединяя их к отпуску, стал писать докторскую диссертацию про поиск исторической альтернативы декабристами. Написал я ее, когда мне было где-то 34 года, но надо было дождаться сорока лет.

Вы ее написали ее еще до развала СССР?

– Я написал ее в 1988-1989 годах, потом лишь наводил глянец. В 1989-м я опубликовал статью «Александр I и Павел Пестель: перекличка судеб». Так она называлась. Но, поскольку тогда имя монарха нельзя было ставить на первое место, в редакции название поменяли на «Перекличка судеб: Павел Пестель и Александр I». И я был первым человеком, который еще в советские времена, но уже в годы перестройки, в журнале «Родина» напечатал статью о личности Александра I. Не вижу в этом своей особой заслуги, но считаю несомненным свидетельством того, что я, как учёный развивался независимо.

В 1989 году у меня вышла статья в Вестнике Московского университета о декабристах «Движение декабристов: Моральное обоснование политического действия». Чуть позже, в начале 1990-го года вышла еще концептуально важная работа в журнале «Философские науки». Нужна была еще монография. Если монографии не было, на защиту не выпускали. И в 1994 году моя книга вышла в серии «Первая монография», а в 1995 году я защитился.

Вы, когда работали над этой темой, общались с Натаном Эйдельманом?

– С Натаном Яковлевичем Эйдельманом мы не просто общались. Незадолго до его смерти выяснилось, что мы с ним близкие родственники: его мама и моя бабушка по линии мамы, они двоюродные сестры. Выяснили мы это совершенно случайно. Мы достаточно близко с ним общались, он мне дарил все свои книги. Скажем монографию «Пушкин и декабристы», а у него было мало авторских экземпляров, он первоначально собирался подарить Эльдару Рязанову, с которым я тоже встречался в этой компании. Но потом он сказал: «Нет, Эльдар, скорее всего читать не станет, а Семён – тот точно прочтёт». И я даже, когда читал «Грань веков» в рукописи, нашел там две мелкие неточности – и имел наглость позвонить и сказать ему об этом. И он был счастлив. Причем для него это было некоторой неожиданностью: вроде, человек занимается атомными электростанциями, при чем здесь декабристы?

Так получилось, что декабристы меня сопровождали всю мою жизнь. Чуть ли не с седьмого или восьмого классов. Для вас, человека, который писал о них и защищался, я думаю объяснять все это лишний раз не нужно. И Эйдельману незадолго до его смерти я успел подарить эту свою публикацию в Вестнике Московского университета. Он ее взял. Я этот момент очень хорошо запомнил. Мы вместе сидели на семинаре в Институте истории СССР. Я ему подарил оттиск и сказал: «Знаете, мне вообще-то стыдно это вам дарить». На что он мне ответил: «Стыдно было бы не подарить».

Он успел статью прочитать, и она ему понравилась. Было это за несколько дней до его смерти. Я тогда еще обратил внимание, что у него было несколько одутловатое лицо, и по виду он мне показался не очень здоровым.

Я еще помню другое. Когда мы с ним разговаривали, я ему сказал, что должен делать доклад о декабристах в Институте всеобщей истории Академии наук, и было бы очень хорошо, если бы он пришёл в качестве оппонента. Он сказал: «Приду с огромным удовольствием». Но он умер. По-моему, за три или четыре дня до моего доклада.

     И еще я помню, что незадолго до его смерти, когда мы встретились, я ему сказал: «Знаете, когда я читаю ваши книги, я слышу ваш голос». На что он сказал: «Да. Это потому, что я диктую тексты». Я сказал: «Я слышу не только ваш голос, но и ваши интонации. Некоторые вещи я слышал в ваших докладах, до публикаций, – это понятно. Но, вот даже сейчас, когда я читаю или перечитываю ваши книги, которые были опубликованы до того, как мы познакомились…» Он повторил: «Всё это из-за того, что я диктую». И я говорю: «Вы знаете, я сейчас как раз подумал, что нужно выпустить иллюстрированное издание вашей книги «Грань веков» с цветными иллюстрациями. Я был в Ленинграде, видел парадные портреты XVIII века, и у меня было ощущение, что я прогуливаюсь среди персонажей вашей книги».

Я подумал, что нужны хоть какие-то портреты, жанровые гравюры, я изложил ему эту концепцию. Сейчас я понимаю, что это было абсолютно новое слово, потому что тогда иллюстрированных монографий не существовало, это вообще казалось, каким-то оксюмороном. Правда, академик Тарле писал, что «моего Наполеона для детей можно было бы и с картинками издать». Картинки, выбирали, на минуточку, Ираклий Андроников и Михаил Беляев, автор книги о рисунках Пушкина. Два известных человека подбирали. Но академик всё равно считал, что картинки – это для детей, а для серьезных читателей они не нужны.

Потом я эту идею реализовал в собственной научной монографии. Я считаю, что моя книжка «На службе российскому Левиафану» - это первый в отечественной историографии опыт научной монографии с иллюстрациями, где иллюстрации не просто украшают книгу, а органически входят в систему авторских доказательств. Эта книжка вышла в 1998 году, за несколько дней до дефолта.

Я развивался сам по себе, не испытывал влияние среды. А если и испытывал, то в минимальной степени. Я очень быстро сообразил, что для того, чтобы состояться, я должен выдать работу высочайшего качества. И, возвращаясь к вопросу о еврействе, я понимал, что мне нужно быть не в два, а в три раза лучше, чтобы претендовать на равенство. Есть ведь известная мысль о том, что еврей добивается превосходства именно потому, что ему отказали в равенстве.

Как говорят, если дискриминация не доходит до убийства, она оказывается полезной, как ни странно…

– В моем случае дискриминация, с которой я абсолютно четко сталкивался в юности, уже в более поздние годы привела к тому, что заставляла меня мобилизовать все свои силы. Я прекрасно понимал, что мне малейшая ошибка не простится, и что мне нужно быть безупречным. Я ощущал это давление, это притеснение, осознавал его несправедливость. Я считал, поскольку мой отец защищал Родину, он заслужил то, чтобы его дети имели все права на образование, выбор профессии и работу по специальности. Но в этом было отказано. Потом с этими же проблемами столкнулись и мой младший брат, и моя сестра.

     Таким образом, мне постоянно приходилось преодолевать все эти негативные явления, связанные с государственным антисемитизмом в СССР. Однако не будем преувеличивать важность этой проблемы: антисемитизм – это всего-навсего не очень приятная для меня лично частность. Есть вещи более значимые для всей научной корпорации. Когда я учился в аспирантуре, мне говорили: станешь кандидатом, тогда тебе позволят хоть что-то. Потом стало ясно, чтобы себе хоть что-то позволить в науке, надо быть доктором. Дальше, как правило, мы видим обыкновенную историю: люди защищают докторскую, а потом ничего не могут сделать в науке, потому что точка невозврата пройдена, мозги уже не те, да и ощущение свободного полета мысли окончательно атрофировалось. Я всегда работал много, интенсивно, целенаправленно и, с моей точки зрения, очень организованно. Я и сейчас, когда читаю книгу, составляю конспект. Как вы понимаете, никто меня не заставляет этого делать. Сейчас я на секунду включу камеру, вот смотрите, видите, толстый трехтомник – это переписка швейцарца Лагарпа с Александром I. Это только что подарил мне мой друг профессор МГУ Андрей Юрьевич Андреев. Это вот закладки, видите. При том, что я это только начал читать.

Это серьезный подход, всё в закладках. Причем, закладки разного цвета. Это тоже имеет значение?

– Безусловно! Но это я вам рассказываю, не для того, чтобы похвастаться. Так что я составляю конспект, не буду вам демонстрировать свои шикарные перьевые ручки…

– То есть, вы не на компьютере работаете, от руки пишете?

– Только от руки! Вот записная книжка в настоящем кожаном переплете. Это известная фирма Letts в Великобритании. Такой записной книжкой пользовался еще Василий Андреевич Жуковский. Letts выпускает их с 1812 года, представляете! Это ли не наглядное прикосновение к Истории. У меня количество записных книжек составляет несколько десятков. Соизмеримо с их количеством у князя Вяземского, Блока и Чехова. Надеюсь, вы не станете воспринимать мои слова слишком серьёзно, ибо говорю я их с иронией. Начиная с третьего курса, я веду эти записные книжки, постоянно делаю какие-то записи. И свою теоретическую работу «Ворота хронотопов» я написал, используя заметки из записных книжек. Открыл свою старую записную книжку, увидел тезисы и план статьи, а уже потом сел за компьютер и очень быстро написал свой трактат. Я никого не предполагаю агитировать и призывать обзаводиться записными книжками, но хочу отметить, что записная книжка – это культура работы, увы, её нет сейчас ни у моих современников, ни у молодежи.

Компьютером или планшетом сейчас пользуются уже дети в детском саду. Но компьютер не позволяет работать так, как это позволяет бумага. Поэтому на подготовительной стадии написания новой книги я почти не пользуюсь компьютером. Я пишу конспекты. И это, как я считаю, позволяет добиться другого качества работы и совсем другой ее скорости, в несколько раз повышая результативность научного труда. Более того, когда нужно сформулировать какую-то мысль, ощущая «сопротивление материала» и преодолевая это сопротивление, я, конечно, всегда беру записную книжку и беру ручку. Беру – и формулирую.

Свою первую книгу и обе диссертации написал пером: у меня сохранились те две китайские ручки, которыми я это сделал. Они до сих пор пишут! Сейчас свои книги я диктую. Но какие-то концептуально важные вещи, всегда пишу на бумаге. Когда собирал материал для книги о Юрии Трифонове, с интересом узнал, что Трифонов добивался абсолютной прозрачности первого абзаца собственной книги и старался написать этот абзац без всяких помарок. Он признавался, что иногда уходит пачка бумаги, чтобы сформулировать ту мысль, которую он хотел. Для меня это близко, для меня это понятно, хотя это несколько не укладывается в те традиции, которые существовали и существуют.

Так вы выработали свой стиль подготовки к работе и работы над книгой.

– Безусловно. Несколько лет тому назад я решил написать книгу о поэте Серебряного века Иннокентии Анненском. И, вы не поверите, я, наверное, в течение недели мучительно размышлял, какими чернилами я буду делать подготовительные записи и составлять конспекты. Перед этим я купил отличную ручку Waterman Charleston с золотым пером, покрытым родием, она была сделана в стиле ар-деко. Это не совсем эпоха Анненского, но чисто теоретически у его младших современников могла бы быть подобного рода ручка. И вот я стал размышлять, какие чернила мне нужны, какого цвета? Наконец, я остановился на коричневых чернилах. Дальше еще потребовалось время, чтобы их найти. Потому что в Москве таких чернил не было.

Дальше я размышлял, в чем я буду делать эти записи. Наконец, я сообразил, что мне нужны тетради в тканевых переплетах своей любимой фирмы Letts и выбрал переплет благородного цвета бургунди (вишневый, темно-красный, цвет красного вина). Наконец, получил эти тетради из специализированного московского магазина Индиноутс (indinotes) и стал делать записи. И на написание этой книги у меня ушло две роскошных тетради фирмы Letts, в них я составлял конспекты, и три менее пафосных блокнота на спирали для рабочих записей и планов. Все это мне было нужно для постижения внутреннего мира Иннокентия Федоровича Анненского. Когда я закончил делать записи, каково же было мое удивление, когда я выяснил, что Анненский писал чернилами такого же коричневого цвета! Но, с другой стороны, тут не было ничего удивительного. Потому что в то время были ореховые чернила, а они, как правило, коричневые. А вот этот темно-красный цвет – вишневый – выяснилось, что он тоже любил книги в переплете такого цвета. В момент смерти на ступеньках вокзала в руках поэта был кожаный портфель темно-красного цвета. Представляете!

Получается, что Вы почувствовали это?

– Безусловно. И чтобы завершить эту тему, хочу сказать, что у меня очень сильная интуиция, так сказать, звериная. Можно было бы отдельно рассказать, как я ее почувствовал, но она у меня есть, и она очень сильна. Мои знакомые не удивляются тому, что я могу позвонить им за секунду до того, как их рука потянулась к телефону, чтобы связаться со мной. Это уже никого не удивляет. Это уже воспринимается друзьями как данность.

До какого года вы работали в институте в социологической лаборатории?

– Я работал в институте «Оргэнергострой» Минтопэнерго до 19 октября 1994 года. В День Лицея, 19 октября 1994, получил удостоверение штатного сотрудника журнала «Родина» и тогда же, 19 октября, состоялся первый семинар в Институте всеобщей истории РАН, посвященный истории частной жизни, которым руководил доктор исторических наук Юрий Львович Бессмертный.

    Таковы два судьбоносных события в моей жизни, которые произошли в один день. Формально из института «Оргэенргострой» уволился я где-то в конце ноября. Месяц был испытательный срок, что-то такое. В «Родину» я попал, что называется, не с первой попытки. В течение двух лет я пытался туда устроиться, и был такой там первый заместитель главного редактора, – злобный антисемит, который делал все, чтобы я туда не попал. Но в итоге меня туда взяли. К моменту, когда я ушёл из «Оргэнергостроя», я уже не только написал докторскую диссертацию, но и обсудил её на межфакультетской кафедре философии в МГУ. Документы, которые я в ВАК подавал, например, характеристика и список научных работ – всё это было оформлено в институте «Оргэнергострой», где я проработал 15 лет без нескольких месяцев. Произошло так: я отпраздновал свое сорокалетие и в этот же день получил в издательстве сигнальный экземпляр своей первой монографии. Первая книжка вышла как раз в день сорокалетия. После выхода книги я сменил место работы. Вы не поверите, когда я оформлял пенсию, выяснилось, что у меня всего два места работы…

Вы работали в «Родине» и сейчас там работаете, а с 2000 года вы ведь работаете ещё в Институте всеобщей истории?

– С 2001 года. Работаю по совместительству. Моя трудовая книжка лежит в «Родине», сейчас в «Российской Газете».

Расскажите, пожалуйста, как вы меняли темы? То есть, у вас началось с декабристов, но вы на декабристах не остановились. Расскажите про ваши книги.

– Было так. Я интересовался декабристами, и одновременно с этим меня интересовала альтернативность исторического процесса. Меня интересовало не то, «что было бы, если бы...» Вовсе нет. Меня интересовало не сослагательное наклонение в истории, а борьба победившей тенденции с тенденцией побежденной, то есть выбор, который осуществлялся и постоянно осуществляется в Истории. Это меня интересовало всегда, со школьной скамьи. Почему победил Николай, а декабристы проиграли? В свое время, когда на школьной скамье я читал роман Толстого «Воскресение», меня поразила такая побочная канва: старый холостяк князь Дмитрий Нехлюдов делает выбор в пользу семейной жизни и собирается жениться на княжне Корчагиной. Подробно описывается, как он практически уже решил жениться (даже извозчики знают о его отношениях с семейством Корчагиных), но в последний момент все рушится. Это написано так ярко, так пластично, кажется, что через несколько страниц Нехлюдов станет счастливым мужем. А он не становится!

И я подумал, что, ведь, и в истории так. Декабристы вышли на Сенатскую площадь и проиграли, а у цесаревны Елизаветы Петровны было гораздо меньше сил, и она победила. А почему декабристы проиграли? Ещё меня интересовали такие вещи: что было бы в 1941 году, если во главе Армии стояли такие военачальники, как маршалы Тухачевский, Блюхер, Егоров или командармы Якир с Уборевичем. Непонятно, как бы они себя там показали, может быть, и плохо. (Именно так считал известный полководец Великой Отечественной маршал Конев.) Но было понятно, что многие люди, которые состоялись во время войны, не могли бы состояться.

Я знал такую цифру: еще в советские времена 116 человек, начавшие войну рядовыми, закончили ее командирами полков. И даже на примере собственной биографии я понимал, что наша жизнь – это борьба реализованных и нереализованных тенденций. У математика Софьи Ковалевской я прочел такую мысль: очень часто мы размышляем о том, что было бы, если бы вместо того, чтобы пойти налево, мы пошли бы направо. То есть, мы совершили бы какой-то поступок, который в реальной жизни никогда не совершали. Или, наоборот, отказались бы от совершения поступка, который мы сделали. Так вот, она пишет, что, такого рода предположения умозрительны и лишены особого смысла. Мы бы были другими людьми, если бы поступили иначе. Она писала, что вот, представьте себе вбитый в стену гвоздь, к которому на веревке привязан какой-то груз, допустим, пуля. Прикладываем к грузу какие-то физические усилия, эта пуля отклоняется, а потом - по закону маятника - возвращается в исходное положение. Если приложить большее усилие, то пуля больше отклонится. Но, если приложить очень большое усилие, то пуля совершит круговое движение вокруг неподвижной опоры и вернется в исходное положение. Но только с другой, противоположной стороны.

Если мы, вместо того чтобы предпринять две или три попытки добиться желаемой цели, осуществим пять или десять подобных попыток, то десятая может оказаться успешной. Если мы вместо того, чтобы приложить усилие в полсилы, утроим свои усилия, мы добьемся успеха. Таковы рассуждения математика. Их сложно опровергнуть.

Но даже с нравственной точки зрения мысли подобного рода мне очень близки, исходя из того, что я рассказал выше. Я стал размышлять о каких-то исторических моментах, когда бы река Истории могла бы изменить свое направление и двинуться по другому руслу. Начал, естественно с декабристов. После того, как я выпустил первую книжку и защитился, я уже прочно укоренился в своем XIX веке и увидел множество дополнительных возможностей для дальнейшей исследовательской работы. И оказалось очень большим плюсом то, что меня взяли на работу в журнал «Родина» подбирать иллюстрации. Представляете? Доктор философских наук и вчерашний заведующий сектором каждый день ходит на службу и подбирает иллюстрации к чужим статьям. Меня не брали в «Родину» на полноценную редакторскую работу и уж тем более не соглашались взять обозревателем. Но я увидел колоссальные скрытые возможности в той новой реальности, с которой столкнулся. Я ходил по музеям, по запасникам, видел великолепные иллюстрации, которые никто до меня не видел – и понял, что можно написать об этом! Осознал, какие дополнительные возможности предоставляет историку журнал с полноцветной печатью. Я, может быть, никогда не написал бы целый ряд своих работ, посвященных живописи или графике. Репродукции картин или гравюр хорошего качества органично вошли в систему моих научных доказательств. Я, подбирая иллюстрации для журнальных статей, регулярно вместе с редакционным фотографом посещал архивы или пресс-показы живописи в ГТГ и мог попросить фотографа какой-то фрагмент картины, гравюры или архивного документа увеличить. Это позволяло рассмотреть мельчайшие детали, которые, невооруженным взглядом заметить невозможно.

А дальше все было очень просто. Когда я защитил докторскую диссертацию, то ощутил потребность, посмотреть на декабристов в более широком историческом контексте. Помните, как Лев Николаевич Толстой – когда он задумался, почему мы проиграли Крымскую войну, он решил, что надо вернуться на 50 лет назад.

Я тоже понял, что нужно посмотреть на декабристов в большом времени истории или, как сказал бы Фернан Бродель, в длительной временной протяженности. Так появилась моя вторая книга – «На службе российскому Левиафану». Это была философская книга, и там я без обиняков ответил на вопрос, что было бы, если бы декабристы победили.

     Самое забавное, когда я выпустил эту книгу, то моя школьная учительница истории и мои школьные товарищи, напомнили мне то, о чем я напрочь забыл. Оказывается, еще в девятом классе, когда меня спросили, что было бы, если бы декабристы победили, я сказал: «Да ничего хорошего бы не было». «Как ты можешь такое говорить?» – «Да очень просто. Ведь декабристы не собирались освобождать крестьян с землей». А вспомните, чем закончилось освобождение крестьян с недостаточным земельным наделом. Вспомните восстание в селе Бездна, по-моему, Антон Петров его возглавил. Так что были бы такие же крестьянские бунты, и декабристам пришлось бы их подавлять. Представьте себе Павла Ивановича Пестеля, который со своим бы полком или уже не с полком, а допустим с дивизией, идет подавлять новое Пугачевское восстание. «А это было бы неизбежно», – сказал я.

Вот я совершенно забыл про это. А спустя годы мне об этом напомнили.

Так бывает.

– Кстати, знаете, когда я читал документальные материалы о Федоре Ивановиче Тютчеве, меня поразил один факт из его биографии. Уже на склоне лет поэт встретил какого-то приятеля времен давно ушедшей молодости, которого не видел несколько десятков лет. Приятель напомнил Тютчеву его собственные остроты давно прошедшего времени. И Тютчев пишет супруге: «Оказывается, я уже тогда острил». То есть сам он уже эти остроты забыл.

Так вот, появилась книжка «На службе российскому Левиафану». Она собрала очень большую прессу. Было много рецензий самого разного рода. Многих, конечно, книжка разозлила.

В Институте всеобщей истории РАН функционировал семинар по истории частной жизни, в работе которого я в течение нескольких лет принимал активное участие. Но сотрудником ИВИ я еще не был. Мы собирались регулярно два раза в месяц и обсуждали доклады друг друга. Я, готовясь к своему докладу, пошел в ГАРФ и стал изучать опись Секретного архива III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В ГАРФ нашел несколько очень ярких и никогда не публиковавшихся дел. В частности, в архиве было дело Надежды Сергеевны Акинфовой, адресата тютчевской лирики. Эта дама, вопреки воле самодержца и мнению света, стала супругой герцога Лейхтенбергского, заключив с членом Императорской фамилии морганатический брак. Меня поразило то, что уже после того, как прозвучал выстрел Каракозова в Александра II, лучший агент тайной политической полиции занимался не охраной особы царя и не борьбой с террористами, а в течение длительного времени следил за тем, чтобы племянник царствующего государя, Николай Максимилианович Лейхтенбергский (это старший внук Николая I), не смог обвенчаться с замужней дамой Надин Акинфовой. И мне это показалось диким, странным: стоило ли тратить такие большие деньги из бюджета III Отделения, чтобы безуспешно пытаться помешать двум влюбленным соединить свои судьбы. Тщательно спланированная слежка закончилась в итоге ничем: влюбленные обвенчались. Итак, я написал небольшую книгу «Надин, или Роман великосветской дамы глазами тайной политической полиции». В ГАРФ, в личных альбомах канцлера князя Александра Михайловича Горчакова я обнаружил очень много никогда не публиковавшихся фотографий, на которых были запечатлены мои герои. У меня возникло естественное желание опубликовать эти фотографии.

И здесь у меня возникли определенные проблемы с руководителем семинара Юрием Львовичем Бессмертным, потому что он был очень ревнив и не хотел, чтобы уникальные материалы, которые я нашел в архиве, были напечатаны отдельной книгой до того, как они будут опубликованы в трудах института. Я возражал, что я – не крепостной, и у меня нет никаких обязательств – ни перед семинаром, в работе которого я принимаю участие, ни перед ИВИ РАН, сотрудником которого я еще не являюсь. В конечном итоге я опубликовал то, что хотел, и там, где считал нужным. Отдельное издание моей книги имело множество прекрасных иллюстраций, напечатанных на двух вклейках. Но за свою строптивость я был наказан. Конфликт с Юрием Львовичем привел к потере мной солидного гонорара, который полагался всем участникам семинара: наш семинар получил большой грант.

Вообще у меня всегда было своеобразное отношение к презренному металлу, я исходил из пушкинской формулы: деньги – это важнейшее условие благопристойной независимости. Моя жена Людмила полностью разделяла со мной эту жизненную позицию. Я всегда умел зарабатывать несколько больше, чем нужно было мне и жене для удовлетворения наших скромных потребностей. Вы не поверите, но я едва ли не единственный историк, скажем так, один из немногих, который никогда не получал никаких грантов. И, более того, я даже не стремился их получить. Потому что, когда я пытался получить грант на издание первой книги и не получил его, я понял, что тут что-то не ладно, в этой системе отбора рукописей. Потому что без ложной скромности могу сказать, что я понимал чтó я написал. И если на это мне не дали грант, значит, как я посчитал, сам принцип отбора имеет какие-то серьёзные общесистемные недостатки. Я не хотел менять, не хотел переламывать существующую систему распределения грантов.

Дальше всё было очень просто. Если до защиты докторской, мне приходилось в лоб преодолевать препятствия, то после защиты я уже мог применять обходной маневр. А используя собственную систему работы, умение беречь время, я довольно легко обходил любые препятствия.

После выхода книги «Надин», точнее накануне ее выхода, появилась моя статья в трудах ИВИ. Академик Александр Оганович Чубарьян ее прочитал и поинтересовался у одного из своих заместителей, знает ли тот Экштута. Он сказал, что знает. Чубарьян спросил: «А почему это человек не работает в нашем институте? Устройте мне с ним встречу».

Академик Чубарьян пригласил меня к себе в кабинет, и произнес три ключевые фразы. Я их запомнил на всю жизнь. Он сказал: «Семен Аркадьевич, я хочу, чтобы в институте работали интеллигентные и талантливые люди. Как вы к этому относитесь?» Я ничего возразить не мог и согласился с первым тезисом Александра Огановича. Второй тезис академика гласил: «Семен Аркадьевич, я хочу, чтобы в институте работали продуктивные историки, блеск работ которых отражался бы на репутации института». Я сказал, что и против этого тезиса я не могу ничего возразить. Третий же тезис, говоря словами Бориса Пастернака, «он был как выпад на рапире»: «Семен Аркадьевич, я предлагаю вам работу в институте». Я сказал: «Я согласен». Вот так это было.

Прошло несколько лет. Я делал доклад в ИВИ РАН, не знаю читали вы эту работу или нет. Это «Как Елизавета Петровна Европу к миру принудила». В ней идет о картине австрийского художник Преннера, запечатлевшего «дщерь Петра» в окружении многочисленной свиты…

Нет, к сожалению, ещё не читал.

– Мне удалось установить всех персонажей этой картины, оригинал которой хранится в Русском музее. Так вот, перед докладом я зашел к академику Чубарьяну в кабинет. Он увидел меня в открытую дверь и говорит: «Проходите, молодой человек, – до недавнего времени он называл меня молодым человеком – с чем пожаловали?»

Я: «Доклад делаю о картине Преннера»

Он: «А вы что, в этом разбираетесь?»

Я: «Да, я вот этим занимаюсь, установил всех персонажей...»

Он: «А вы не могли бы в нашем Государственном университете гуманитарных наук прочесть курс лекций по истории искусства?»

У меня было такое кислое выражение лица, как будто я съел лимон или посмотрел на него. Я не успел ничего сказать в ответ, потому что у меня не было ни малейшего желания читать курс по истории искусства. Это не вписывалось в мои планы.

Академик посмотрел на мое кислое выражение лица и сказал: «Да. Вы правы. Действительно, надо ставить вопрос шире. Не нужно читать отдельный курс «история искусства». А надо создавать новую кафедру «История искусств и культуры». Как вы считаете?» Я говорю: «Наверное, надо создавать отдельную кафедру». Он говорит: «Вот вы ее и возглавите. Есть возражения?» Я: «Нет возражений».

Короче говоря, я вошел в кабинет академика Чубарьяна безродным космополитом, а вышел оттуда – совершенно неожиданно для самого себя и окружающих – заведующим новой кафедры. А ведь мне через несколько минут предстояло читать сложный и продолжительный доклад. Была чья-то реплика: «Ну, вот это я понимаю! Карьера!» Потому что стать профессором – это одно, а стать заведующим кафедрой, не прилагая при этом никаких усилий – это совсем другое. Я пять лет возглавлял эту кафедру. Через пять выпустил бакалавров. Со своими студентами работал в «Родине», они приезжали ко мне, я читал им лекции. Эта была такая индивидуальная система подготовки, довольно-таки дорогостоящая. Но, с моей точки зрения, максимально эффективная. Я старался привлечь лучших специалистов, они читали свои индивидуальные курсы.         

Возвращаюсь к своим книжкам. В 2001 году вышла «Надин», в 2002 году ничего не выходило, я писал книгу. И две книги вышли в 2003 году: это «Тютчев. Тайный советник и камергер» и «Битвы за храм Мнемозины. Очерки интеллектуальной истории».

Как появились эти две книги? Лорина Петровна Репина с которой мы познакомились как раз 19 октября 1994 года, как-то мне сказала, прочитав «Надин»: «Почему бы вам не написать книгу о Тютчеве? Она наверняка будет интересной». Сам я как-то не решался, но это было последней каплей. И я написал небольшую книгу о Тютчеве, в ней содержались очень важные сюжеты из биографии великого поэта, которые раньше никем не рассматривались.

Полковник Николай Иванович Тютчев, старший брат поэта, был военным разведчиком. Он руководил разведкой, которая дислоцировалась в Царстве Польском. Каким образом я это установил? Следуя по Италии по тому же маршруту, по которому в прошлом веке вместе путешествовали братья Тютчевы, я обратил внимание на выразительную деталь. Они неспешно наслаждались красотами Италии – два джентльмена с двумя дамами, романтическое такое путешествие было. Но, удивительное дело, Тютчевы путешествовали именно там, где австрийцы воздвигали свои новейшие крепости. Я ухватился за это. То есть, полковник Тютчев был тем, кто на современном профессиональном языке называется «маршрутником». Мне стало интересно. Я стал разматывать этот клубок. Полковник Тютчев служил в Генеральном Штабе, а его гениальный младший брат, по сути, предложил Николаю I новую идею: создать новую институцию, способную регулярно вести против Запада информационную войну.

Оттолкнувшись от этого, я стал писать книгу, в центре которой была служебная карьера Федора Ивановича, а не его поэтический мир. Мне не хотелось двигаться по избитой дороге. Потому что о тютчевской поэзии написано много работ. Однако сам поэт собственным стихам не придавал никакого значения. Он мог написать стихотворение и бросить автограф на столе. Кстати сказать, как я, работая над книгой, нашел единственное неопубликованное стихотворение Тютчева. Нашел я его очень просто. Хотел украсить книжный переплет автографом главного героя. Я знал, что барон Бюлер, директор Московского главного архива Министерства иностранных дел, был увлеченным собирателем автографов. И я попросил моего очень хорошего знакомого Юрия Моисеевича Эскина, заместителя директора РГАДА, посмотреть, а нет ли среди бумаг барона Бюлера тютчевских автографов. И, оказалось, что есть. И я увидел, скорее всего, последнее стихотворение Тютчева. Оно было написано графитным карандашом на большом листе бумаги, такие обычно используют на совещаниях. Как будто тайный советник и камергер Тютчев сидел на совещании, сочинял стихи, а потом оставил этот лист со своим четверостишием на столе в присутственном месте. Барон Бюлер обрадовался, взял автограф поэта для своей коллекции и уже пером сделал примечание для потомства, что стихи были написаны Тютчевым на заседании Московского общества любителей духовного просвещения и поставил дату. Благодаря современной технике удалось эти стихи прочитать. Так я написал книжку не о поэте, а о тайном советнике и камергере Тютчеве.

К настоящему времени она выдержала три издания. Тютчевоведы были в шоке: для них книга оказалась абсолютно неожиданной.

И здесь проявилось то, что потом не раз и не два обнаруживалось в моих книгах: я очень свободный человек. Когда я начинаю какую-то работу, я никогда не думаю, будет ли она напечатана, заплатят мне гонорар или не заплатят, как к этому отнесется научное сообщество… Я пишу, потому что не могу не писать.

И, конечно, еще один очень важный момент. Сейчас только ленивый не обсуждает проблему материальной обеспеченности интеллектуалов. И мне хочется процитировать давнюю мысль Виктора Шкловского. Он, обращаясь к коллегам, говорил так: «Вы пишете, чтобы заработать, а нужно, наоборот, зарабатывать, чтобы писать». Я всегда считал, что, если у исследователя есть деньги, то они создают ему наиболее благоприятные условия для свободного и независимого полета творческой фантазии.

Первую книгу я написал, потому что надо было защищать докторскую диссертацию, но уже начиная со второй книги, я писал просто потому, что испытывал в этом некую внутреннюю потребность. У меня никогда не было никаких договоров с издательствами. Я всегда сначала заканчивал книгу, а лишь потом искал для нее издателя. При этом подчеркиваю: у меня никогда не было никаких грантов. Однажды спросил жену, что она хочет, чтобы я ей подарил на день рождения: хорошо изданную книгу или дорогую иномарку? Она сказала: «Конечно же, книгу». И я сумел напечатать свою вторую книгу в итальянской типографии, специально подбирая бумагу для книжного блока и вкладок, а ткань – для книжного переплета.

Здесь я позволю себе такое маленькое лирическое отступление. В русской культуре есть две линии. Одна линия – линия Пушкина, другая линия – Тютчева. Линия Пушкина – это когда автор не просто выбирает бумагу, он выбирает шрифт, формат издания. Он выбирает оттенок бумаги. Скажем, для Блока было важно, чтобы бумага была цвета слоновой кости. Он считал, что, если его стихи напечатать на белой бумаге – восприятие будет другое. Блок сознательно ориентировался на пушкинский опыт: Пушкин всегда заинтересованно обсуждал с издателем формат своей очередной книги, последовательность стихов, традиционные элементы книжной графики; он мечтал о том, чтобы его первую книгу открывал фронтиспис работы известного художника. Хотя поэт понимал, что работа известного художника будет стоить больших денег. Он сам выбирал виньетки к своим стихам. То есть, он погружался в процесс предпечатной подготовки рукописи к изданию.

И была линия Тютчева: Федор Иванович даже не удосужился собрать первый сборник своих стихов. Это за него сделали другие. Во всяком случае, он никогда не интересовался ни форматом издания, ни бумагой.

Я отношу себя к первой линии. У меня была очень интересная встреча с известным советским живописцем – народным художником СССР Владимиром Александровичем Игошевым. Я приехал к нему по заданию редакции. «Родине» были нужны репродукции его картин, посвященных войне, активным участником которой был художник Игошев. Мы разговорились. Зашла речь о книгах и о культуре книгоиздания. Я стал говорить о том, что великий Фаворский настаивал на том, что иллюстрации всегда должны располагаться не справа, а слева, иначе они будут отвлекать от чтения книги. Увлекся, стал говорить о разных гарнитурах. Сказал, что очень люблю Елизаветинскую гарнитуру, которую разработали «мирискусники» специально для своего журнала. И мы очень содержательно говорили. И вдруг он спросил меня, в каком году я закончил Полиграфический институт. Он удивился: «Как! Все эти знания вы могли получить только в Полиграфическом институте». Я сказал: «Нет, я закончил МГУ». Я представился живописцу при встрече, сказал, что служу редактором отдела исторической иллюстрации в «Родине», но не сказал, что я доктор философских наук и автор нескольких книг.

Для меня всегда было важно, как оформлена моя книга, поэтому на предпечатную подготовку книги времени уходило не меньше, чем на ее написание. И у меня издано несколько книг, которые не имеют аналогов по количеству очень редких качественных иллюстраций. Сейчас мне это немножко поднадоело. И когда в замечательном издательстве «Кучково поле» готовилась к печати моя книга «Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?!», хотя в моем распоряжении было более сотни редких архивных фотографий, я сознательно стремился к книжному минимализму. То есть, я постоянно занимаюсь экспериментированием. Не хочу повторять то, что когда-то уже было мной использовано. Несколькими годами ранее была роскошно напечатана на дорогой мелованной бумаге моя книга «1000 дней после Победы, или Предвестие свободы». Книгу выпустили в виде альбома – это прекрасно, это впечатляет, но хочется идти дальше, хочется чего-то нового. Это для меня всегда важно. И важно вот это несравненное, это замечательное состояние внутренней свободы.

Однако я возвращаюсь к прерванной ранее нити своих размышлений. В начале 2003 году был опубликован «Тютчев», в том же году вышла книга «Битвы за храм Мнемозины». Как она родилась? В 1999 году Лорина Петровна Репина и я возвращались в Москву после завершения Международной конференции в Казани. Лорина Петровна создала новую научную институцию – Российское общество интеллектуальной истории, и я ей сказал: «Вот вы создаете новое научное направление, а теории вопроса у вас нет». Она быстро ответила: «Вот вы её и создайте». Так я написал несколько теоретических работ, из которых потом была составлена «Мнемозина».

Я никогда не расставался с философией. У меня есть работы сугубо философские, сугубо теоретические. И, как мне кажется, школьную мечту о собственной неэвклидовой геометрии я полностью реализовал. То есть, я не только написал о том, что было бы, если бы декабристы победили, но и разработал теорию вопроса контрфактического моделирования в историческом исследовании. В книге «Битвы за храм Мнемозины» есть очерк «Несбывшееся – воплотить», о сослагательном наклонении в истории…

Очень интересная книга. Я ее читал.

– …А дальше было все очень просто. Я написал книгу о Тютчеве, и меня заинтересовала интеллектуальная история.

Что такое интеллектуальная история? Это история творческой деятельности. В том числе это и история творческих союзов. Я подумал о том, что никто не написал историю какого-нибудь творческого союза.

Вышли два толстенных тома, в которых были опубликованы разнообразные архивные документы, связанные как с творческой, так и с коммерческой деятельностью Товарищества передвижных художественных выставок. Я очень люблю изучать пухлые сборники архивных документов, которые и специалисты-то часто не столько читают, сколько бегло перелистывают.

Погрузился в конспектирование двухтомника – и вдруг увидел, что передвижники, создав свое Товарищество передвижных художественных выставок, реализовали успешный коммерческий проект. Их картины продавались, выставки себя окупали. Я подумал, что надо бы об этом написать. Как раньше писали о передвижниках? Писали, что они срывали всяческие маски, разоблачали социальную несправедливость, визуализировали наболевшие общественные проблемы. Всё так. Всё правильно. После снижения интереса образованного общества к мифологическим сюжетам, стали писать то, что окружает человека. Тем не менее, они сумели так самоорганизоваться, что их лишенный государственного финансирования творческий союз стал самоокупаемым. У передвижников. Книга «Шайка передвижников: История одного творческого союза» стала моим индивидуальным ответом на очередной вызов времени, на трансформацию в условиях рыночной экономики извечного русского вопроса «Что делать?». Академической науке предстояло отрешиться от былых стереотипов и определиться по отношению к новым экономическим реалиям: недостаточному государственному финансированию и коммерциализации книжного рынка.

Книга выдержала два издания. Одно, дорогое и роскошное вышло в «Белом Городе» (2005), другое – в издательстве «Дрофа» (2008), более демократичное. Что меня несколько удручает, это то, что современные интеллектуалы не хотят считаться с новыми экономическими реалиями. Я помню, как в конце прошлого столетия, на семинаре по истории частной жизни, после одного доклада, который был сделан заумным языком, я сказал: «Коллеги, для кого мы пишем наши книги? Для кого мы все это делаем? Если мы все это делаем для узкого круга «немногих, но верных друзей», по словам князя Петра Андреевича Вяземского, то тогда мы должны понимать, что наши книги не будут продаваться. Зачем тогда все это публиковать? Это можно размножить и раздать» (тогда еще электронная почта не была так распространена). И я вспомнил доклад Эйдельмана о князе Михаиле Михайловиче Щербатове, авторе знаменитого памфлета «О повреждении нравов в России». Натан Яковлевич утверждал: в XVIII веке, чтобы получить известность в качестве автора, не нужно было напечататься, он так «вкусно» произносил это слово. Надо было написать записку, отдать писарю, ее размножить, сделать десять или двадцать экземпляров. И разослать представителям образованного общества. И всё: ты известен, ты знаменит.  

А сейчас ситуация поменялась. И то, что меня всегда удручало, это то, что многие из моих коллег с упорством, достойным лучшего применения, продолжают игнорировать новые экономические реалии. Они уповают на гранты, на целевые программы, а нужно внедрять и реализовывать проектное мышление с его атрибутами. Да, мы ограничены по времени, мы ограничены ресурсами – материальными и людскими. Но мы должны произвести продукт, которого нет на рынке. Если ты, как ученый, способен сделать интеллектуальный продукт, которого нет на рынке, ты преуспеешь, а если нет – твоя судьба не завидна.

С моей точки зрения, если человек занимается наукой, то он должен добиваться в своих работах приращения нового знания и обретения нового смысла. Если нет приращения нового знания – это не наука. Это могут быть новые термины, это могут быть притязания на новые направления, но, если нет приращения нового знания, – это не наука.

При этом, ученому в общем-то не очень важно, востребовано его открытие или не востребовано, признано оно или не признано, стало оно достоянием научного сообщества или не стало. Понятно, что сейчас каждый занимаемся своим делом и за редчайшим исключением никто не осведомлен, что происходит рядом. Даже в рамках одного института.

Можно привести сравнение: если человек занимается журналистикой, то журналист должен добиваться сенсации. Понимаете?

Да.

– …Потому что, если в журнале нет сенсационных материалов, то этот журнал обречен. И журналист стремится всеми правдами и неправдами эту сенсацию получить.

А если человек занимается беллетристикой, то он должен создавать какие-то яркие эстетические образы. Запоминающиеся. Пластичные. Может, это не скромно с моей стороны, но в своей научной работе я всегда пытался совмещать эти три вещи.

При этом я всегда думал о форме подачи материала, стремился к тому, чтобы все мои книги были изданы изящно и снабжены качественными иллюстрациями. Я работаю с лучшими художниками России. Это и Александр Борисович Коноплёв – бывший президент Академии графического дизайна, который оформлял первое издание «Надин». Никита Ордынский, он выпускал первое издание моего «Левиафана». Это и живущая в Петербурге Вероника Домогацкая, прекрасная представительница славной фамилии художников Домогацких. Она роскошно оформила две моих книги. Да, еще я не сказал, о Галине Константиновне Ваншенкиной, очень опытном книжном графике. Она изысканно и оригинально оформила первое издание «Тютчева», я ей за это глубоко благодарен. Сейчас я работаю с Мариной Миллер, из издательства «Кучково поле». Марине присуще очень оригинальное видение книги. И мне приятно работать с Мариной, хотя мы часто спорим.

У каждого из этих художников книги, с которыми мне посчастливилось сотрудничать, я старался чему-то научиться. И когда заходила речь об издании очередной книги, я мог достаточно подробно сформулировать своё видение того, что я хочу получить на выходе.

Мне несколько раз приходилось вступать в дискуссию с моими коллегами-историками. В том, что я говорил об эстетике книжной графики, коллеги усматривали некий снобизм. Мне говорили, что для подавляющего большинства гуманитариев речь идет не о том, как именно автор хочет издать собственную книгу, – с цветными иллюстрациями, в хорошем переплете и на хорошей бумаге, – нет, для них речь идет о том, чтобы рукопись хоть как-то была издана, напечатана каким угодно мизерным тиражом. Я отвечал, что «хоть как-то» не получится. Потому что невзрачно изданная книга не будет востребована книжным рынком. Книга должна быть сделана хорошо, книга должна быть сделана профессионально.

Итак, я двумя изданиями выпустил книжку «Шайка передвижников». После этого меня потянуло к тем давним спорам, которые велись в студенческой среде о роли личности в Истории, к нашим давним разногласиям, связанным с именем Сталина. Меня всегда волновала проблема сталинских репрессий и проблема начального периода войны, интересовала судьба поколения, к которому принадлежали мои родители. И я написал книжки «Предвестие свободы, или 1000 дней после Победы». «Предвестие свободы» - это цитата из Бориса Пастернака, из «Доктора Живаго». О том, что послевоенные годы были предвестием свободы. В этом их историческое значение.

И меня поразил такой факт, что через тысячу дней после Победы, время как бы переломилось.

Фронтовики не любили вспоминать о войне. Причем они не любили вспоминать и о послевоенных годах. Почему? Потому, что, когда они вернулись с войны, выяснилось: их никто не ждет и никто не собирается освобождать им те места, которые они занимали раньше, до ухода на фронт. Разочарование было сильным и горьким – и фронтовики хотели изгнать его из своей памяти. И я вспомнил, что в годы моего детства папа, несмотря на мои настойчивые просьбы, никогда не рассказывал мне о войне. Уже после его скоропостижной смерти в 1982 году я понял, почему. Потому что он боялся, что, если я начну где-то повторять его правдивые рассказы об «окопной правде», то у меня могут быть неприятности. А тиражировать расхожие штампы и мифы о войне, как это было принято в эпоху «застоя», он не хотел, потому что был честным человеком.

Потом как-то, когда я спустя годы спросил о войне жившего в Архангельске родственника жены, он сказал: «Я не хочу об этом вспоминать, мне тяжело. Я был дважды ранен, я не хочу об этом говорить, и я хочу об этом забыть».

Почему я Вам всё это рассказал? Потому что последние лет двадцать меня интересует судьба человека в Истории: как она меняется в переломные исторические моменты – в лучшую или в худшую сторону, и почему течение жизни с какого-то момента времени идет именно по этому руслу, а не по какому-то иному.

Несколько лет тому назад был осуществлен перезапуск журнала «Родина», редакционная политика изменилась, и моя тяга к подобного рода проблемам была очень активно востребована.

Сейчас в каждом номере «Родины» вы найдете мою статью. Практически все они содержат приращение нового знания. Если я не вижу возможности отыскать в имеющемся в моем распоряжении фактическом материале какую-то «изюминку» и за счет этого добиться приращения нового знания, я отказываюсь от идеи написать новую статью. В каждой статье стремлюсь визуализировать прошлое, создать запоминающийся, пластический образ главного героя. Стараюсь вписать индивидуальную судьбу «маленького человека» или «человека второго плана» в большое историческое время.

Мне очень везло в жизни на умных, благородных и талантливых людей. Я был знаком с Натаном Яковлевичем Эйдельманом. В течение длительного времени общался с Андреем Григорьевичем Тартаковским. С ним было нелегко беседовать, он, как говорится, резал правду-матку. После первой встречи с ним и обсуждения моей рукописи я записал в ежедневнике: «Андрей Григорьевич сделал из меня отбивную котлету». Ощущение было не из приятных! Но через какое-то время я научился держать удар. Когда он выступал оппонентом у меня на защите докторской, я оспорил его доводы. Обычно-то принято, что соискатель благодарит оппонентов, кланяется и говорит, что он учтёт замечания, таков ритуал. А я стал спорить – и это понравилось, хотя голосование прошло с перевесом в полтора голоса.

Я был знаком с Ароном Яковлевичем Гуревичем. Мы познакомились, когда он читал спецкурс на филологическом факультете, а я туда ходил. В этом смысле я всегда считал себя его учеником – по подходу, по методологии. Он с этим соглашался. Я очень благодарен академику Александру Огановичу Чубарьяну, которого я считаю крупнейшим организатором гуманитарной науки конца XX – начала XXI столетия. Ему нет равных. Он сумел сохранить Институт всеобщей истории, преумножить его славу, сохранить людей. В том, что я говорю, нет личных мотивов. Никаких грантов я никогда не получал, а жалование, которое я получаю в институте… Ну, вы понимаете. Я очень признателен Лорине Петровне Репиной, потому что она умеет собирать вокруг себя людей, умеет создавать новые институции. Российское общество интеллектуальной истории – это яркое явление на нашем интеллектуальном ландшафте. Без государственной поддержки, без спонсоров, меценатов она сумела создать мощное объединение профессионалов. Это – явление. Ничего подобного у нас нет, есть, наоборот, небольшие группы, чем-то напоминающие секты: замкнутые, враждебные к чужакам. Вообще, то, что мне не нравится в нашем научном сообществе – закрытость группировок.

Да, у нас очень мало корпоративных организаций историков.

– Правильно. И беда в том, что современные интеллектуалы у нас плохо понимают и плохо формулируют свои корпоративные интересы. Я мало знаю примеров, когда человек поддержал бы работу коллеги, который является его конкурентом и лично ему неприятен – если эта работа при этом является сильной и прорывной. В лучшем случае он сохранит доброжелательный нейтралитет.

Вот пример: в 2002 я написал своего «Тютчева», и я понимал, что издать книгу объёмом десять печатных листов сложно. Но я считаю, что научная монография не должна превышать десять печатных листов. Во-первых, с экономической точки зрения – это оптимальный вариант для издателя. Во-вторых, такую книгу можно прочесть за два-три вечера. Как правило, я выдерживаю этот объём. Но тогда, в 2002-м, считалось, что книга в десять листов – это несерьёзно. И вот я встречаю на Новом Арбате коллегу, хорошо знакомого с миром издателей, и спрашиваю его: в какое именно издательство лучше всего обратиться? Мне не нужна была поддержка, нужна была просто информация. И я по его физиономии понял: он не хочет помогать и делиться своими контактами. Он, отводя глаза, поспешно ответил: «Я ничего не знаю, у меня ничего нет». Я запомнил это выражение лица. Вот это и убивает наше сообщество – отсутствие корпоративной солидарности. Мы часто не понимаем, что каждая новая хорошая книга, пусть написанная не нами, укрепляет позиции всех нас. Когда меня благодарят за то, что я помог напечататься, я отвечаю: «Меня не надо за это благодарить. Это нормально».

Мы с вами были на юбилее Лорины Петровны Репиной, и я хочу отметить: она является безусловным нравственным авторитетом, если угодно, эталоном порядочности – научной и человеческой. Нас сейчас губит не отсутствие финансирования, даже не отсутствие молодёжи в науке.

Нет, губит как раз отсутствие эталонов в науке – нравственных, профессиональных, даже технических. Отсутствует, если угодно, конвенция по каким-то важнейшим вещам: что хорошо, что плохо, что можно, чего нельзя. Пока мы не выработаем такую конвенцию и не примем ее к исполнению – наше интеллектуальное пространство будет состоять из разрозненных групп, фактически находящихся в состоянии войны всех против всех.

Каковы ваши творческие планы на ближайшее время?

– Сейчас я подготовил к печати книгу в издательстве «Кучково поле». Называется она «Живописный детектив: расследования и находки». Это отсылка к книге Ираклия Андроникова «Лермонтов: исследования и находки». Там у меня не главы, а «дела» – «дело №1», «дело№2». Это установление имён неизвестных, запечатлённых на тех или иных картинах. Это живописные и акварельные портреты, которые мне удалось идентифицировать. Мои «расследования», сопряжённые с живописью и графикой. Книга писалась в течение двадцати лет, и в течение этого же времени публиковалась – по главам. Когда я понял, что масса стала больше критической, я сложил вместе эти главы, выстроил определённым образом и, надеюсь, она в таком виде скоро выйдет. Там будет цветная вкладка, иллюстрации высочайшего качества. Я благодарен журналу «Родина» за то, что он дал мне возможность ездить в командировки по областным центрам, где удалось сделать очень важные находки.

Когда говорят, что богатство России сопряжено с природными недрами и углеводородами, я смеюсь. Потому что реальные богатства России хранятся в запасниках музеев. Материальная ценность этого гораздо выше, чем ценность того, что хранится в недрах Земли.

Ещё сейчас я совершил новый поворот в своей научной биографии. Я понял: то, что я делаю конспекты толстых книг, должно перестать быть моим личным делом. В «Родине» с ноября будет новая рубрика с условным названием «Ex-libris “Родины”». Я буду публиковать свои разборы новых архивных публикаций. Например, у меня лежит на столе трехтомник переписки Лагарпа с Александром I (почти три тысячи страниц большого формата): об этой капитальной, тщательно фундированной и во многом сенсационной публикации собираюсь написать до конца года. Я уже написал и сдал шеф-редактору эссе о томе воспоминаний Анатолия Николаевича Куломзина «Пережитое». Куломзин – это крупная бюрократическая акула, он долгие годы руководил канцелярией Комитета министров Российской империи, фактически был последним председателем Государственного совета, уйдя со своего поста 1 января 1917 года. Я написал и о воспоминаниях последнего министра финансов Российской империи Петра Львовича Барка – этот материал как раз откроет новую рубрику. Отмечу, что это не рецензии, а, скорее, размышления и разборы. Я добровольно взялся за эту работу именно для того, чтобы наше научное сообщество имело какие-то ориентиры. Да, мне предстоит очень затратная по времени и силам работа, но я решил, что её нужно сделать. В этих публикациях есть подлинные жемчужные зёрна, которые нужно извлечь из кучи фактов и представить на всеобщее обозрение. Через месяц, надеюсь, первые две публикации появятся в «Родине».

Замысел такой: «Родина» – ведущий исторический журнал, историко-публицистический и научно-популярный, но имеющий ВАКовский статус, и, если новая мемуарная публикация не отражена в «Родине» – значит, ее как бы и нет вообще. Поэтому мне важно сфокусировать внимание научного сообщества на тех публикациях, которые в наибольшей мере заслуживают этого.

И последнее: я начал работу над новой книгой. Пока могу условно назвать ее «Театр марионеток». Это историософское осмысление событий нашей истории последних 150-200 лет. Название есть, кое-что уже написано и, вероятно, этим я и буду заниматься в ближайшие два-три года.

 

275