Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Дюков А.Р. Откуда в куропатских могилах личные вещи расстрелянных?

 

В июне 1988 года в Куропатах – лесном урочище на окраине Минска – были обнаружены массовые захоронения людей, расстрелянных НКВД в 1937 – 1941 гг. Эта страшная находка, широко освещавшаяся в республиканской и союзной прессе, практически сразу же оказалась политически инструментализирована [Ушакин, 2011]. Объединившиеся в Белорусский народный фронт (БНФ) националисты под руководством З. Позняка использовали Куропаты для делигитимации советской власти; при этом число захороненных в лесном урочище людей беззастенчиво завышалось националистами до совершенно невообразимых цифр. Глава БНФ З. Поздняк утверждал, что в Куропатах покоится 250 тысяч человек, тогда как реальное число расстрелянных в урочище составляло от 7 до 9 тысяч [Дюков, 2017].

Ответной реакцией политических противников БНФ из числа коммунистов и пожилых, но традиционно активных ветеранов-партизан, стало создание Общественной комиссии, оспаривавшей причастность органов НКВД к массовым захоронения в Куропатах. По мнению Общественной комиссии, на самом деле в куропатских могилах покоились жертвы нацистов, расстрелянные в 1941 – 1942 гг.; утверждения же о причастности к расстрелам органов НКВД являются прямой фальсификацией истории [Заключение…, 1992; Смолянко, 2011; Лазуткин, 2017].

Доводы Общественной комиссии, однако, оказались неоднократно отвергнуты белорусскими правоохранительными органами. Проведенное в 1988 – 1989 гг. прокуратурой Белорусской ССР расследование установило, что расстрелы в Куропатах проводились органами НКВД со второй половины 1930-х гг. до начала Великой Отечественной войны [Тарновский, Соболев, Горелик, 1990]. В дальнейшем эти выводы были подтверждены дополнительными расследованиями, проведенными Генеральной прокуратурой Республики Беларусь. К настоящему времени в белорусском обществе в целом установился консенсус относительно ответственности НКВД за куропатские расстрелы, однако сформулированные Общественной комиссией доводы обратного по-прежнему привлекают внимание, воспроизводятся и воспринимаются как вполне основательные [Лазуткин, 2017].

Один из наиболее впечатляющих доводов в пользу «немецкого следа» связан с наличием в куропатских захоронениях большого количестве личных вещей. По мнению членов Общественной комиссии, это прямое свидетельство в пользу того, что расстрелы не могли проводиться НКВД. В опубликованном в 1992 г. заключении Общественной комиссии отмечается: «Работавшие по уголовному делу археологи утверждают, что многие жертвы попадали в "Куропаты" прямо из дома или дороги. Об этом свидетельствуют и обнаруженные в захоронениях множество предметов личной гигиены и вещей длительного пользования: ювелирные изделия, мыльницы, зубные щетки, полотенца, носки, ремни, опасные бритвы... У заключенных, прошедших через тюрьмы НКВД, подобные вещи, утверждает начальник архивного отдела КГБ РБ Дашковский В.Н., изымались» [Заключение…, 1992].

Этот же аргумент приводится и в новейшей обзорной публикации, подготовленной А. Лазуткиным: «В захоронениях найдены вещи, которые никак не могут находиться у заключенных: колюще-режущие предметы, эмалированные кружки, миски, опасные бритвы, расчески, ювелирные украшения, охотничьи боеприпасы, проч. Между тем, смертников должны были отправлять на расстрел из внутренней тюрьмы НКВД, где личные вещи предварительно изымались и описывались» [Лазуткин, 2017].

Член Общественной комиссии А. Смолянко обращал внимание еще на один факт, по его мнению, исчерпывающе свидетельствовавший о непричастности НКВД к расстрелам в Куропатах: «При [проведенной в 1998 г.] эксгумации захоронения № 10, в котором погребено 373 человека, установлено, что все вещи расстрелянных (сумки, саквояжи, чемоданы и пр.) были сожжены на костре, а пепел с несгоревшими металлическими предметами был заброшен в могилу при ее засыпке. Какие еще нужны доказательства, что в могилах лежат жертвы фашистов?» [Смолянко, 2011: 123].

На первый взгляд, процитированные доводы действительно кажутся убедительными. Однако убедительность эта – лишь кажущаяся; в основе рассуждений членов Общественной комиссии лежат ошибочные представления о процедуре исполнения смертных приговоров, практиковавшихся сотрудниками НКВД в 1937 - 1938 гг.

«Массовые операции» 1937 – 1938 гг. поставили органы НКВД перед целым рядом трудных для решения технологических задач, одной из которых была необходимость в сжатые сроки привести в исполнение по-настоящему огромное количество смертных приговоров. Сотрудникам городских и районных отделов НКВД необходимо было регулярно расстреливать десятки, а иногда и сотни людей – и проделывать это следовало без лишних эксцессов. Между тем весьма высока была вероятность, что осведомленные о вынесенном им смертном приговоре заключенные будут оказывать сопротивление – ведь терять-то им уже нечего. Не менее серьезная технологическая проблема была связана с необходимостью тайного захоронения тысяч тел расстрелянных. Традиционная схема тайного захоронения на обычных кладбищах в условиях «массовых операций» не срабатывала.

Вопрос о захоронении расстрелянных был решен путем создания т.н «спецзон»; начальник УНКВД по Западно-Сибирскому краю С.Н. Миронов-Король летом 1937 г. инструктировал своих подчиненных: «Чем должен быть занят начальник оперсектора, когда он приедет на место? Найти место, где будут приводиться приговора в исполнение, и место, где закапывать трупы. Если это будет а лесу, нужно, чтобы заранее был срезан дерн и потом этим дерном покрыть это место, с тем, чтобы всячески конспировать место, где приведен приговор в исполнение – потому что все эти места могут стать для контриков, для церковников местом религиозного фанатизма» [Массовые репрессии в Алтайском крае, 2010: 38]. «Спецзоны» создавались не только при УНКВД, но и при подчиненных им оперсекторах. В Белоруссии, по недавнему признанию первого заместителя председателя КГБ РБ генерал-майора И.П. Сергеенко, существовало 11 мест захоронений: в Минске, Бобруйске, Борисове, Витебске, Гомеле, Могилеве, Мозыре, Орше, Полоцке, Слуцке, Червене [История должна нас объединять, 2017].

Был также скорректирован механизм приведения в исполнения смертных приговоров. Практически сразу же после начала массовых операций, 8 августа 1937 г., заместитель наркома внутренних дел М.П. Фриновский разослал в региональные подразделения НКВД указание о том, что приговоренным «по 1-й категории» (то есть к смертной казне) приговор объявлять не следует [Великий терор в Україні…, 2010. Ч. 1: 118]. Расстрел становился для приговоренных неожиданностью; это практически исключало возможность сопротивления. Никаких дополнительных распоряжений относительно непосредственной процедуры смертной казни руководством НКВД, однако, издано не было; решение этого вопроса было фактически передоверено региональным подразделениям.

В последние годы в научный оборот весьма интенсивно вводятся материалы уголовных процессов, проводившихся в 1939 – 1941 гг. над уличенными в «нарушении социалистической законности» сотрудниками НКВД [Виола, 2017; Кокин, 2017]. Эти материалы позволяют, помимо прочего, разобраться в том, как в 1937 – 1938 гг. в реальности выглядела процедура приведения в исполнение смертных приговоров и проследить ее региональные особенности.

Начало было общим для всех регионов: поскольку объявление смертных приговоров было официально запрещено, приговоренным сообщалось о том, что они перевозятся в другое место: либо в другую тюрьму, либо в распоряжение вышестоящего органа для продолжения следствия [Wielki terror…, 2010. Cz. 2: 1792], либо в исправительно-трудовой лагерь для отбывания наказания [Виола, 2017: 85]. После этого приговоренным возвращали вещи, отобранные у них при поступлении в тюрьму.

Далее сценарии варьировались. Например, в Умани заключенных после получения ими вещей заводили в подвальную комнату для удостоверения личности, а потом проводили в следующую комнату и расстреливали. Первоначально приговоренных расстреливали в одежде; потом с санкции начальства людям стали приказывать раздеваться - якобы для бани. Трупы под брезентом вывозились в кузовах машин на территорию местной «спецзоны» - к месту захоронения [Виола, 2017: 85-86]. В других региональных подразделениях НКВД приговоренных сажали в машины и вывозили на «спецзону»; расстрел осуществлялся уже на месте [Тарновский, Соболев, Горелик, 1990: 162, 164].

Свидетельств о том, что перед расстрелами приговоренным возвращались изъятые у них личные вещи, сохранилось очень много. Вот, например, показания сотрудника комендатуры Житомирского УНКВД М.З. Глузмана: «Несколько этапов приговоренных мною было отправлено в УГБ, с которыми был произведен полный расчет. Деньги и ценности им были розданы на руки и отбирались в комендатуре перед расстрелом; большая часть из них расхищалась членами [расстрельной] бригады» [Wielki terror…, 2010. Cz. 2: 1792]. Аналогичную картину рисует допрошенный в конце 80-х гг. вахтер комендатуры НКВД БССР С.М. Захаров: «Уходя из тюрьмы, они забирали все свое, как мы назвали, «приданое». Я сам видел в руках осужденных свертки и сумки с вещами. Они выходили с ними из машины, а назад никто ничего не возвращал» [Тарновский, Соболев, Горелик, 1990: 162]. Эта информация подтверждается показаниями заведующего складом комендатуры НКВД БССР А.А. Знака: «Обычно заключенным, которых собирались расстреливать, объявляли, что их вызывают из камер с вещами. Они приходили на склад, забирали свои пальто, полушубки, все другие принадлежавшие им вещи и в сопровождении конвоира направлялись к «черному ворону». Машина покидала территорию тюрьмы, увозя людей вместе со всеми их пожитками. Те, кто исполнял приговоры, рассказывал, что вслед за расстрелянными в могилу сбрасывали и вещи. Во всяком случае мне на склад никогда ничего не возвращали» [Тарновский, Соболев, Горелик, 1990: 164].

О наличии у приговоренных в момент расстрела личных вещей свидетельствуют также показания коменданта Житомирского УНКВД М.И. Лазоркина: «Были случаи, когда пятна крови проходили на улицу, т.к. кровь с автомашины смывали во дворе, и красная от крови вода по канаве вытекала на улицу… Теперь мы приспособились, и весь двор обсыпаем опилками, а машины обкладываем сперва разным барахлом с убитых же – пиджаки, кожухи – и теперь кровь не протекает» [Кокин, 2017: 120]. Надзиратель тюрьмы М.А. Соснов уточнил: «Ту одежду, которая идет на подстилку в автомашины, мы не учитываем, т.к. нужно побыстрей отвезти расстрелянных, а те вещи, которые остаются и не расходуются на подстилку машины, мы им ведем учет» [Кокин, 2017: 120].

Наличие у расстреливаемых личных вещей и денег провоцировало мародерство; об этом свидетельствуют показания оперуполномоченного угрозыска Куйбышевского райотдела УНКВД по Новосибирской области М. Качан: «При исполнении приговоров изымались деньги, которые затем тратились на попойки. Однажды мы нашли мало денег, так Малышев сказал, что сегодня были бедняки. Эти деньги никуда не сдавались» [Тепляков, 2007: 63]. В Запорожском горотделе УНКВД по Днепропетровской области имела место аналогичная практика: «Вахтер Сабанский обыскивал трупы, собирал деньги» [Тепляков, 2007: 70]. В Умани вещи и деньги расстрелянных делились между исполнителями. Однако, в конце концов эта практика была прекращена: жена одного из расстрелянных сообщила, что увидела вещи мужа на базаре. Приехавшая из Киева комиссия административно-хозяйственного отдела УНКВД приказала вернуть имущество расстрелянных. Вещи были собраны, «уничтожены и преданы земле» [Виола, 2017: 86]. Не вызывает особых сомнений, что вещи хоронили там же, где и их прежних хозяев – искать новое место было бы лишней тратой сил.

То, что сотрудники расстрельных команд присваивали вещи расстреливаемых, вызывалось не только алчностью. Начальник Житомирского УНКВД Г.М. Вяткин впоследствии отмечал: «Некоторые работники УНКВД… после проведения операции свои сапоги и другие вещи обменивали, так как в своих вещах прийти в квартиру не имели возможности в силу специфических условий работы» [Кокин, 2017: 123-124]. Об этих «специфических условиях работы» мы можем судить по откровенным показаниям заместителя начальника контрразведывательного отдела УНКВД по Иркутской области Б.П. Кульвец: «В неприспособленных районных условиях приходилось таскать [трупы] на себе, я приходил с операции обмазанный кровью» [Тепляков, 2007: 68]. Таким образом, присваивание вещей расстрелянных в ряде случаев было вызвано тем, что личные вещи сотрудников НКВД в ходе расстрелов и переноски трупов оказывались безнадежно испорчены кровью. Примененное для описания этой ситуации слово «обмен» свидетельствует о том, что вещи участников расстрельной команды, скорее всего, шли на «подстилку» кузовов автомобилей и впоследствии оказывались в могилах.

Раскопки, проводимые на местах захоронений жертв массовых операций 1937 – 1938 гг. подтверждают признательные показания сотрудников НКВД: в могилах в больших количествах обнаруживаются личные вещи. Так, например, при раскопах на территории Бутовского полигона под Москвой было обнаружено: «Значительную часть поверхности исследованного погребения занимала бесформенная груда осенне-зимней одежды и обуви, в основном хорошей сохранности: пальто, брезентовая ткань, кожаные куртки (среди них женская, европейского происхождения), шерстяные женские платки, кепки, сапоги, валенки, туфли, галоши… В этой части погребения человеческие останки лишь угадывались под слоем одежды и обуви» [Каледа, Алексеев и др., 1999: 11]. Аналогичные находки обнаруживаются и при раскопке других захоронений [Тепляков, 2007: 68].

Как видим, и данные в разное время показания чекистов, и археологические раскопки показывают, что абсолютно ничего странного в наличии в захоронениях жертв «массовых операций» НКВД личных вещей нет.

Практиковавшаяся в 1937 – 1938 гг. процедура исполнения смертных приговоров предполагала возвращение приговоренным их личных вещей. В случае, если расстрелы осуществлялись на «спецзонах», в захоронении оказывались практически все личные вещи. В случае, если расстрелы осуществлялись в тюрьме или здании УНКВД, часть личных вещей могла расхищаться мародерами или снова передаваться на склад; однако и в этом случае вместе с телами расстрелянных на места захоронения доставлялось немало личных вещей, использовавшихся для «подстилки» кузовов машин.

Не является удивительным и описанный А. Смолянко случай уничтожения на «спецзоне» личных вещей расстрелянных: подобные методы применялись для предотвращения мародерства и сохранения секретности.

Таким образом, утверждение о том, что наличие в куропатских захоронениях личных вещей расстрелянных прямо указывает на «немецкий след» - является ложным.

 

Библиографический список

Великий терор в Україні. "Куркульська операція" 1937-1938 рр. / Упор. С. Кокiн, М. Юнге. Київ, 2010. Ч. 1.

Виола Л. Дело Уманского районного отдела УНКВД по Киевской области // Чекисты на скамье подсудимых: Сборник статей. М., 2017.

Дюков А.Р. К вопросу о численности расстрелянных органами НКВД в Куропатах // Международная жизнь. 2017. № 7.

Заключение общественной Комиссии по расследованию преступлений, совершенных на холме возле деревень Цна-Йодково — Зеленый Луг, который известен сегодня под названием "Куропаты". 1 июня 1992 г. URL: http://katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=487 (дата обращения – 10.08.2017).

История должна нас объединять. URL: https://www.sb.by/articles/istoriya-dolzhna-nas-obedinyat.html (дата обращения – 06.06.2017).

Каледа К., Алексеев С., Разумов А., Головкова Л. Исследования последних лет на Бутовском полигоне // Бутовский полигон, 1937 – 1938. Книга памяти жертв политический репрессий. М., 1999. Вып. 3.

Кокин С. Расплата. Сотрудники УНКВД по Житомирской области – исполнители Большого террора // Чекисты на скамье подсудимых: Сборник статей. М., 2017.

Лазуткин А. Кто расстреливал Куропаты: НКВД или СС? URL: https://imhoclub.by/ru/material/kto_rasstrelival_kuropati_nkvd_ili_ss (дата обращения - 10.08.2017).

Массовые репрессии в Алтайском крае, 1937 – 1938 гг. Приказ № 00447. М., 2010.

Смолянко А. Куропаты: гибель фальшивки. Документы и факты. Минск, 2011.

Тарновский Г.С., Соболев В.В., Горелик Е.Г. Куропаты: следствие продолжается… М., 1990.

Тепляков А.Г. Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920-1930-х годах. М., 2007.

Ушакин С. В поисках места между Сталиным и Гитлером: О постколониальных историях социализма // Ab Imperio. 2011. № 1.

Wielki terror: Operacja Polska 1937 - 1938. Warszawa; Kijów 2010. Cz. 1-2.

 

Дюков Александр Решидеович – директор фонда «Историческая память», научный сотрудник Института российской истории РАН

 

Аннотация на русском языке:

В статье рассматривается процедура приведения в исполнение смертных приговоров в ходе "массовых операций" НКВД 1937 - 1938 гг. Основываясь на показаниях осужденных за нарушения "социалистической законности" сотрудников НКВД и материалы археологических раскопок, автор показывает, что вопреки популярному заблуждению, наличие в местах захоронений личных вещей расстрелянных не является аргументом в пользу непричастности к расстрелам органов НКВД.

Ключевые слова: НКВД, Куропаты, Большая чистка 1937 - 1938, смертная казнь

 

Название на английском языке:

How come the Kuropaty graves contain personal belongings of the executed?

Аннотация на английском языке:

The article inquires into the death penalty procedures practiced as part of the 1937—38 NKVD “mass operations”. Based on the evidence from those NKVD officers wh were convicted of “Socialist legality” violations, as well as archeological findings, it shows that, contrary to a popular misconception, the fact that personal belongings of the executed prisoners are found in their burial places cannot be considered an argument for NKVD’s nonparticipation in the executions.

Ключевые слова: NKVD, Kuropaty, the Great Purge of 1937-38, death penalty

 

 

3535