Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Дьяни Габор. "При узконациональном взгляде на историю у нас не будет шансов достичь консенсуса"

Габор Дьяни (Gyáni Gábor) (1950 г.р.) – венгерский историк, академик Венгерской академии наук, автор большого количества научных работ. Круг интересов: социальная история XIX – начала XX вв., проблемы урбанизации, история ментальности, история повседневности (на венгерском и среднеевропейском материале). Среди работ на английском языке: Parlor and Kitchen. Domestic Culture in Budapest, 1870 – 1940. Budapest – New York, 2002; Social History of Hungary from the Reform Era to the End of the Twentieth Century. New York, 2004 (соавторы: Kövér György, Valuch Tibor); Identity and the Urban Experience. Fin-de-Siécle Budapest. New York, 2004.  

 

 

 

Профессор Дьяни, прошедший 2017 год – год 150-летия австро-венгерского дуализма. Как мы можем оценивать Соглашение 1867 г. в полуторавековой ретроспективе? Можно ли считать его оптимальным в тех условиях способом разрешения обозначившегося к тому времени кризиса отношений между венским имперским центром и центробежными национальными движениями? Или все-таки сама конструкция дуализма, хотя и в полной мере отвечала в сложившихся конкретных условиях интересам венгерской элиты, содержала в то же время некоторые системные изъяны, не позволившие решить во всей его полноте национальный вопрос в Дунайской империи и только отложившие на несколько десятилетий ее крах?

 

Сегодняшний исторический взгляд на Соглашение 1867 г. позволяет рассматривать эту часть нашего прошлого уже не только сквозь призму национальных историографий. Это касается не только данного конкретного события, но и всего XIX в., проходившего под знаком строительства национальных государств. Это можно конкретизировать на примере всей Габсбургской империи. Процессу ее трансформации в конституционное либеральное государство и в биполярную монархию даются сегодня куда более благоприятные оценки, нежели это было возможно в условиях, когда доминировала националистическая, во всяком случае национальная парадигма. Кризис середины XIX в. принципиально расчистил дорогу для переустройства империи на федералистской, либо биполярной основе. Реализовался, как мы знаем, второй, биполярный вариант, поскольку венгерский национализм был достаточно мощной силой, чтобы вынудить Австрийский дом пойти по этому пути. В то время не было объективных предпосылок – ни внешних, ни внутренних – для образования в этом регионе множества мелких государств.

         До 1900 г. национальный вопрос отнюдь не был настолько мощным источником центробежных сил, как это позже, ретроспективно, пыталась постоянно представлять национальная историография в отдельных странах. Только Первая мировая война окончательно решила вопрос таким образом, что империи пришлось уступить место мелким национальным государствам, которые, однако, на протяжении многих лет продолжали сами нести на себе тот же отпечаток имперскости. Они были многонациональными по составу и их структурные особенности создавали те же проблемы, в решении которых они (за исключением разве что Чехословакии, и то не в полной мере) преуспели отнюдь не в большей мере, чем Австро-Венгерская монархия.

         Что же касается вопроса о том, каковы были системные изъяны австро-венгерского дуализма в национальном плане, то я считаю его неправомерным, ведь на 1867 г. нельзя проецировать, опрокидывать те реалии, то состояние, которое существовало в этом пространстве в 1910-е годы. Нельзя оценивать более раннее состояние, исходя только из конечного результата, в 1867 г. никак нельзя было решать задачи, которые встали в повестку дня только к 1918-1920 гг., такого рода «перевернутая телеология» в подходе к национальным историям всегда служила, служит и сегодня, целям сугубо политическим – апологии той системы международных отношений, которую определили мирные договора, подписанные в Париже по итогам Первой мировой войны.  

 

– Венгерская элита после 1848-1849 гг. хорошо осознавала, какую угрозу представляют для дальнейшего сохранения Венгрии в ее исторических границах центробежные вызовы. Ведь даже такой бескомпромиссный во время революции человек, как Лайош Кошут, позже, в эмиграции, при осмыслении опыта 1848-1849 гг., искал пути разрешения этой проблемы и готов был идти на компромиссы – как раз не с Габсбургами, а с представителями национальных движений Австрийской монархии. Почему все же несмотря на очевидный экономический подъем Венгрии последней трети XIX в. так и не удалось сделать венгерский госпроект привлекательным для населявших страну национальностей? Заключалось ли дело прежде всего в наличии сильных источников внешнего воздействия, стимулировавших центробежные силы в Венгрии (панславистские проекты, поддержанные Россией; существование сербского и румынского государств, ставших объектами внимания и притяжения части венгерских подданных)? Или причину отчасти следует также искать в сложности венгерского языка для овладения многими подданными, так и не сумевшими в результате влиться в венгерское общество, адаптироваться к венгерской культуре? А может быть дело заключалось всё же в том числе и в неготовности венгерской элиты найти компромиссное решение вопроса, способное удовлетворить меньшинства и тем самым нейтрализовать центробежные вызовы, обеспечив сохранение исторической Венгрии?      

 

Венгерское Королевство было национальным государством, которое в то же время функционировало в рамках империи. В этом смысле оно представляло собой довольно уникальное явление в тогдашней Европе. Что касается другой половины Австро-Венгерской монархии, т.е. Цислейтании, то она, при всей несомненной тенденции к венской централизации, заставляет нас вспомнить и о федеративном обустройстве. Поэтому там национальные споры и распри не проявили себя в такой же мере, как в венгерской половине. Моравия и Галиция обладали реальной автономией, тогда как здесь, в Венгрии, существовала только полу-автономия в Хорватии. Одним словом, картина империи была не столь одномерной, как это пыталась показать националистическая историография, изображая ее «тюрьмой народов». В школьной политике, в языковой политике, в системе самоуправления повсюду до известной степени пробивало себе дорогу стремление к автономии – в большей мере это происходило в Цислейтании, нежели в Венгерском королевстве.    

         В то же время ни одно национальное государство в XIX в. (и можно даже сказать, в XX в.) не подходило к решению проблем, связанных с культурно-этнической гетерогенностью, только с позиций федерализма. Ведь национализм и строительство национального государства (в этом Эрнст Геллнер абсолютно прав) отдают предпочтение гомогенности в культурной и общественной (правовой, институциональной) сфере, считают достижение такой гомогенности своей главной целью. Если же в исторических судьбах некоторых тогдашних национальных государств и проявились различия, причина кроется в том, что само Венгерское королевство, которое тоже выступало как национальное государство, со временем было погребено под обломками империи. Этого нигде не произошло к западу от Венгрии. Чего можно было бы еще, конечно, ожидать, и Кошут это уже тогда сформулировал в виде определенной программы, так это не превращения Венгерского королевства в национальное государство, а ее федерализации. Возникает, однако, вопрос, а каковы были внешние и внутренние предпосылки для этого. Сам принцип действительно был красив, однако сомнительно, что в то время существовали условия для его практической реализации. Можно задуматься в этой связи над тем, что в Европе XIX в. не было создано ни одно федеративное национальное государство – это случалось и раньше, и позже, но не в это время. И это, наверное, не случайно.    

 

– Профессор Дьяни, венгерскому образованному читателю Вы известны среди прочего своими работами по истории Будапешта рубежа XIXXX веков. Развитие венгерской столицы, начиная с объединения трех городов – Буды, Пешта и Обуды в 1873 г. и вплоть до начала первой мировой войны, дает нам пример очень бурного экономического роста, всестороннего культурного подъема. Город совершенно изменил свое лицо, а его население за 40 лет увеличилось более чем втрое, превысив миллион человек, город вошел в десятку крупнейших в Европе. Какие факторы позволили Будапешту превратиться не только во второй центр общеимперского значения, но и в одну из фешенебельных европейских столиц? Можно ли говорить о том, что амбиции венгерской элиты, ее потребности в реализации своего национально-государственного проекта (пусть в рамках дуалистической системы) оказались в созвучии с благоприятной для развития города экономической конъюнктурой? А кроме того, появление мощного конкурента в лице Будапешта, второй имперской столицы, не придало ли некие новые импульсы развитию Вены на рубеже веков?       

 

Превращение Будапешта в крупный мегаполис не было в ту эпоху беспрецедентным явлением, примерно тот же путь прошел чуть раньше и Берлин, когда-то всего лишь столица относительно небольшого прусского государства, и вообще урбанистические процессы во всей Европе получили в XIX в. беспримерное доселе развитие.  

         Впечатляющий рост Будапешта, оказавшегося средоточием процессов бурной урбанизации, стал в то же время красноречивым свидетельством территориальной неравномерности происходившей модернизации. Этот город именно потому мог стать красочной витриной модернизации, что выкачивал со всей страны (включая центры отдельных провинций) энергию, необходимую для своего развития.

Формирование Будапешта в качестве большого космополитического города явилось логическим следствием концентрации в одном месте венгерского капитала, гражданского общества и модерного интеллекта. На большее у венгерской модернизации просто не было тогда потенциала.

И наконец: многими достижениями Будапешт обязан как своему этнокультурному многообразию, так и полной открытостью западным влияниям. Невиданные возможности для высвобождения новаторского потенциала и творческой энергии открывала и щедрость венгерского государства, радевшего о развитии города и о его превращении в подлинный мегаполис. Редко когда какому-либо городу (даже столице государства) выпадают столь благоприятные условия.  

 

– Говоря об историческом опыте австро-венгерской дуалистической конструкции, никак нельзя абстрагироваться от самого факта ее конечного распада, пусть в условиях мировой войны. Это обстоятельство всегда априори предопределяло негативное отношение многих экспертов к конкретному опыту разрешения межнациональных споров в империи. И это даже несмотря на то, что после распада монархии мир увидел, как в межвоенный период, так и особенно в условиях новой мировой войны, еще более острые и кровавые межнациональные разборки в Дунайско-Карпатском регионе, дававшие основания для ностальгии по временам Франца Иосифа и подтверждавшие старые представления о монархии Габсбургов как о своего рода «европейской необходимости». А может ли все-таки габсбургский опыт обустройства полиэтничного пространства быть хоть в чем-то полезен при выработке сегодняшних моделей решения национального вопроса в пределах отдельных государств?

 

Отчасти я уже ответил на этот вопрос. Что же касается сегодняшнего применения исторического опыта, в том числе австро-венгерского, могу сказать, что история далеко не всегда выступает учителем жизни. Когда ее называют таковым – это бессодержательная и вводящая в заблуждение аксиома, поскольку проблемы, существовавшие в прошлом и существующие сейчас, могут быть теми же самыми или почти теми же самыми, однако конкретные условия (исторический контекст) и имеющиеся в нашем распоряжении инструменты, пригодные для действия (я имею в виду как идеи, так и институции, а также моральные нормы), могут быть при этом совершенно различными.

         Прошлое произошло вовсе не для того, чтобы статья примером для нас, дать нам возможность извлечь уроки на будущее. Прошлое – это действительно такая субстанция (здесь можно согласиться с историками, стоящими на принципах историзма), чье бытие в той или иной форме продолжается и дальше, уже после того как само явление сошло с исторической сцены – то есть продолжается в нашем настоящем и даже в нашем будущем. Но из этого вовсе не следует повторяемости истории и возможности ее корректировки. Каждая историческая эпоха по-своему, на собственный манер, решает стоящие проблемы.

 

– Изучение истории Габсбургской монархии – это поле столкновения многих школ в исторической науке, и не только школ, различающихся методологически, но национальных школ, тесно связанных с исторической политикой отдельных государств и обслуживающих эту историческую политику. В процессе изучения истории Австро-Венгерской монархии вообще трудно найти тему, при обращении к которой можно было бы полностью отрешиться от национального дискурса. Вот даже обращение Иштвана Деака (известный американский историк венгерского происхождения – примечание редколлегии) к изучению офицерского корпуса общеимперской армии не позволило забыть о национальном дискурсе, его известная книга называется “Beyond Nationalism”. Есть темы, при обращении к которым историков разных национальных школ особенно разительны контрасты в подходах, в этом можно убедиться, например, сравнив трактовки венгерскими и румынскими историками событий начала XVIII в., связанных с антигабсбургским движением Ференца Ракоци. В этих условиях возможен ли все-таки хоть в какой-то степени продуктивный диалог представителей разных национальных школ, способный привести к неким осязаемым позитивным результатам? Или скорее прав крупный словацкий историк Роман Голец, который как-то на конференции в Будапеште перед венгерской аудиторией (хорошо это помню) заметил, что написание усилиями историков двух стран общего учебника по венгерско-словацкой истории – дело едва ли более возможное, чем написание общего и единого по своей концепции и выводам арабо-израильского синтетического труда по новейшей истории Ближнего Востока. И в этой связи: как Вы относитесь к острой критике до сих пор румынами трехтомной «Истории Трансильвании», в первой своей редакции подготовленной в Венгрии еще в эпоху позднего кадаризма, в 1980-е годы? И что Вы можете сказать по поводу румынского 3-томного синтеза по истории Трансильвании, вышедшего не так давно в Клуже? Руководитель этого проекта академик Иоан-Аурел Поп заявлял, что он сознательно включил в круг авторов и редколлегию трансильванских историков венгерского и немецкого происхождения, чтобы выработать более уравновешенный взгляд на историю этого полиэтничного края.

 

Не могу утверждать, что я обстоятельно изучил словацкие или румынские национальные исторические нарративы, и поэтому я едва ли могу дать точный ответ на этот вопрос. Вместе с тем я, конечно же, в курсе имеющихся точек столкновения в непрерывных исторических спорах между представителями различных национальных историографий в нашем регионе. Пока мы будем оставаться в убогом мире тех исторических представлений, которые сложились при узконациональном угле зрения на историю, у нас не будет никакого шанса достичь консенсуса в создании целостной картины истории нашего региона. Если же мы все-таки сумеем выбраться из этого дьявольского круга и постараемся подняться над национальными перегородками, у нас не будет никаких препятствий для реализации плодотворных совместных проектов в изучении общего прошлого народов региона. Я во всяком случае сторонник именно этого. Этой теме посвящена и моя новая книга, которая ждет своего выхода в свет. Она будет называться: «Национальная или транснациональная история». Но возникает вопрос: а много ли в нашем пространстве Центрально-Восточной Европы историков, которые хотели бы, да к тому же и могли бы писать наднациональную, транснациональную историю. Я во всяком случае немного вижу таковых.   

 

– Если коснуться исторической политики венгерского премьера Виктора Орбана и его команды, заметим (не вдаваясь в детали), что наблюдается не только идеализация эпохи Хорти (причем такие наименее скомпрометированные деятели того времени как граф Иштван Бетлен или граф К. Клебельсберг вообще отнесены к пантеону наиболее выдающихся личностей многовековой венгерской истории), но и создание образа дуалистической Венгрии как эпохи полного процветания. Можно привести яркие цитаты из выступлений самого Орбана на этот счет, можно вспомнить о культе графа Иштвана Тисы в кругу некоторых историков, близких к власти. В какой мере образ дуалистической Венгрии, создаваемый исторической политикой или под ее давлением, расходится с реальной картиной Венгрии тех десятилетий?

 

Историческая политика режима Орбана находится, я бы сказал, в не очень близких отношениях с той картиной истории XIX – XX вв., которую формировал mainstream венгерской исторической науки. Если принимать в качестве реальной именно эту историческую картину, а я склоняюсь как раз к такому мнению, тогда та картина, которую пытается внушить обществу правительство Орбана, не стоит и ломаного гроша. То же самое касается и использования истории в политических целях, которое весьма циничным образом практикует сегодняшняя венгерская политическая элита (свою позицию академик Габор Дьяни более детально излагает на большом конкретном материале в статье: Образ Трианона как политический инструмент в современной Венгрии // Историческая политика в XXI веке / Под ред. А. Миллера, М. Липман. М., изд-во НЛО, 2012. С. 160-183 – Примечание редколлегии).

 

– Революция и национально-освободительная борьба 1848-1849 гг. навсегда останутся одним из ключевых событий венгерской истории. Каковы сегодняшние доминирующие трактовки? Даже невооруженный взгляд извне позволяет увидеть расхождения между теми, кто делает акцент на решающую роль тех событий в формировании венгерской гражданской нации, становлении конституционализма, и теми, кто ограничивается их трактовкой в категориях национального освобождения.

 

Лично я не ощущаю какой-либо напряженности, когда дело касается оценки современной исторической наукой этого двойственного облика революции 1848-1849 гг. Историки, определяющие современный уровень знания, изучая ход событий, принимают во внимание и то, и другое. А для сегодняшней исторической политики история революции 1848-1849 гг. не является слишком значимой темой, эта политика не может о ней сказать ничего существенного и не особенно использует ее в своих интересах, если не считать пустой коммеморативной, церемониальной практики. Об этом даже и не говорится. Эти события, по всей видимости, уже относятся к объектам, я бы сказал, не горячей, а холодной памяти, и это что-то новое в сравнении с той ситуацией, которую мы наблюдали до 1989 г., когда память о 1848 г. обладала настолько сильным мобилизующим действием, что с нею (как это было заметно) было трудно справиться кадаровской политике. Тогда казалось актуальным и то наследие 1848-1849 гг., которое было связано с торжеством национальных ценностей, и то, которое ставило во главу угла либеральные свободы. Но сегодня все это по большей части уже утратило смысл (либо, более того, стало объектом манипуляции, когда дело обеспечения национального суверенитета противопоставляется общеевропейским ценностям). А иногда историческая память о 1848 г. всплывает вдруг в сложном современном контексте. Так, например, вспоминают о свободе лишь для того, чтобы напомнить о том, что свободой можно злоупотребить – скажем, в случае с прессой или же в случае с террористами, а потому свободу следовало бы ограничить.

       

 

Вопросы для беседы формулировал А. Стыкалин при участии О. Хавановой

 

307