Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Дубровский А.М. Размышления над страницами воспоминаний Льва Владимировича Черепнина

Дубровский А.М. Размышления над страницами воспоминаний Льва Владимировича Черепнина. Рец.: Черепнин Л. В. Моя жизнь. Воспоминания. Т. 1. М.: Языки славянской культуры, 2015. С. 11–175 // Историческая Экспертиза. № 4. 2016. С. 248-255.

Лев Владимирович Черепнин вошел в историю отечественной исторической науки как выдающийся, талантливый и плодовитый исследователь русского средневековья. Он был одним из самых молодых в той плеяде историков, которые сформировались как исследователи в лоне «буржуазной науки», потом из этой «старой школы» в 1930-х гг. пришли в советскую науку и более или менее успешно овладевали марксизмом, превращаясь в «советских историков». Это превращение не убило (да и могло ли убить?) те добротные исследовательские традиции, которые стремились сохранить учителя Черепнина и которые они реализовывали в своих трудах, созданных в 1930–1940-х гг. Ради возможности жить профессиональными интересами, заниматься любимой работой историки «старой школы» шли на компромисс с властью — боролись с «буржуазной наукой», выпячивали значение социальной борьбы в истории, «улучшали» образ Ивана Грозного и т. п. Компромисс этот эволюционировал, так как эволюционировали научные, политические, наконец, житейские воззрения самих ученых. В 1930-х гг. власть признала их как профессионалов, необходимых для страны. «Радует сознание, что… я нужен, и на данном отрезке времени меня ценят», — так писал один из учителей Черепнина С. В. Бахрушин весной 1942 г. (Дубровский 1992: 128–129). Позже большую роль сыграла победа СССР в Великой Отечественной войне, рост международного значения Родины. Сотрудничество историка и власти укреплялось на патриотической основе. У каждого этот компромисс имел особый характер, понимание, оправдание, степень влияния на научное творчество. И у каждого в той или иной мере всю жизнь сохранялся страх перед арестом и заключением. «Часто и теперь вижу во сне себя в тюрьме или в ссылке, в какой-то отдаленной деревушке, причем самое страшное — это ощущение своего бессилия, невозможности что-либо изменить. Бывает во сне и такое: срок ссылки окончен, я свободен, и вдруг кто-то власть имущий делает так, что все начинается сначала, а я ничего не могу поделать. Страшно» (Черепнин 2015: 133).

Письма, мемуары помогают не то чтобы проникнуть во внутренний мир, психологическое состояние этих людей, а хотя бы в какой-то мере приблизиться к пониманию этой трудно уловимой для рационалистического исследования области, почувствовать ее. А ведь в ней коренятся поступки ученых, особенности их научной работы. «Историю пишут историки — живые люди, участники исторических событий, деятели своего времени. Их роль в науке исключительно велика», — совершенно справедливо писала М. В. Нечкина (Нечкина 1965: 25). Да, это живые люди с их слабостями и сильными сторонами характера. «Печать времени» — так обычно называют влияние исторической обстановки на работу ученого. Эта печать накладывается на работу историка не непосредственно, а проходя через его сознание — преломляясь в его психике, корректируясь разными соображениями. И, воплотившись в труде историка, она определяет облик науки, той или иной ее отрасли, отдельной темы. Добавим к этому, что занятия наукой — это главное средство реализации личности ученого. Внимание историографов к личности историка оправдано этими соображениями и не может не являться обязательным элементом в его подходе к разработке истории исторической науки.

Что может лучше поведать о личности, чем воспоминания? Мемуары для биографа — источник бесценный. Но источник этот и довольно коварен, что, впрочем, хорошо известно. Умолчания, очень субъективные суждения, пристрастность, недостаточная осведомленность — чего только не таят в себе воспоминания, создавая трудности для исследователя. Все эти трудности, конечно, встречаются в воспоминаниях Л. В. Черепнина, о некоторых из них речь впереди. По определению В. Д. Назарова, свои воспоминания Л. В. Черепнин писал с начала 1970-го до начала 1971 г. (Черепнин 2015: 6). Весной 1970 г. ему исполнилось 65 лет. Почтенная юбилейная дата, для его учителя С. В. Бахрушина эта дата была последним юбилеем. Видимо, в связи с собственным 65-летием Л. В. Черепнин решил обратиться к воспоминаниям. Когда после его кончины был сформирован архивный фонд Л. В. Черепнина, говорили, что текст воспоминаний он завещал опубликовать только через 50 лет. В этом сказалась присущая ему осторожность.

Главное в мемуарах Л. В. Черепнина — рассказ о людях. Это, во-первых, родственники и близкие, а во-вторых, (большей частью) историки. Собственные переживания и размышления мемуариста, так сказать, его внутренняя жизнь, представлены в несравненно меньшей степени. Более или менее подробно освещены эпизоды из жизни ученого. Это, скорее, внешняя канва событий его жизни, чем исповедь, открывающая глубину души. Многое во внутреннем мире Л. В. Черепнина остается закрытым для читателя — ход научной работы, его восприятие политических событий в стране, собственного научного роста, освоения марксизма...

И тем не менее воспоминания таят в себе некоторые неожиданные признания автора. Для тех, кто видел Черепнина только в преклонные годы его жизни — малоподвижным, с шаркающей походкой, с, казалось, застывшим, не меняющимся выражением лица, трудно представить себе его молодого, в богемной обстановке, влюбчивого, сочинявшего стихи («нападал на меня и поэтический порыв — начинал писать стихи как всегда плохие»). Какое-то время он мечтал о том, чтобы стать писателем и делал попытки писать повести и романы («возомнил себя писателем»), пробовал свои силы в живописи. Неправ был А. А. Зимин, говоря в своих мемуарах, что любовь «не занимала сколько-нибудь значительного места в жизни этого Кая из царства Снежной королевы» (Зимин 2015: 170). Нет, Л. В. Черепнин не потерял способности влюбляться и в довольно зрелом возрасте. А увлечение театром! «Театр всегда играл большую роль в моей жизни. И сейчас я сохраняю к нему большую любовь и на старости лет продолжаю посещать театральные постановки, хотя многие надо мной и подсмеиваются» (Черепнин 2015: 152). Учась играть на пианино, в юности он исполнял произведения Мендельсона, Шопена, Бетховена, Чайковского. Серьезный репертуар.

Несколько более трети (35,75 %) от объема всего текста мемуаров Л. В. Черепнина занимают его воспоминания о детстве и ранней юности (до окончания гимназии). Видимо, автору было особенно приятно, как бы переживая заново отдаленные годы, вспоминать людей, окружавших его в ту пору, освежать в памяти впечатления детства, отдельные случаи. Как бы пунктиром намечено становление Л. В. Черепнина как историка: первый интерес к истории на уроках увлекательной рассказчицы Н. Н. Хорошкевич, успех сочинения о первобытном человеке («Надежда Николаевна похвалила мою писанину»), чтение исторических романов, занятия в историческом кружке, в 15 лет доклад на гимназическом вечере о взглядах С. М. Соловьева на реформы Петра I («первое публичное выступление на научную тему»), учеба в Институте народного образования в Рязани, где преподавал Н. Г. Бережков, открывший для будущего ученого труды А. А. Шахматова («Шахматов во многом определил мою дальнейшую научную работу, мою исследовательскую методику»), потом учеба в Москве и вхождение в круг московских историков…

Жизненный путь Л. В. Черепнина был нелегким. Непролетарское (следовательно, неподходящее с точки зрения власти) происхождение грозило закрыть ему путь к высшему образованию. Но все же не это наложило отпечаток на его внутренний облик и даже научное творчество. Роковым и трагическим эпизодом стало для него, как и для многих, Академическое дело, а также его последствия — долгие, затянувшиеся на годы. При жизни даже в кругу близких людей Л. В. Черепнин не любил вспоминать об этом деле. По словам В. Б. Кобрина, когда рассматривалась возможность опубликовать автобиографический текст И. И. Полосина с упоминанием о том, что он работал землекопом на строительстве, Л. В. Черепнин возразил: «Сколько можно!». Однако в воспоминаниях он в деталях рассказал о собственных хождениях по мукам. Никакие иные события в его жизни не описаны столь же подробно — ни подготовка кандидатской диссертации, ни создание докторской. Назрела потребность выговориться, тем более, что обычно при необходимости упоминать о своем аресте и последующих событиях Л. В. Черепнин отмечал: «Вины за собой не знаю» (Архив РАН: л. 5).

Он прекрасно помнил дату ареста — 14 сентября 1930 г. Она, по словам В. Шаламова, запоминается так же, как дата рождения. «День, перевернувший мою жизнь», — писал Л. В. Черепнин. Определивший его жизненную (и научную) позицию — можно добавить сегодня.

В опубликованных столь же недавно, как и мемуары Л. В. Черепнина, воспоминаниях А. А. Зимина, его многолетнего сотрудника по Институту истории, об Академическом деле говорится как-то очень легко: в 1930-м г. оказались в ссылке учителя, «получил соответствующий минус и Лёвушка» (Зимин 2015: 169). Иронический, порой саркастический тон А. А. Зимина мешает с достаточной глубиной почувствовать и понять трагизм положения Л. В. Черепнина. Разве только «минус» получил он? Этим словом называли лишение права проживать в крупных городах; далее обычно в документах приводился список этих центров, причем для каждого выпущенного на свободу свой — в зависимости от вины бывшего заключенного или ссыльного. Это и был «минус». А всё остальное, что пришлось пережить!

В связи с этим стоит вдуматься в слова Л. В. Черепнина: «В моей жизни 1930-й год открыл новый, чрезвычайно тяжелый, этап: два с половиной месяца тюрьмы, три года ссылки и около девяти лет существования с пятном судимости, мешавшим нормально жить и работать. Всего 12 лет, и из них наиболее мучительные, пожалуй, последние девять, ибо для тюрьмы и ссылки существовали какие-то сроки, а сколь долго будет сохраняться их отпечаток — кто знал?» (Черепнин 2015: 132–133).

Мучительные девять лет, конечно, были заполнены работой, но что это была за работа! А. А. Зимин нашел для нее точное обозначение — «поденщина». Это были вынужденные занятия по большей части темами, далекими от научных интересов Л. В. Черепнина — без крупных проблем, для решения которых он созрел, без творческих перспектив. Единственная отрада — написанная им в это время книга по истории Рязани — и та не была напечатана. Понятно поэтому, что в последующие годы, когда он мог работать в полную силу, он торопился — торопился наверстать упущенные возможности, реализовать себя как ученого, торопился доказать себе и другим, что он — действительно талант, способный на многое, доказать, что он необходим науке, стране; это была гарантия от новых трагических неприятностей. Отсюда готовность на выступления против буржуазных историков, за подлинную марксистскую науку, готовность играть роль чиновника от науки, указующего единственно верные пути изучения истории.

Рассказывая о себе, Л. В. Черепнин остановился на событиях 1946 г. — защите докторской диссертации и приеме на работу в Институт истории АН СССР. А что было дальше? А далее пришлось бы рассказывать о политических кампаниях борьбы против космополитизма и буржуазного объективизма, в которых и он был вынужден принять участие. В 1949 г. совместно с П. А. Зайончковским он опубликовал рецензию на учебник по отечественной истории М. Н. Тихомирова и С. С. Дмитриева. Напомню, что М. Н. Тихомиров был оппонентом на докторской защите Л. В. Черепнина. Рецензия Л. В. Черепнина и П. А. Зайончковского (один автор представлял Институт истории АН СССР, а другой — Московский государственный университет) была одной из значительного ряда рецензий и неопубликованных отзывов, в результате психологического воздействия которых М. Н. Тихомиров и С. С. Дмитриев бесконечно переделывали свой труд. Работа так и кончилась ничем. Учебник считали недостаточно марксистским. Одновременно по М. Н. Тихомирову был нанесен удар и за его учебник по источниковедению (издан в 1940 г.): в «Вопросах истории» было опубликовано письмо пензенского историка В. Шварева с критической оценкой учебника, а редакция журнала еще и добавила от себя двухстраничный текст с рядом упреков (Шварев 1951: 200–202). Ученый был помещен в больницу и едва не скончался. В его творческой жизни эта история сыграла ту же роль, что Академическое дело в жизни Л. В. Черепнина и его учителей. Этот факт открыл недавно молодой исследователь В. В. Ковеля (Ковеля 2016: 78–88). Отношения между М. Н. Тихомировым и Л. В. Черепниным были испорчены окончательно, отсюда и саркастическое описание М. Н. Тихомирова в мемуарах (Черепнин 2015: 173). Насколько оно справедливо?

Итак, историк не завершил своих мемуаров. Оборванно выглядит последняя фраза: «Ученым секретарем в Институте многие годы (при Грекове) был Виктор Иванович Шунков». Читатель ожидает, что после рассказа об А. М. Панкратовой — он предшествует цитированной строчке — последует аналогичный рассказ о Шункове, однако воспоминания на этой фразе и заканчиваются. Итак, самый плодотворный в творческом отношении период жизни ученого совершенно не освещен в его воспоминаниях, о чем остается только сожалеть.

Как и у ряда других авторов, у Л. В. Черепнина в воспоминаниях главное — люди, в основном историки, с которыми был более или менее близок автор. Это целая галерея словесных портретов. Л. В. Черепнин отмечал и внешний вид едва ли каждого из них, и характер, и бытовые привычки. Подробно описаны учителя — С. В. Бахрушин и А. И. Яковлев, сыгравшие особо важную роль в судьбе мемуариста. Оба были его научными руководителями в Институте истории РАНИИОН. О С. В. Бахрушине известно многое, поэтому мемуары Л. В. Черепнина для современного читателя не столь богаты на новые детали о деятельности этого историка. О А. И. Яковлеве как личности известно гораздо меньше, и в этом отношении рассматриваемые воспоминания драгоценны. Любопытны и ценны воспоминания Л. В. Черепнина о С. Б. Веселовском, с которым он вместе проработал два летних сезона в библиотеке Троице-Сергиева монастыря, ежедневно общаясь с утра и до вечера. Л. В. Черепнин смог не только описать внешность С. Б. Веселовского, сопоставляя свои впечатления с фотографией историка, но и распорядок рабочего дня, привычки в работе, характер общения. Всё это не отражено в дневниковых записях ни С. Б. Веселовского, ни его супруги О. А. Бессарабовой и обогащает новыми деталями наши представления о С. Б. Веселовском как личности. На страницах воспоминаний читатель может найти портретные зарисовки таких ученых, как М. М. Богословский, Д. М. Петрушевский, А. Д. Удальцов, И. И. Полосин, Н. М. Дружинин, А. И. Неусыхин, И. У. Будовниц, А. Н. Сперанский, А. И. Андреев и др. Полный список упоминаемых в воспоминаниях с той или иной долей подробности занял бы несколько строк. О некоторых из этих ученых Л. В. Черепнин успел написать очерки. В отличие от этих очерков, в мемуарах Л. В. Черепнина на первом месте личностные черты. Творчеству историков автор мемуаров не уделяет особого внимания, о работах, научном наследии он говорит как-то походя, вскользь. Может быть, в этом сказалась позиция Л. В. Черепнина, сознательный отказ от историографических оценок, стремление сказать именно о человеческом облике того или иного современника. К слову сказать, воспоминания А. А. Зимина иные: А. А. Зимин в биографиях историков и их научных трудах стремился увидеть направление в науке, связь с современностью, пусть и нелегкой для реализации творческой личности. Для А. А. Зимина главное — научная работа, уровень мастерства, честность, преданность поиску истины. В этом отношении мемуары А. А. Зимина, несомненно, глубже, так сказать, историографичнее.

Свой очерк о Л. В. Черепнине А. А. Зимин завершил словами: «Такая сломанная жизнь была… у человека, способного когда-то на многое в науке» (Зимин 2015: 186). Знаменательно совпадение этих слов с устным признанием ученицы Л. В. Черепнина С. А. Левиной, сделанным автору этих строк. Она имела возможность прочитать воспоминания своего учителя, любимого учителя, преклонение перед которым она пронесла через всю жизнь: «Это воспоминания сломленного человека». Действительно, в мемуарах Л. В. Черепнина порой обращают на себя внимание некоторые словесные формулировки и оценки действительности, отдающие официальным советским марксизмом. О начале 1920-х гг.: «Время было суровое. Люди исчезали в Чека. Это была логика классовой борьбы, закономерная и неизбежная» (Черепнин 2015: 65). В связи с тем, что ректор Первого МГУ В. П. Волгин отказал ему в приеме в университет из-за социального происхождения, Л. В. Черепнин, оправдывая его поступок, заметил: «Он поступил так, как должен был поступить» (Черепнин 2015: 73). О своих студенческих годах: «Нам вредило то, что среда наша была замкнутая, интеллигентская, мы почти не соприкасались с рабочей молодежью, не были органически втянуты в ту работу по перестройке общественных отношений, которая шла в стране» (Черепнин 2015: 87). Репрессии сталинского времени он осторожно называл «нарушениями законности» (Черепнин 2015: 20, 131), да еще в одном месте мягко оценил это как «нехорошее явление» (Черепнин 2015: 131). Про критику сборника статей «Петр Великий» писал: «В этой критике наряду с правильным было много предвзятого» (Черепнин 2015: 158). В этой двойственной оценке, характерной для мемуаров Л. В. Черепнина, сказалось его примирение с действительностью и оправдание многого, что пришлось в жизни видеть и пережить, чего он когда-то не понимал и не принимал. С годами он получил признание, положение лидера в науке, и на этом пути приходилось порой сжигать то, чему поклонялся. Приходится сказать вслед за А. А. Зиминым, что Л. В. Черепнин — «одна из самых трагических фигур нашей науки» (Зимин 2015: 168).

Воспоминания Л. В. Черепнина изданы любовно, с большим почтением к их автору: подобраны фотографии не только родных историка, его собственные в разном возрасте, но и тех людей, о которых рассказывал мемуарист. Основной текст книги сопровождают подробные комментарии и приложения, которые в публикациях источников всегда ценил Л. В. Черепнин. Даны не только именной указатель к мемуарам, но и основные даты жизни и научного творчества Л. В. Черепнина, приведен список литературы о нем, в хронологическом и алфавитном порядке — труды историка, составлен именной указатель соавторов Л. В. Черепнина. Чуть более 41 % от всего объема книги составляет текст воспоминаний Л. В. Черепнина, а остальная доля падает на сопровождающие этот текст пояснения и дополнения. Главная заслуга в издании, а также авторство введения, комментариев и заключительной статьи принадлежит ученику и сотруднику Л. В. Черепнина В. Д. Назарову. Книга, несомненно, станет незаменимым пособием как для исследования жизни и творчества большого ученого, так и для познания истории исторической науки.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Архив РАН — Архив РАН. Ф. 1791 (Л. В. Черепнина). Оп. 1. Д. 232. Автобиографии.

Дубровский 1992 — Дубровский А. М. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992.

Зимин 2015 — Зимин А. А. Храм науки (Размышления о прожитом) // Судьбы творческого наследия отечественных историков второй половины ХХ века. М., 2015. С. 35–384.

Ковеля 2016 — Ковеля В. В. М. Н. Тихомиров и кампания по борьбе с «буржуазным объективизмом» // Новые перспективы: Электронный научно-образовательный журнал. 2016. № 1 (2). С. 78–88. URL: http://журналнип.рф/index.php/ru/arkhiv-nomerov (дата обращения: 23.12.2016).

Назаров 2015 — Назаров В. Д. Введение // Черепнин Л. В. Моя жизнь. Воспоминания. Т. 1. М., 2015.

Нечкина 1965 — Нечкина М. В. История истории (Некоторые методологические вопросы истории исторической науки) // История и историки. М., 1965.

Черепнин 2015 — Черепнин Л. В. Моя жизнь. Воспоминания. Т. 1. М., 2015.

Шварев 1951 — Шварев В. Забытая наука (письмо в редакцию) // Вопросы истории. 1951. № 12.

Reflections on the pages of memories by L. V. Tcherepnin. Rec.: Cherepnin L. V. Moya zhizn’. Vospominaniya. T. 1. M.: Yazyki slavyanskoi kul’tury, 2015. S. 11-175

Dubrovskii Aleksandr M. — doctor of Historical Sciences, Professor of the Academician I. G. Petrovsky Bryansk State University (Bryansk)

REFERENCES

Arkhiv RAN. F. 1791 (L. V. Cherepnina). Op. 1. D. 232. Avtobiografii.

Cherepnin L. V. Moia zhizn'. Vospominaniia. Vol. 1. Moscow, 2015.

Dubrovskii A. M. S. V. Bakhrushin i ego vremia. Moscow, 1992.

Kovelia V. V. M. N. Tikhomirov i kampaniia po bor'be s “burzhuaznym ob’ektivizmom”. Novye perspektivy: Elektronnyi nauchno-obrazovatel'nyi zhurnal. 2016. N 1 (2). P. 78–88. URL: http://zhurnalnip.rf/index.php/ru/arkhiv-nomerov (date of access 23.12.2016).

Nazarov V. D. Vvedenie. Cherepnin L. V. Moia zhizn'. Vospominaniia. Vol. 1. Moscow, 2015.

Nechkina M. V. Istoriia istorii (Nekotorye metodologicheskie voprosy istorii istoricheskoi nauki). Istoriia i istoriki. Moscow, 1965.

Shvarev V. Zabytaia nauka (pis'mo v redaktsiiu). Voprosy istorii. 1951. N 12.

Zimin A. A. Khram nauki (Razmyshleniia o prozhitom). Sud'by tvorcheskogo naslediia otechestvennykh istorikov vtoroi poloviny XX veka. Moscow, 2015. P. 35–384.

 

© Дубровский А.М., 2016

Дубровский Александр Михайлович — доктор исторических наук, профессор Брянского государственного университета им. академика И. Г. Петровского (Брянск), alexdubr48@mail.ru

232