Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Давыдов М.А. По поводу рецензии М.И. Роднова

 

                                                                             Заметьте, не я это предложил!

                                                                                                        Леонид Зорин.

                                                 

Я прочитал мнение М.И. Роднова о моей монографии «20 лет до Великой войны. Российская модернизация Витте-Столыпина» (http://library6.com/3596/item/203771; дата обращения: 29.09.2017) с тем смешанным чувством, которое сопровождает ощущение дежа вю, потому что все это действительно уже было.                                                                                                                                  

В 2008 г. в журнале «Вопросы истории» (№ 8) было опубликовано письмо М.И. Роднова с характерным названием «Осторожно, статистика!», помещенное до этого и в «Самарском земском вестнике», в котором давалась оценка моей монографии «Очерки аграрной истории России в конце XIX — начале XX вв.» (М. 2003).

В этом тексте автор не без менторской вальяжности объяснял, в чем я неправ, поучал, что наукой надо заниматься на региональном уровне, и предупреждал читателей, что к моим результатам нужно относиться с «большой осторожностью».

Мой ответ «Осторожнее со статистикой» был напечатан журналом в № 8 за 2011 г.[1] (https://publications.hse.ru/articles /79699743; дата обращения: 29.09.2017).

Критика Роднова касалась двух основных конкретно-исторических выводов, которые радикально расходились с устоявшимися догматами традиционной историографии.

Во-первых, я доказал, что внутренний хлебный рынок в конце XIX —начале XX в. неуклонно рос и что тезис о «голодном экспорте» не имеет реальных оснований в статистике производства, экспорта и перевозок хлебных грузов.

Во-вторых, я показал, что традиционная точка зрения о провале Столыпинской аграрной реформы не выдерживает критики и что преобразования П.А. Столыпина успешно развивались, начав для сотен тысяч крестьянских семей новую и лучшую жизнь, а для страны в целом — новый период ее истории.

Что касается реформы, то Роднов благосклонно согласился со мной: «Давно уже пора перестать твердить о ее (реформы. — М.Д.) якобы “крахе”». Но не потому, что она была успешной, а потому что «это была кратковременная реформа, уничтоженная в самом начале реализации». То есть преобразования Столыпина, по его мнению, в принципе не заслуживали внимания (рад, что с тех пор он пересмотрел этот взгляд).

Что касается «голодного экспорта», то в этом случае нельзя было отделаться «кратковременностью» и быстрым «уничтожением». Поэтому Роднов поставил под сомнение мои источники, мои данные и сам подход.

Но сделано это было весьма неубедительно. Я показал, что Роднов попросту невнимательно ознакомился с рецензируемым текстом, не удосужился понять суть рассматриваемой проблематики, да и вообще плохо ориентируется в том, о чем взялся писать.

Надо сказать, что тогда я впервые столкнулся с тем, что ученый, не прочитав, а, видимо, лишь пролистав книгу, которую он именует «фундаментальной монографией» и выход которой он оценил как «одно из событий в отечественной аграрно-исторической науке», берется ее критиковать, даже не вникнув в незнакомые ему источники, на которых она построена (например, железнодорожную статистику), и в методику их обработки.

Возможно, мой ответ не был шедевром гуманизма и доброжелательности, и уверен, что Роднову было не слишком приятно его читать, но ведь не я просил его оценивать мою работу и тем более печатать свое мнение - и даже в двух изданиях, выставляя на всеобщее обозрение свою некомпетентность.

Так что мне понятны причины, по которым в 2017 г. Роднов написал новый текст, находящийся, с моей точки зрения, за рамками принятой академической этики. Не очень понятно, однако, почему он фигурирует в претендующем на научность журнале в качестве экспертного заключения о моей монографии объемом в 1075 страниц (87,5 печатных листов) с 267 таблицами, в массе – авторскими.

Что сказать о новом опусе Роднова?

Ощущение дежа вю – полное.

Опять Роднов – популяризатор моей монографии.

Опять он не понял, зачем написана моя книга и о чем она.

Опять земская статистика выступает инкарнацией идеального источника.

Опять я должен объяснять доктору исторических наук вещи, которые понимает толковый аспирант.

Новая «рецензия» Роднова производит странное и, правду сказать, удручающее впечатление: недописанные предложения, недоговоренные мысли, зигзагами прыгающие с предмета на предмет и, естественно, теряющиеся, логика отсутствует по факту. К 3-й странице уже не понимаешь ничего, кроме того, что в 2011 г. он сильно обиделся на меня, а в 2017 г. был очень возбужден возможностью, как ему показалось, наконец, свести со мной счеты, что прямо повлияло на стиль.

Я не думаю, что читатели поняли из оценок Роднова, о чем моя книга, и позволю себе поэтому сформулировать три основных задачи, которые я ставил при ее написании.

  1. Первая задача состояла в том, чтобы на основании как известных, так и – по преимуществу – новых материалов, прежде всего статистических, показать несостоятельность таких концептов традиционной историографии, как «обнищание народных масс», «малоземелье», «голодный экспорт», «непомерные платежи», «провал Столыпинской аграрной реформы» и пр., которые давно считаются аксиоматичными и лишь варьируются в том или ином виде. Однако эти якобы «бесспорные факты» при ближайшем рассмотрении оказались либо большими или меньшими фикциями, либо не весьма корректными упрощениями.
  2. Вторую задачу я видел в том, что показать несостоятельность, более того, - порочность вновь возникшей идеи о том, что СССР – несколько более жесткий вариант Российской империи, показав разницу в подходах правительства последних Романовых и советской власти к решению ряда однотипных социально-экономических проблем.
  3. Третья задача – постановка весьма острой герменевтической проблемы – проблемы «семантической инфляции» используемой терминологии, что прямо влияет на делаемые историками выводы. Я показал, что жители Российской Империи в конце XIX - начале XX вв. в понятия «голод», «нужда», «непосильные платежи», «насилие», «произвол» и т.п., которые для негативистской историографии являются ключевыми при описании дореволюционной России, вкладывали не совсем тот смысл, который вкладываем мы сейчас.

Игнорирование этого обстоятельства давно привело к серьезнейшим деформациям наших представлений о прошлом. Если не осмыслить данный феномен всерьез, если не ввести жесткую поправку на «семантическую инфляцию», то можно оставить мысль о том, что мы имеем сколько-нибудь адекватное представление об истории России после 1861 г.

Главный мой вывод состоит в том, что, несмотря на многочисленные сложности, которых я отнюдь не скрываю, модернизация Витте-Столыпина была временем весьма успешных социально-экономических и политических преобразований, которые превратили в конце XIX - начале XX вв. Российскую Империю в одну из самых динамично развивающихся стран в мире и позволили во многом преодолеть ее отставание от крупнейших держав, которое фиксируется в середине XIX в.

Это вовсе не означает, что Россия была страной без сложных проблем (таких стран в истории не бывает), однако эти проблемы не относились к числу принципиально нерешаемых. Для масштабной реализации потенциала модернизации требовались пресловутые «20 лет покоя внешнего и внутреннего». Однако принявшая неизвестный дотоле человечеству масштаб Первая Мировая война и вызванные ею трудности стали главной причиной русской революции 1917 г.

В основе этого подхода лежит тот факт, что поражение в тотальной войне само по себе – достаточная причина для революции и не может быть решающим аргументом при оценке успеха или неуспеха предшествовавшей модернизации страны.

Как я решил в своей монографии поставленные задачи – судить читателям.

О второй и третьей задачах Роднов не упоминает вовсе, и его пафос направлен на доказательство того, что я неправильно решаю первую задачу.

Не без некоторых усилий я понял суть нынешних его претензий.

Они связаны с тем, что он по-прежнему мыслит в рамках парадигмы кризиса и пауперизации населения Империи после 1861 г., о чем, в частности, говорит и лексика «Краткого курса истории ВКП (б), – давненько я не слыхал о «бедняцко-середняцких массах», «уничтожавших ростки частной собственности и предпринимательства в общине».

Оставляя без внимания его «плач Ярославны» относительно кадрового дефицита «твердых искровцев»-аграрников в обеих столицах, начну с его замечания: «Желание создать «верную» теоретическую концепцию для всей огромной Российской импе­рии требует единой источниковой базы. А ее и нет! Есть только пуб­ликации официальной статистики Центрального статистического ко­митета МВД, но уровень ее досто­верности опроверг еще Д. Н. Иванцов» (с. 229)

Надо ли понимать так, что он не в курсе того, что после Иванцова этот сюжет дискутируется более ста лет? Ведь И.А. Кузнецов, чью критику моих построений он приветствует, отстаивает как раз идею достоверности «казенной цифири».

Поскольку точность формулировок никогда не была сильной стороной Роднова, то и сейчас непросто понять, что он имеет в виду. Например, как трактовать его утверждение, что «единая источниковая база» отсутствует. В каком смысле?

Я опубликовал и обобщил результаты своих эмпирических исследований, основанных на достаточно обширной и репрезентативной источниковой базе, которая отнюдь не сводится к урожайной статистике, этому больному месту моего оппонента.

Понятно, что в силу того, что мое исследование касается Российской империи как в целом, так и на уровне губерний и регионов, то мне необходимы источники, позволяющие судить об изучаемых процессах на каждом из этих уровней. Решая проблему «голодного экспорта», я анализирую перевозки хлеба в динамике, сопоставляя их с динамикой урожаев и экспорта в масштабах Империи, что закономерно ставит проблему достоверности источников, в первую очередь урожайной статистики.

Роднов объявляет эту проблему «набившим оскомину вопросом, выеденного яйца не стоящим». Такова – с его точки зрения – цена более чем вековой полемики относительно характера одного из важнейших источников по истории пореформенной России, в которой участвовали, в частности, А.А. Кауфман, П.И. Лященко, Д.И. Иванцов, Н.М. Виноградова, А.Л. Вайнштейн, С.Г. Струмилин, И.Д. Ковальченко, П. Грегори, Б.Н. Миронов и другие историки.[i] 

Это невероятное для специалиста по аграрной истории мнение я могу объяснить только элементарным недомыслием, которое ставит вопрос о квалификации Роднова как профессионала.

В своей книге я пишу о том, что «заведомо заниженная статистика урожаев — а иной она и не могла быть — как будто специально предназначалась для иллюстрации тяжелого положения крестьянства. И, соответственно, начиная с Янсона, она сразу же начала играть важную роль в публицистической борьбе народников с правительством — утверждения о низком уровне урожайности и потребления населения, о «недоедании», удивительным образом не имеющем «пределов», были краеугольным камнем оппозиционных пропагандистских кампаний (в тех же целях ее использовала и советская историография)»[2]. Куда как удобно, например, доказывать недостаточный уровень потребления населения путем деления заниженного урожая на число жителей и сравнивать полученные душевые показатели с соответствующие данными по другим странам![3]

Роднов продолжает: «Плоха казенная статистика? Найди хоро­шую. А ее и искать не надо. В биб­лиотеках лежат сотни пудов всевоз­можных статистических сборников почти по всем губерниям». Здесь следует отметить безусловно новаторский способ определения информационного потенциала источников – в пудах!

«Фантазии волостных писарей и петербургских сочинителей из ЦСК МВД», - объявляет он, - «мне просто не нужны. Для региональных историков такой проблемы не существует. Возьми сборник статистических сведений по Тамбовской, Ярославской, Ка­лужской губернии и смотри. Не го­воря уж об архивах» (с.229).

Этот пассаж прямо ставит вопрос о понимании Родновым такого сюжета, как достоверность и репрезентативность источников. На этих сборниках стоит гриф «С подлинным верно»? А документы, находящиеся в архивах, теперь автоматически – по факту пребывания в оных – считаются достоверными?

Как интерпретировать подобные откровения? Как появление нового вида источниковедения – регионального?

Как и 6 лет назад, мне приходится объяснять доктору исторических наук азбучные истины: «Экономическую историю губернии или региона можно изучать на основании тех источников, которые автор считает репрезентативными, во-первых, и в состоянии доказать это научному сообществу, во-вторых. А исследование, охватывающее как минимум 63 губернии, должно основываться, по возможности, на однотипных источниках, обрабатываемых по единой методике, поскольку в такой работе особенно необходимы ориентиры, обладающие хотя бы относительной устойчивостью во времени и пространстве…

Возможно, Роднов знает неизвестный мне источник, позволяющий решить поставленные мной задачи применительно ко всем губерниям Европейской России?

Я убежден поэтому, что можно пользоваться и взятыми в динамике сведениями урожайной статистики ЦСК МВД, зная вектор искажения, понимая, что в действительности положение дел с урожайностью было лучше, чем она его рисует, но не воспринимая ее данные … как нечто абсолютное, а главное — абсолютно достоверное.

К статистике (какой бы то ни было) так вообще лучше не относиться.

Роднов, например, симпатизирует земской статистике и полагает, в частности, что данные урожайной земской статистики Уфимской губернии более достоверны, чем данные ЦСК МВД. Возможно. Но, во-первых, такого рода предпочтения требуют более серьезных конкретных доказательств, чем те, которые он представил.

Во-вторых, он уверен, что земская статистика и других губерний надежнее данных МВД («кстати, в соседних... Пермской и Самарской, губерниях существовала тоже очень добротная статистика»). Я же полагаю, что это должно быть предметом серьезного конкретного исследования в каждом отдельном случае»[4]. Далее в тексте 2011 г. я привожу мнение А.А. Кауфмана о проблемах достоверности земской урожайной статистики, а также яркий фактический пример из Отчета правительственных агрономов Саратовской губернии, позволяющий заключить: «Если земская статистика Уфимской губернии имеет ту же степень «добротности», цитируя Роднова, что и Саратовской, то я его не поздравляю»[5].

Можно восхититься тем, что Роднов в состоянии «сообщить пре­дельно точные сведения о посеве по каждой волости, каждой дерев­не (общине) и даже каждому кре­стьянскому хозяйству Уфимской губернии, опираясь на земскую ста­тистику» (с. 229). Я никак не оспариваю того очевидного факта, что земская статистика зачастую содержит уникальные сведения о жизни земских же губерний. Однако остаюсь в некотором недоумении, каким образом это может прояснить анализируемую мной проблему о динамике соотношения внутреннего и внешнего хлебных рынков Российской империи в конце XIX - начале XX вв., да и другие вопросы, относящиеся к стране в целом?

Спрашивать у Роднова, в каких губерниях имелись земства, я не буду, это делают на ЕГЭ, а он, кажется, все-таки в другом официальном статусе. Но всегда ли земская статистика велась по единой программе? Впрочем, Роднов и сам пишет, что «разная она, эта земская статистика. В каждой губернии творили самостоятельно» (с. 230). Но тогда, в какой мере эта статистика может быть фундаментом для исследования общеимперских процессов?

В 3-й главе моей работы опровергается один из ключевых постулатов негативистской историографии о росте недоимок после 1861 г. как объективном показателе падения уровня жизни крестьян.

Этот тезис был выдвинут Н.К. Бржеским в докторской диссертации, опубликованной под названием «Недоимочность и круговая порука сельских обществ» в 1897 г. Я подтвердил его правоту с помощью податной статистики Министерства финансов, материалов земельной переписи 1905 г. и новых архивных материалов.

В традиционной негативистской историографии явно и неявно подразумевается, что недоимки – повсеместное явление. На основании финансовой статистики я показал, что в неурожайном 1897 г. на 18 губерний с задолженностью свыше 1 млн. руб. приходится 93,9% всей суммы недоимок по окладным сборам и 95,1% по выкупным платежам 50-ти губерний Европейской России и что, соответственно, остальные 32 губернии значимых недоимок не имели. Это важно само по себе. При этом я отмечаю, что «данная картина верна не только для 1897 г. Аналогичные таблицы я построил и для каждого из 1897-1901 гг., но здесь нет смысла их приводить. Оклады выкупных платежей почти не меняются, меняется – как правило, в сторону увеличения – размер недоимок в тех же самых губерниях» (с. 155).

Очень важно, что список губерний с самой крупной задолженностью почти идентичен списку губерний-главных получателей продовольственной помощи в конце XIX - начале XX вв. Это были губернии с наиболее сильным общинным режимом, и именно наличие уравнительно-передельной общины в первую очередь и определяло указанные негативные явления в российской деревне.

Затем для каждой из 18-ти губерний я провожу поуездный анализ соотношения землеобеспечения по категориям крестьян и задолженности в неурожайные 1897 и 1901 гг. и прихожу к выводу о том, что ни размеры крестьянских платежей, ни величина недоимок не зависели от площади крестьянских наделов (в частности, от пресловутого малоземелья), а определялись другими факторами, прежде всего несовершенством созданной в 1861 г. системы крестьянского самоуправления, частью которой стало податное дело, основанное на круговой поруке.

Неплатежи стали своего рода формой самозащиты общинников от несправедливой податной системы и не являются доказательством снижения жизненного уровня подавляющего большинства крестьян, тем более, что весьма видное место среди должников занимали зажиточные хозяева.

Тут самое время коснуться якобы «забытого сборника», изданного в Ленинграде в 1991 г., с которым я «демагогически», по словам Роднова, полемизирую.

Это не что иное, как репринтное издание «Россия», собранное в 1991 г. из материалов 54-го и 55-го томов Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона, материалами которого я пользовался при написании своей работы, о чем и сообщаю на странице 151. Я взял статью «Финансовое хозяйство» из словаря Брокгауза и Ефрона как образец некорректной, ненаучной интерпретации народнической литературой данной проблематики, потому что там она предстает в химически чистом виде. Информацию этой статьи используют и другие историки.[6]

Из потока дискретного сознания моего оппонента относительно этих сюжетов выделяется абзац на с. 231, где он говорит, о моем якобы потрясении результатами собственного анализа. В 2011 г. я уже просил его не диагностировать меня на расстоянии – у него это плохо получается. В параграфе 3.5, вопреки тому, что он пишет, я говорю о задолженности состоятельных крестьян, а вовсе не многоземельных уездов, чему отведен параграф 3.1, хотя там показано, что нередко уезды с самыми большими наделами были лидерами и по объему недоимок. А вот тот факт, что в числе главных недоимщиков весьма часто были богатые крестьяне, в том числе и представители сельской администрации, с которыми «общество» и связываться не хотело, убежден, знаком не всем читателям.

Конечно, только Роднов может считать, что если в Самаре в 2014 г. «никто из участников не утверждал, что податное бремя всецело зависело от размеров надела», то это отменяет 130-летние – по меньшей мере – утверждения традиционной историографии о связи «непосильных» платежей с малоземельем.

Судя по всему – дальше 3-й главы всерьез Роднов не продвинулся, поскольку остальные почти 900 страниц монографии описываются с завидным лаконизмом: «Все оче­видно, Российская империя процве­тала: налоги не обременительные, модернизацию раскочегарил Вит­те, перевозки по железным дорогам росли, сбережения в сберкассах повышались, Столыпинская ре­форма — успех (я тоже так считаю), агрономическая помощь и коопера­ция, все в ажуре» (С. 231).

Роднов, по своему обыкновению, приписывает мне то, чего я не говорил. Я нигде не пишу, что все было в «ажуре» и что Россия «процветала». До этого было еще очень далеко, и все было куда сложнее, чем он силится представить. Преобразование страны только начиналось. Однако то, что Россия в конце XIX - начале XX вв. изменила вектор своей истории и имела в относительно недалеком будущем все шансы жить лучше, чем жила десятилетия после 1861 г., для меня и множества других историков очевидно. Роднову согласиться с этим не позволяет та каша из марксизма-ленинизма пополам с народничеством, которая, как следует из текста, и является питательной средой для его опуса.

Главный его аргумент состоит в том, что приводимые мной количественные показатели успеха модернизации Витте-Столыпина, сделавшей Россию мировым лидером по темпам промышленного прироста продукции и резко сдвинувшей аграрный сектор страны в сторону интенсификации («больше пили водки и чаю с сахаром, ездили по железной доро­ге и пр.») «не показывают качествен­ных процессов, в каждой социаль­ной страте происходивших по-раз­ному» (с.232); «каждый социальный слой многоукладной экономики по-разному воспринимал инновации, заниматься подсчетами “средней температуры по больнице” бессмысленно. Россия разная по вертикали и по горизонтали» (.233).

Эти фрагменты вполне позволяют судить о том, как Роднов понимает историю.

Я показал, что традиционная точка зрения о том, что Революция 1917 г. – продукт «системного кризиса», следствие возмущения доведенного до отчаяния своим безысходным положением народа, неверна. Статистика показывает, что благосостояние населения безусловно росло.

Роднов уверяет, что это не имеет значения, поскольку «каждый социальный слой многоукладной экономики по-разному воспринимал инновации»; наверное, он хотел сказать, что они по-разному отражались на представителях разных страт.

Разумеется, по-разному, кто бы спорил! Но установить это – дело будущих исследований, которые будут использовать полученные мною результаты.

Тот, например, факт, что если население Империи увеличилось за 1897-1913 гг. в 1,4 раза, то число сберкнижек и сумма вкладов на них – в 3,8 раза. Численность сельского населения выросла в 1,3 раза, число же крестьянских книжек – в 5,8 раза (до 2,5 млн.), а сумма вкладов – в 6,2 раза (до 480 млн. руб.); в среднем по стране порядка 10% крестьянских семей имели сберкнижки.

То, в частности, обстоятельство, что за 1906-1914 гг. только кредитные кооперативы выдали ссуд населению, преимущество крестьянскому, на гигантскую сумму в 1,9 млрд руб. (не считая Прибалтики и Польши); «Большая флотская программа» стоила 430 млн. руб. И это далеко не все свидетельства повышения жизненного уровня, приводимые мной и проанализированные на губернском уровне. В стране с рыночной экономикой рост экономических показателей означает, что все больше людей в этой стране стало жить лучше, чем раньше.

Не хочет ли Роднов сказать, что большинство населения в конце XIX - начале XX вв. стало жить хуже?

Но это не все. Мысль Роднова о том, что «заниматься подсчетами “средней температуры по больнице” бессмысленно. Россия разная по вертикали и по горизонтали», я понимаю как принципиальное отрицание им важности, необходимости и возможности обобщений на уровне всей страны.

Что же остается в сухом остатке от «рецензии» Роднова?

Чудная композиция – доктор исторических наук, который утверждает, что проблема достоверности имперской урожайной статистики «не стоит выеденного яйца», а установление общеимперских показателей развития народного хозяйства и благосостояния – «бессмысленно».

Комментарии тут действительно излишни.

Все остальное на этом фоне, конечно, не столь существенно.

То, что Россия в конце XIX - начале XX вв. была именно «единым рыночным пространством», – вовсе не умозрительное обстоятельство, вопреки тому, что пишет Роднов. В стране еще существовали внутренние таможни? Кажется, их уничтожила Елизавета Петровна. Может быть, ему стоит перечитать И.Д. Ковальченко, Л.В. Милова и «пресловутого», по его выражению, Б.Н. Миронова?

А вот степень патриархальности деревни – большой вопрос, тут могут быть разные мнения. Голословными утверждениями такие проблемы не решаются. В моей работе немало информации, которая позволяет судить о темпах, с которыми размывалась патриархальность. Уфимская губерния, кстати, была далеко не отстающей, например, по темпам роста кредитной кооперации (Если в 1905 г. в ней насчитывалось 23 кооператива с 9,7 тыс. участников и оборотным капиталом в 188,1 тыс. руб. то для 1913 г. соответствующие показатели составляли 249 кооператива, 215,7 тыс. чел. и 6,1 млн. руб., а для 1915 г. – 297 кооперативов, 278,2 тыс. членов и 9,6 млн. руб.).

Мой оппонент считает, что «в предвоенной России одновре­менно происходили взаимоисклю­чающие процессы. Наряду с несо­мненным прогрессом рыночной экономики, наблюдался регресс — в общинной зоне». Но перечисляемые им процессы в период модернизации являются абсолютно естественными, а не взаимоисключающими. Указанные негативные явления были к тому же неизбежны при том строе социально-экономической жизни российской деревни, который был создан Великой реформой.

Община не могла спасти Россию от пролетаризации, как на это надеялись реформаторы и большая часть общества в 1861 г. и позже. Однако мир активно менялся и менялись возможности крестьян. Модернизация Витте-Столыпина дала «потомственной бедноте», которая действительно этого желала, определенные шансы изменить судьбу. Советую Роднову в этом смысле посмотреть, например, статистику Крестьянского поземельного банка, деятельность которого в Уфимской губернии в годы реформы, как ему должно быть известно, была весьма интенсивной, узнать, кто покупал землю и т.д.

«Бедняцко-середняцкие массы», - пишет Роднов, - «подпитываемые постоянным при­током новых поколений, уничтожа­ли ростки частной собственности и предпринимательства в общине, утверждая уравнительные принципы распределения надельной земли и организации хозяйства. Община моментально поглотила столыпин­ских хуторян после 1917 г.». После этого фрагмента просто напрашивается продолжение – что-то вроде «и потому социалистическое переустройство сельского хозяйства было неизбежным и необходимым»!

Подобные песни с припевом о «бедняцко-середняцких массах» я слышу с детства, и они давно меня не убеждают. Я писал уже, что на наших глазах тают льды Антарктиды и Гренландии, но у Роднова и его единомышленников есть один синоним вечности – общинная психология крестьянства.

Да, в ряде губерний хутора уничтожались, но в ряде других – сохранялись.[7] Да, в 1917 г. восторжествовала Пугачевщина с трехлинейкой и пулеметами, которая поглотила не только хутора, но и поместья, а заодно и культуру и миллионы человеческих жизней. Но что это доказывает? Что частная собственность в российской деревне не имела перспектив? Что реформа Столыпина развивалась неудачно? Или то, что представители рода Нomo sapiens, теряя человеческий облик, способны уничтожать все подряд, в том числе и то, что для них полезно? Так это не новость мировой истории, и не нужно под нее подводить квазитеоретический фундамент.

Человек может ошибиться, излагая чужую концепцию, и тем самым ненамеренно ввести читателей в заблуждение. Так бывает. Однако когда критик раз за разом перевирает твои тексты, приписывает тебе то, о чем ты не писал и не думал, становится понятно, что ты имеешь дело со своего рода лжецом. Так, мне было бы интересно узнать, чем Роднов подтвердит следующую изысканно оформленную мысль: «Сначала веривший в непогреши­мость информации, которую во­лостные писаря и урядники брали с пальца, пола, потолка, М.А. Давы­дов затем сам стал ее критиковать» (с.229).

Он также настаивает на «нелюбви М.А. Давыдова к земской статистике» (с. 230). Это не так – я 20 лет весьма активно использую земские материалы. Как без них можно изучать, например, агрономическую помощь?

Роднов умышленно создает у читателей представление о том, что я работаю только с показателями по Империи. Неправда, главный принцип моего анализа – погубернский, я не раз писал, что «средние цифры для России весьма напоминают грузовик, полученный из суммы паровоза и велосипеда, деленной пополам»[8]. Вся моя книга – в числе прочего – о том, что Россия слишком велика, чтобы продуктивно описываться средними цифрами. В отдельной главе «Как нам измерить Россию?» я говорю о застарелых изъянах наших подходов к оценке положения страны до 1917 г., в том числе и об этом.

Вот еще одна из полемических вершин Роднова: «Второе. Теория. Как умилительно выглядят сравнения прогресса Рос­сийской империи по М.А. Давыдо­ву... с 1913 г. (с. 373 и др.). Ничего не напоминает?».

Что читатель может понять из этого абзаца? Что хотел сказать автор?

Поясню. На с. 373 помещены две таблицы, в которых я сопоставляю средние вклады на 1 книжку в государственных сберегательных кассах по категориям вкладчиков в 1897 и 1913 гг., а также соотношение между средними вкладами сельских жителей и остальных категорий за те же годы.

А какое отношение к модернизации Витте-Столыпина имеет то, что «тюменские историки уже выпусти­ли карту многоукладности Тюмен­ской области, исследователь из Улан-Удэ рассказывает о пригородной рево­люции «в многоукладной России» (с.232)? В XXI веке, в постсоветской, замечу, России?

Я мог бы продолжить, но, право, это скучно. Я и так потратил на этот текст время, которое мог использовать куда эффективнее. Могу только посоветовать Роднову оставить в покое такой фаллический, по Фрейду, символ, как «золотой ключик» и не писать впредь таких текстов.

 

[i] И.А. Кузнецову я отвечаю в своей книге (Давыдов М.А. 20 лет до Великой войны… С. 49-87)

 

 

[1] Давыдов М.А. Осторожнее со статистикой // Вопросы истории. 2011. №3. С. 129–138.

[2] Давыдов М.А. 20 лет до Великой войны. Российская модернизация Витте-Столыпина. СПб., Алетейа. 2016. С. 74

[3] Там же. С. 830-835.

[4] Давыдов М.А. Осторожнее со статистикой … С. 131.

[5] Там же. С. 131-133.

[6] Захаров В.Н., Петров Ю.А., Шацилло М.К. История налогов в России. IX – начало ХХ века. М., РОССПЭН. 2006. С. 225-226

[7] Першин П.Н. Участковое млн. пуд. в России. Хутора и отруба, их распространение за десятилетие 1907-1916 гг. и судьбы во время революции. М., Новая деревня. 1922. С.36-45

[8] Давыдов М.А. 20 лет до Великой войны… С. 830

267