Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Бочаров А.А. «Спасайте меня и требуйте в вознаграждение, что вам угодно»: был ли отравлен герой русского флота А. И. Казарский (по страницам книг В. В. Шигина)

Бочаров А.А. «Спасайте меня и требуйте в вознаграждение, что вам угодно»: был ли отравлен герой русского флота А.И. Казарский (по страницам книг В.В. Шигина) // Историческая Экспертиза. № 1. 2017. С. 108-123

 

 

 

Ключевые слова: А. И. Казарский, А. С. Меншиков, император Николай I, Морское ведомство Российской империи, Черноморский флот, исторические  фальсификации

В статье исследованы обстоятельства смерти героя русского флота А.И. Казарского (1797–1833). Проанализированы архивные документы о смерти Казарского. На основании материалов расследования, проведенного еще в XIX веке, сделан вывод о естественности смерти Казарского. Опровергнута легенда об отравлении Казарского членами так называемой «черноморской мафии».

Капитан 1 ранга Александр Иванович Казарский (1797 –1833) — одна из самых известных личностей в истории русского флота. Славу ему принесло командование в чине капитан­лейтенанта бригом «Меркурий», выдержавшим 14 мая 1829 г. во время русско­турецкой войны 1828–1829 гг. неравный героический бой с двумя турецкими линейными кораблями.[1]

С 1831 г. Казарский, ставший флигель­адъютантом, состоял при императоре Николае I, выполняя различные высочайшие поручения. Некоторые обстоятельства смерти Казарского 16 июня 1833 г. в Николаеве, куда он был командирован для ревизии Черноморского флота, дали повод к возникновению слуха о его отравлении злоумышленниками. Источником слуха послужил донос, составленный николаевским купцом В. Кореневым при содействии аудитора (военно­морского судебного чиновника) Рубана и поданный полковнику Корпуса жандармов Гофману. Расследование, проведенное по повелению Николая I начальником Главного морского штаба светлейшим князем А. С. Меншиковым, не подтвердило содержавшихся в доносе утверждений, однако легенда о «неестественном» характере смерти Казарского продолжала жить и возбуждать любопытство.

Новый толчок ее распространению дала публикация в июльском номере «Русской старины» за 1886 г. очерка Е. Фаренниковой, основанного на воспоминаниях матери автора. Фаренникова описала визит Казарского в поместье ее родителей за несколько дней до смерти, обстоятельства последнего дня жизни Казарского и передала слухи о его отравлении, ходившие в Николаеве после смерти Казарского. Вероятно, самое сильное впечатление на читателей произвела нарисованная Фаренниковой со слов ее матери сцена смерти Казарского. Приведем ее:

«Приезжаем и застаем такую печальную картину: бедный Казарский лежит на диване в предсмертной агонии. Я первая подошла к нему. Он открыл глаза и чуть слышно проговорил: “Крестите меня”. Я взяла его холодную руку и стала крестить его. Стоявшая здесь же знакомая мне дама объяснила, что он только чувствует облегчение, когда его крестят; пока мог, сам все крестился, а потом просил, чтобы она крестила. “Крестите меня, крестите! Мне легче”… Подошел муж. Казарский опять открыл глаза, узнал мужа и стал что­то говорить. Муж наклонился к нему и едва мог разобрать:  — Мерзавцы, погубили меня!

Не прошло и получаса, как он, в страшных судорогах испустил дух» (Фаренникова 1886: 204).

Сочинение Фаренниковой до сих пор служит главным источником сведений для сторонников версии отравления, причем некоторые из них, возможно, по причине банальной невнимательности, именуют этот очерк «воспоминаниями», тогда как в действительности речь идет об изложении воспоминаний матери автора.

Уже в декабрьском номере «Русской старины» за тот же 1886 г. появилась статья И. Ф. Горбунова, излагавшая содержание следственного дела по поводу подозрений в неестественности смерти Казарского. «Считаю необходимым по подлинному следственному делу изложить печальную историю кончины доблестного моряка», — указывал автор (Горбунов 1886: 591). Горбунов тактично, но убедительно опроверг ряд утверждений, содержавшихся в очерке Фаренниковой. К рассказу Фаренниковой и статье Горбунова мы еще вернемся.

Авторы дореволюционных биографий Казарского кратко упоминали о версии отравления, констатируя то, что она была отвергнута следствием. Например, Н. П. Боголюбов писал: «Скорая, почти внезапная смерть Казарского послужила поводом к разным толкам. Говорили, что он был будто бы отравлен в одном семейном доме, где поднесли ему чашку отравленного кофе. Слухи эти дошли до Петербурга и по этому поводу наряжено было строгое следствие; допрошены были многие лица, имевшие какую­либо возможность осветить вопрос о его болезни и кончине. Вскрыта была могила Казарского, вынуты внутренности, но самое тщательное химическое исследование яда не открыло» (Боголюбов 1888: 11)

В. Мамышев упомянул донос Коренева и реакцию Николая I на него: «…вслед за кончиною Казарского, николаевский 1­й гильдии купец Василий Коренев подал донос о неестественной смерти героя. Донос сей, по произведенному исследованию, оказался не имеющим никакого основания», — указал этот автор (Мамышев 1904: 19–20).

В 1907 г. военно­морской историк С. Ф. Огородников опубликовал сборник собственноручных резолюций императора Николая I по морскому ведомству, составленный еще в 1869 г. начальником Архива Морского министерства В. Г. Чубинским. В числе этих резолюций была и резолюция Николая I на докладной записке шефа Корпуса жандармов А. Х. Бенкендорфа по поводу смерти Казарского, предписывавшая А. С. Меншикову произвести расследование (сама записка была воспроизведена не дословно, а в кратком изложении) (Собственноручные резолюции 1907: 17–18).

Возможно, именно эта публикация способствовала широкому распространению в военно­морских кругах легенды об отравлении Казарского.

В. Меркушов, автор заметки «Трагическая смерть Казарского», напечатанной в 1930 г. в эмигрантском журнале «Часовой», утверждал: «Герой, добывший своему бригу “Меркурий” Георгиевский флаг и увековечивший имя “Меркурия” в русском флоте, пал жертвой отравы. <…> Потрясенный трагической гибелью своего флигель­адъютанта и героя Турецкой войны 1828–29 гг., император Николай I приказал начальнику Главного морского штаба светлейшему князю Меншикову лично произвести расследование. Чем кончилось дело, и были ли найдены виновники, нам не известно» (Меркушов 1930: 12). Эмигрантский автор не мог иметь доступа к архивным материалам. Учитывая это, можем предположить, что источниками заметки послужили очерк Фаренниковой и публикация изложения записки Бенкендорфа и резолюции Николая I.

В советской литературе легенда об отравлении Казарского была предана забвению, хотя, казалось бы, она могла дать лишний повод порассуждать о «проклятом самодержавии», прямо или косвенно повинном в смерти лучших людей России. Так, журналист Ю. М. Стволинский, опубликовавший в 1950–60­е гг. две книги о Казарском и бриге «Меркурий», не коснулся обстоятельств смерти Казарского, лишь указав на ее «скоропостижный» характер (Стволинский 1957: 131; 1963: 78). Это утверждение, строго говоря, не совсем верно, т. к. болезнь Казарского продолжалась достаточно долго. Стволинский, как следует из одной из его работ, изучал архивные материалы о Казарском (Стволинский 1957: 15–16). Это позволяет предположить, что исследователь знал о версии отравления, но, видимо, она представлялась ему неправдоподобной.

В 1994 г. севастопольская писательница В. Фролова кратко изложила содержание упомянутого нами сборника резолюций Николая I по морскому ведомству, приведя и резолюцию императора по поводу расследования смерти Казарского. Впрочем, делать никаких выводов о причине смерти Казарского она не стала, ограничившись замечанием: «наш разговор сейчас о Николае, а не о Казарском» (Фролова 1994: 34–35).

Утверждение об отравлении Казарского вновь появилось в научно­популярной работе М. В. Чекурова, вышедшей в 1998 г. Этот автор приписал смерть Казарского проискам «околофлотской мафии», якобы устранившей его с целью не допустить разоблачения финансовых злоупотреблений в Черноморском флоте. Изложение обстоятельств смерти Казарского в книге Чекурова настолько колоритно, что имеет смысл привести его полностью:

«Известен герой был и тем, что “не брал на лапу”. Вот и получил он в 1833 г. задание проверить суть жалобы на администрацию города Николаева. Очевидно, его предупредили знающие люди, в какое “гнездо преступности” он должен прибыть, и Казарский принял меры предосторожности. Даже хозяйку пансиона, где он остановился, заставлял пробовать блюда, ему подаваемые. На приемах же у “гостеприимных” чиновников города ничего не ел и не пил. Но когда одна из местных светских львиц из собственных рук поднесла герою “Меркурия” чашку кофе, аристократ духа не отказал даме. Он выпил кофе, и последствия сказались очень быстро. Врача искали очень долго, а когда оный явился, услышал от пациента: “Я отравлен, спасайте меня быстрее”. Увы, “спаситель” забыл клятву Гиппократа. Вместо того чтобы рвотным очистить желудок пациента (азбучное средство), он усадил его в горячую ванну. Одним словом, не от оружия противника, а от яда соотечественников погиб герой русского флота. И все это осталось безнаказанным» (Чекуров 1998: 17).

Наконец, в наши дни в качестве сторонника версии отравления выступил журналист и популяризатор истории флота В. В. Шигин, остановившийся на уже известном нам предположении об устранении Казарского николаевской «мафией» (см.: Шигин 2010; 2013). Шигин называет и другие версии причин убийства Казарского, считая их, впрочем, неубедительными:

  1. Любовная месть: будто бы некая отвергнутая Казарским дама убила его из мести за это. Сам Шигин признает, что факты, подтверждающие это предположение, отсутствуют.
  2. Убийство завистниками стремительной карьеры Казарского. В пользу этой версии также, по признанию Шигина, нет доказательств.
  3. Ритуальное убийство (sic!— А. Б.): «Будто бы некая мистико­таинственная организация принесла знаменитого православного моряка в жертву своему идолу. В качестве доказательства сторонники этой версии приводят масонские знаки на памятнике Казарского в Севастополе. Но это, конечно же, несерьезно». Согласимся с этим выводом Шигина.
  4. Случайность: кто­то перепутал яд с сахаром. «Эта версия не лучше предыдущей», — признает Шигин (Шигин 2013: 298).

Отрицая указанные версии убийства Казарского, Шигин пытается обосновать версию, с его точки зрения убедительную. Какова же она?

В Николаеве длительное время существовала «черноморская мафия», наживавшаяся на казенных подрядах, связанных со строительством кораблей для Черноморского флота и снабжением флота. Участниками этой «мафии» Шигин называет купцов еврейского происхождения Серебряного, Рафаловича, Гильковича и Гальперсона (Шигин 2010: 157), которым покровительствовали некоторые высшие чины флота и жена главного командира Черноморского флота и портов А. С. Грейга — Юлия (Лия) Грейг, также еврейка. По мнению Шигина, «мафия» приобрела огромное влияние в результате борьбы двух «финансово­этнических группировок»: старой, греческой, и новой, еврейской, победу в которой одержала еврейская группировка. Шигин приписывает членам «мафии» даже некие политические амбиции, вплоть до планов отделения черноморского побережья от России, орудием каковых должен был стать А. С. Грейг, находившийся будто бы целиком под влиянием своей амбициозной супруги и ее еврейского окружения. Идея о существовании столь могущественной и грозной структуры так занимает Шигина, что он даже утверждает: «Наверное, “черноморская мафия” была второй после декабристов по значимости опасностью для России». (Шигин 2013: 245)

Утверждая подобное, автор не утруждает себя доказательствами, более того, иногда допускает нелогичные суждения, никак не вписывающиеся в теорию борьбы греческой и еврейской группировок. Так, главным покровителем «еврейской» мафии Шигин называет контр­адмирала Н. Д. Критского, грека по национальности (Шигин 2010: 197).

Именно возможность разоблачения Казарским преступных деяний «мафии» и привела к его убийству. Организаторами отравления Шигин, не приводя в пользу своего утверждения никаких фактов, называет николаевского коменданта генерал­майора П. И. Федорова и полицеймейстера Г. Автамонова, обладавших, как полагает вновь без каких­либо доказательств Шигин, опытом проведения подобных «операций».

Отметим, что мы не можем полностью отрицать реальность существования описанной Шигиным «мафии» в Николаеве 1820–30­х гг. Известны широкие масштабы финансовых и хозяйственных злоупотреблений в эпоху Николая I, в том числе в военно­морском флоте. В конце XIX в. это признал даже официальный историк морского ведомства Н. Коргуев в работе, посвященной флоту николаевской эпохи, указав на то, что «порядки портового хозяйства <…> представляли обширное поле деятельности для охотников поживиться за счет казны» (Коргуев 1896: 11). Коргуев привел факты злоупотреблений в Кронштадтском и Архангельском портах, имевших место в 1820­е гг., добавив, что «не лучшие порядки были обнаружены и в черноморских портах» (Коргуев 1896: 12). Вполне возможно, что среди подрядчиков, отвечавших за строительство и снабжение Черноморского флота, действительно были люди, наживавшиеся за счет казенного имущества и пользовавшиеся попустительством кого­то из флотского командования. Допускаем, что круг этих лиц мог иметь определенную этническую окраску, хотя использование термина «мафия» в контексте русской истории XIX в. представляется не вполне правомерным. К сожалению, объем и цели данной статьи не позволяют нам сколько­нибудь подробно коснуться этой проблемы, несомненно, заслуживающей специального исследования. Нас интересует другое: существуют ли доказательства того, что Казарский был отравлен и отравлен именно опасавшимися разоблачения «мафиози».

Итак, какими же в действительности были обстоятельства смерти А. И. Казарского? Был ли Казарский отравлен? Представляется, что для ответа на эти вопросы следует обратиться к документам, хранящимся в Российском государственном архиве военно­морского флота (РГАВМФ).

Первые сведения о ходе расследования, оказавшиеся в распоряжении шефа Корпуса жандармов графа А. Х. Бенкендорфа, казалось бы, подтверждали версию об убийстве Казарского. Они были изложены в записке Бенкендорфа императору Николаю I «О скоропостижной смерти флигель­адъютанта Казарского» от 8 октября 1833 г. В ней со ссылкой на сообщение полковника Корпуса жандармов Гофмана рассказывалось о слухах, связывавших причину смерти Казарского с отравлением.

Причиной, побудившей неизвестных злоумышленников к преступлению, Гофман, основываясь на дошедших до него слухах, счел желание Казарского разобраться в деле о наследстве его дяди, чиновника Моцкевича. Наследство это, включавшее шкатулку с деньгами (якобы до 70 тысяч рублей), после смерти Моцкевича будто бы было частично присвоено неизвестными при соучастии николаевского полицеймейстера Г. Автамонова. Согласно собранным Гофманом сведениям, в отравлении Казарского злоумышленниками был уверен и лечивший его штаб­лекарь С. Я. Петрушевский, которому Казарский якобы рассказал о подозрении такого рода на второй день болезни. Его слова в пересказе Гофмана звучали драматически: «Так, так, во мне яд! Спасайте меня и требуйте в вознаграждение, что Вам угодно; я все имею от всемилостивейшего государя, мне нужно пожить». Утверждалось, что люди, видевшие Казарского в гробу, не сомневались в его отравлении: «тело его было черное как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы с головы облезли, глаза лопнули и ноги по ступни отвалились в гробу».

В качестве «орудия для исполнения сего предприятия» Гофман, опять же ссылаясь на слухи, называл вдову капитан­командора Михайлову, женщину, «известную своим распутным поведением и предприимчивым характером». В слухах фигурировал еще один персонаж, будто бы причастный к истории с возможным отравлением: у Михайловой «главная приятельница некая Роза Ивановна, а сия состоит в хороших сношениях с женою одного аптекаря».

Резолюция Николая I на этом документе, адресованная начальнику Главного морского штаба Его императорского величества А. С. Меншикову, гласила: «Поручаю вам лично и возлагаю на вашу совесть открыть лично истину по прибытии в Николаев. Слишком ужасно!»[2]

8 ноября 1833 г. А. С. Меншиков сообщил исправляющему должность главного командира Черноморского флота и портов вице­адмиралу М. П. Лазареву о высочайшем повелении «исследовать дошедшие до Его Величества слухи о неестественной смерти флигель­адъютанта Казарского» и о своем решении создать для этой цели следственную комиссию. Ее возглавил исправляющий должность начальника штаба Черноморского флота и портов капитан 1 ранга И. П. Дмитриев, а в состав вошли флигель­адъютант П. А. фон Моллер и помощник флота генерал­штаб­доктора Ланг[3].

В предписании А. С. Меншикова этой комиссии от 9 ноября 1833 г. были пересказаны приведенные выше «дошедшие до правительства слухи» о причинах смерти Казарского и предположения о его отравлении. В предписании подчеркивалось, что если комиссия для исполнения возлагаемого на нее поручения найдет нужным отрыть тело Казарского, то император высочайше разрешает это действие[4].

Работа комиссии была окончена к 18 ноября 1833 г., а результаты расследования представлены А. С. Меншикову[5].

Рапорт комиссии А. С. Меншикову от 18 ноября 1833 г. подробно отражает ход и результаты расследования. В дальнейшем будем основываться на этом документе.

Следственная комиссия внимательно рассмотрела все имевшиеся свидетельства об обстоятельствах болезни и смерти Казарского, допросив широкий круг свидетелей. Согласно сведениям, полученным комиссией, имущество, оставшееся после смерти Моцкевича в 1832 г., по полицейской описи включало незначительные вещи и 1800 рублей наличных денег. В то же время, по утверждению родной сестры Моцкевича, матери Казарского, подавшей по этому поводу главному командиру Черноморского флота адмиралу А. С. Грейгу просьбу, николаевская полиция скрыла имущество и деньги, которых насчитывалось 5 тысяч рублей. Выяснилось, что Казарский незадолго до смерти ходатайствовал о выдаче выписки из дела об имуществе его дяди, в чем ему было отказано. На момент деятельности комиссии по расследованию обстоятельств смерти Казарского дело о наследстве Моцкевича не было закончено, но оснований подозревать кого­либо в преступлении в связи с этим делом комиссия не нашла.

При допросах некоторые лица ссылались на то, что о возможном отравлении Казарского им стало известно от лекаря С. Я. Петрушевского, подтвердив свои показания во время очной ставки с Петрушевским. Но Петрушевский объяснил, что Казарский, посетивший лекаря 9 июня из­за начавшейся болезни, рассказал ему об обеде в тот день у генерал­майора Тулубьева, не заявляя ни тогда, ни позднее об отравлении. Единственным свидетельством страха Казарского перед отравлением Петрушевский назвал то, что Казарский, живя в трактире, «имел сомнение и недоверчивость ко всем, говоря “я боюсь, чтоб меня здесь не отравили”». По словам Петрушевского, Казарский даже заставлял его, Петрушевского, пробовать чай и бульон, ему даваемые во время болезни.

Аудитор Рубан, услышав от Петрушевского рассказ о возможном отравлении Казарского, сообщил об этом подозрении николаевскому купцу В. Кореневу. Рассказ об отравлении был повторен при родственнике Казарского, чиновнике Охоцком. Записка, составленная Кореневым и исправленная Рубаном, была подана жандармскому полковнику Гофману. Именно так, по мнению комиссии, и был дан ход слуху о «неестественном характере» смерти Казарского.

Большинство свидетелей показали, что не заметили никаких «знаков изменения» на теле и лице Казарского после его смерти вплоть до момента выноса тела в церковь. В их числе были присутствовавшие при обмывании тела Казарского денщик Казарского Борисов, трое матросов и фельдшер Коршиков. Такие же показания дал полковник П. И. Скарабелли, видевший тело Казарского на другой день после смерти. Священники, исполнявшие при Казарском духовные требы, и дьячки, читавшие псалтырь, также сообщили, что не заметили особых изменений тела до выноса в церковь, последовавшего на другой день после смерти, то есть 17 июня. Лишь после этого тело Казарского изменилось и при погребении, последовавшем на третий день, 18 июня, было почерневшим и распухшим. Это подтвердили диакон Илличевский и чиновник Лазаревич. Николаевский комендант генерал­майор П. И. Федоров подтвердил постепенное изменение тела Казарского после выноса в церковь, объясняя это жаркой погодой.

Утверждение В. Коренева о сомнении в естественности смерти Казарского чиновник Охоцкий подтвердил только тем, что Казарский 13 июня сказал ему: «Меня здесь убили, даром убили». Именно на этом, а также на «молве народной» и на изменении тела Казарского после смерти Охоцкий основал свое предположение об отравлении Казарского, не подозревая в преступлении никого конкретно. Денщик Казарского показал, что ничего не знает о неестественности смерти Казарского, кроме следующих его слов, произнесенных во время болезни: «Бог меня спасал в больших опасностях, а теперь убили вот где неизвестно за что». Согласно показанию полицейского чиновника Лазаревича, знавшего о подозрении Охоцкого и Коренева, слух о неестественности смерти Казарского был неправдоподобным. Сам Коренев не смог представить фактов, доказывающих подозрение. Аудиторский писарь Лукашевич заявил, что Коренев при нем говорил частному приставу Лазаревичу об отравлении Казарского ядом в доме генерал­майора Тулубьева, но Коренев и Лазаревич как при допросе, так и при очной ставке отрицали этот факт.

Комиссия, «отыскивая начало, откуда могло взяться убеждение подозревать неестественность смерти Казарского», допросила родственницу Казарского Савиничеву и свидетелей, состоявших с ним в дружеских отношениях и посещавших его во время болезни: полковника П. И. Скарабелли, капитан­лейтенанта А. Д. Кузнецова и лейтенанта Н. С. Дегалета. Все они утверждали, что Казарский о подозрениях в отравлении не говорил, и они не имеют никаких подозрений. Капитан­лейтенант А. Д. Кузнецов представил подлинное письмо Казарского к нему, написанное 13 июня, т. е. на четвертый день болезни, в котором Казарский, рассказывая о болезни и мерах лечения, ничего не говорил о подозрениях в отравлении. Подполковник Н. М. Кумани, бывший с Казарским у штаб­лекаря С. Я. Петрушевского 9 июня, также показал, что о подозрении относительно отравления Казарский не говорил, а лишь жаловался на «нестерпимое колотье, чувствуемое им в левой стороне груди».

Причинами болезни Казарского («воспаление в груди и ревматическая горячка», т. е., скорее всего, по современной терминологии, пневмония), по мнению штаб­лекарей Петрушевского и Певницкого, стали простуда, полученная им еще в Одессе, до приезда в Николаев, а также прогулка после дождя в Николаеве. Казарский, приехав в Николаев из Одессы 30 мая, едва выздоровев от перенесенной в Одессе болезни, начал жаловаться вновь на боль в груди с 2 июня, а с 9­го заболел совершенно и болел восемь дней, скончавшись 16 июня. Сведения о состоянии Казарского во время болезни, предоставленные упомянутыми врачами, главным доктором Черноморского флота М. И. Врачко и старшим доктором Николаевского морского госпиталя Летниковским, подтвердились показаниями других людей, в том числе николаевского коменданта генерал­майора П. И. Федорова, полковника П. И. Скарабелли, подполковника Н. М. Кумани, лейтенанта Н. С. Дегалета и денщика Казарского — Борисова.

Помощник флота генерал­штаб­доктора Ланг, изучивший в аптеках рецепты лекарств, которыми лечили Казарского, пришел к выводу, что все лекарства были выписаны по правилам рецептуры и представляли собой противовоспалительные средства. Химический анализ пятен на крыльце дома Петрушевского, оставшихся после плевков Казарского, также не установил признаков яда. Тело Казарского было эксгумировано 15 ноября в присутствии А. С. Меншикова и членов комиссии при главном докторе Врачко, городском враче и частном приставе. Оно лежало обыкновенным образом; руки были вытянуты вдоль туловища; ноги также вытянуты прямо; мягкие части истлели, кости головы все в своем положении; все зубы в челюстях целы и из своих мест не тронуты; кости ног все на своих связках и ни одна от обычного своего положения не отделена. Затем не истлевшие еще части брюшных внутренностей вынуты и подвергнуты химическому исследованию, останки же тела преданы земле. Исследование внутренностей, произведенное в казенной аптеке провизором Макаровым и вольным аптекарем К. Гейне при членах комиссии, городском враче и частном приставе, не установило наличие яда. Помощник флота генерал­штаб­доктора Ланг пришел к выводам о том, что Казарский умер от воспаления легких, а изменения его тела после выноса в церковь и во время похорон, отмеченные свидетелями, указывали на начавшееся гниение и стали естественным следствием влияния теплой погоды на тело умершего.

Таким образом, комиссия пришла к выводу, что донос о неестественности смерти Казарского не имеет оснований. Причинами доноса стали слухи о странных изменениях тела Казарского после смерти, а также необдуманные и неосторожные рассказы штаб­лекаря С. Я. Петрушевского и неосмотрительные действия В. Коренева. Последний составил и подал донос о неестественности смерти Казарского, основываясь на словах Петрушевского и слухах, «не имея никакого в истине удостоверения»[6].

Последовали наказания за ложный донос и распространение слухов. В. Кореневу, согласно повелению Николая I, предписывалось: быть «опубликован от правительствующего Сената со строгим подтверждением удерживаться впредь от подобных действий»[7]. Императорская воля была исполнена указом Сената от 22 марта 1834 г. (Мамышев 1904: 20). С. Я. Петрушевскому за «неосторожное разглашение о смерти флигель­адъютанта Казарского, в естественности коей он сам не сомневался», был сделан строгий выговор, а Рубан за помощь в составлении ложного доноса уволен от службы[8].

Придирчивый критик, прочитав написанное выше, может обвинить нас в «излишнем доверии к официальным документам» и сослаться на источник личного происхождения — упоминавшийся очерк Е. Фаренниковой в «Русской старине». В самом деле, неужели описанные Фаренниковой дурные предчувствия Казарского, его намеки на некие таинственные обстоятельства и, наконец, слова, якобы сказанные им перед смертью — «мерзавцы, погубили меня» — не дают повода подозревать «неестественный» характер смерти? Вот в связи с этим нам и предстоит вернуться к статье Горбунова, опубликованной в 1886 г.

Горбунов обратил внимание на три момента в рассказе Фаренниковой, подвергнув их серьезной критике: 1) дату посещения Казарским поместья Фаренниковых; 2) достоверность рассказа Фаренниковой о посещении ее матерью Казарского перед смертью; 3) способность Казарского произнести перед смертью хоть что­нибудь.

Обратимся к аргументам Горбунова, касающимся трех этих эпизодов:

  1. «Матушка ее (Е. Фаренниковой. — А. Б.) рассказывала, что Казарский, уезжая из их деревни, расстался с ними только на три дня, через три дня (в четверг) они обещались приехать к нему в Николаев. В этот четверг, 16 июня, их разбудили и сказали, что Казарский умирает. Стало быть, он был у них, если они расстались с ним только на три дня, — в понедельник 13 июня. Это не точно. Казарский стал чувствовать себя нехорошо со 2 июня; 5 июня болезнь обострилась и назначено было лечение, 9 числа он слег в постель, а 13 числа, т. е. в тот день, когда, по рассказу матушки Фаренниковой, он был у них в деревне, в скорбном листе, веденном во время болезни доктором Петрушевским, записано: “Жар во всем теле величайший. Кожа сухая. Чрезвычайный гнев. После полдня жар во всем теле весьма великий. Летучая боль” и т. д. Явствует, что Казарский не мог быть 13 июня в деревне у Фаренниковой».
  2. Если Фаренниковы выехала из деревни, отстоящей от Николаева 25 верст, с рассветом и «мчались в карьер», то они должны были быть в Николаеве в 9 или 10 часов утра. По рассказу Фаренниковой, через полчаса после их приезда Казарский скончался, успев сказать: «Мерзавцы, погубили меня!» Таким образом, если верить Фаренниковой, Казарский умер в половине одиннадцатого утра, в то время как в действительности он скончался в тот день около 8 часов вечера.
  3. История болезни, веденная Петрушевским, не подтверждает слов, сказанных Казарским Фаренникову. В ней под 16 числом июня значится: «В 11 часу дня адмирал Грейг посещал больного, но больной бредил и едва уже мог его узнать. В пятом часу пополудни наступил бред, больной находился в забытьи, глаза у него впали, дыхание трудное. Нет надежды на выздоровление. Наконец, наступил тихий бред. Изнеможение сил. Тоска. Покорчивание жил. Изнурительный пот и в восьмом часу по­полудни умре». Горбунов делает вывод: «Вряд ли человек, умиравший без памяти и в судорогах, мог сказать: “Мерзавцы, погубили меня”» (Горбунов 1886: 603).

Горбунов прямо не утверждает, что сведения, содержащиеся в очерке Фаренниковой, недостоверны, но такой вывод очевиден. Добавим естественный вопрос: если Фаренниковы действительно были близкими знакомыми Казарского и виделись с ним в день его смерти, то почему они не упомянуты в числе лиц, допрошенных следственной комиссией, которой они должны были бы высказать имевшиеся у них подозрения?

Все сказанное заставляет отнестись к очерку Е. Фаренниковой с большим недоверием, хотя для Шигина и других сторонников версии отравления именно он является главным источником, не вызывающим сомнений. В связи с этим подробнее коснемся методов, с помощью которых Шигин строит свои умозаключения. Методы эти весьма сомнительны. Приведем несколько примеров:

  1. Шигин отрицает связь смерти Казарского с делом о наследстве Моцкевича, хотя именно это дело фигурирует в записке Бенкендорфа, которую Шигин цитирует с целью подтверждения своих предположений. Без доказательств Шигин называет версию об убийстве Казарского расхитителями выморочного имущества специально придуманной для отвлечения внимания от происков «мафии». По нашему мнению, версия отравления выглядела бы более убедительной, если бы ее сторонники видели причину убийства именно в деле о наследстве, т. к. в связи с ним, по крайней мере, циркулировали слухи о возможной заинтересованности конкретных лиц в смерти Казарского. Забавно то, что Шигин, отрицая связь предполагаемого убийства с делом о наследстве, считает одним из организаторов преступления полицеймейстера Г. Автамонова, фигурирующего в слухах о расхищении имущества Моцкевича. Таким образом, согласно Шигину, Автамонов действовал, исходя не из личных корыстных побуждений, а выполняя указания «мафии».
  2. Согласно Шигину, яд содержался в чашке кофе, преподнесенной Казарскому во время обеда. Когда произошел этот обед? Известно, что 9 июня Казарский посетил обед у генерал­майора Тулубьева. Но Шигину, видимо, понимающему, что яд действует быстро, а болезнь развивалась медленно, нужна другая дата. Кроме того, уж очень колоритно выглядит характеристика, данная в записке Бенкендорфа вдове капитан­командора Михайлова: «известная своим распутным поведением и предприимчивым характером». Появляется утверждение об обеде у капитан­командорши Михайловой, состоявшемся будто бы спустя пять дней после обеда у Тулубьева. Именно во время этого обеда Казарскому и поднесли чашку отравленного кофе. Но ведь Казарский вел себя очень мнительно и даже, по словам лекаря Петрушевского, требовал последнего пробовать чай и бульон, подававшиеся во время болезни. Как же он рискнул выпить кофе? Шигин, дав волю фантазии, изобретает версию о двух девушках, одна из которых (дочь Тулубьева) угощает Казарского в доме Тулубьева кофе («девушка, разумеется, не имеет никакого отношения к заговору, а кофе действительно вкусен»), а вторая, спустя пять дней, подносит герою чашку отравленного. «К этому моменту флигель­адъютант, как мы понимаем, уже имеет психологическую установку: девушка с кофе — это безопасно. Дальнейшее нам известно…», — пишет Шигин (Шигин 2013: 304). Но мы знаем, что 14 июня Казарский уже был тяжело болен и не мог принимать участие ни в каком обеде. В другом месте Шигин утверждает, что Казарский умер в тот же день, когда почувствовал себя отравленным, т. е. 16 июня. Но 16 июня Казарский был уже практически без сознания, а показания людей, слышавших слова Казарского о возможном отравлении, относятся к более ранним дням, в том числе к 13 июня.
  3. Цитируя записку Бенкендорфа (вероятно, по ее изложению в сборнике резолюций Николая I), Шигин дважды допускает, на наш взгляд, откровенную подтасовку. Так, после слов о том, что приятельницей вдовы капитан­командора Михайлова была «некая Роза Ивановна», вставлены в скобках слова «в других бумагах проходит как Роза Исаковна», отсутствующие в подлинной записке Бенкендорфа и в тексте ее публикации, а далее, после слов «состоящая в коротких отношениях с женой одного аптекаря» (относящихся к Розе Ивановне. — А. Б.) вставлены слова «еврея по национальности» (Шигин 2010: 219). Мы не встретили ни в каких «бумагах» упоминания об отчестве «Исаковна» и о национальности аптекаря.
  4. Цитируя очерк Фаренниковой, Шигин заменяет слова «Мерзавцы, погубили меня», будто бы сказанные Казарским перед смертью, словами «Мерзавцы меня отравили» (Шигин 2010: 219). Можем сделать вывод, что здесь имеет место либо грубая небрежность, либо сознательная подтасовка.
  5. Рассказывая о следствии по поводу смерти Казарского, Шигин пишет: «15 ноября, спустя пять месяцев после смерти, могила Казарского была все же вскрыта. Мы не знаем, кто производил расследование <…> обследование было самым примитивным. Во время проведения эксгумации были изъяты внутренние органы и куда­то отправлены. О результатах эксгумации нам ничего не известно, по крайней мере никакого документа на сей счет не существует» (Шигин 2013: 296). Эти слова свидетельствуют либо о незнании Шигиным архивных материалов, упомянутых нами выше, либо о сознательном игнорировании их содержания. Кстати, В. Фролова, работы которой Шигин упоминает, еще в 1994 г. признала, что «акт расследования существует» (Фролова 1994: 34–35). Утверждение о «примитивности обследования» (Шигин, вероятно, имеет в виду экспертизу, проведенную, как мы знаем, медиками) ни на чем не основано. Версия об отправке «куда­то» внутренностей Казарского восходит к очерку Фаренниковой, достоверность которого, как мы уже писали, вызывает сомнения. Архивные материалы говорят о том, что исследование внутренностей было произведено в Николаеве сразу же после эксгумации.

Список несообразностей в работах Шигина можно было бы продолжить. Но и приведенные примеры ясно свидетельствуют о предвзятом желании Шигина объяснить смерть Казарского отравлением, а не болезнью, и о попытке любым способом, в том числе путем подтасовок, связать недоказанное отравление с происками «еврейской мафии».

Итак, архивные материалы, содержание которых представлено выше, достаточно убедительно, на наш взгляд, опровергают версию об отравлении Казарского. Высказывавшиеся Казарским при свидетелях опасения за свою жизнь можно объяснить чертами характера, возможно, присущими Казарскому: тревожностью, мнительностью и т. п. Важно следующее: даже если полностью доверять свидетельствам людей, слышавших слова Казарского об отравлении, то фразы «Меня здесь убили, даром убили, неизвестно за что» и «Убили вот где непонятно за что» говорят об отсутствии у Казарского подозрений в отношении конкретных лиц и незнании им причин возможного покушения на его жизнь. Это обстоятельство, как нам представляется, не только не доказывает факта убийства Казарского, но, напротив, способствует разрушению версии отравления. Если бы императорский ревизор действительно узнал о преступлениях николаевского начальства или других лиц, то ему было бы понятно, кто и почему покушается на его жизнь. В любом случае, в отсутствие фактов, свидетельствующих об отравлении, слова Казарского не могут рассматриваться в качестве доказательства совершенного против него преступления.

Поставим себя на место сторонников версии отравления и зададим вопрос: если неверны догадки Шигина об отравлении Казарского во время болезни, то, может быть, его отравили значительно раньше каким­либо медленно действующим ядом? Но существует ли яд, действующий не на пищеварительную и нервную системы, как большинство известных ядов, а избирательно лишь на органы дыхания, вызывающий симптомы, сходные с симптомами воспаления легких, и убивающий человека в течение длительного времени? Конечно, ответить на вопрос могут лишь специалисты — химики, медики и криминалисты. Но все симптомы болезни Казарского, продолжавшейся около двух недель, свидетельствуют именно о пневмонии или другом легочном заболевании, к каковому выводу и пришли лечившие Казарского медики.

По нашему мнению, для того чтобы допустить хотя бы малую долю вероятности отравления, следует вообразить целый заговор против Казарского, участниками которого были высшие офицеры Черноморского флота заодно с николаевской полицией. Заговорщики должны были решиться убить флигель­адъютанта Николая I, человека, выполнявшего личное поручение императора, а затем всеми средствами, в том числе путем давления на многочисленных свидетелей, скрыть подлинные обстоятельства его смерти от следственной комиссии, созданной по высочайшему повелению. Учитывая широкий круг допрошенных комиссией лиц, в абсолютном большинстве не сомневавшихся в естественности смерти Казарского, представить такое едва ли возможно. Идея о фальсификации материалов следственного дела, которую могут выдвинуть любители конспирологии, требует предположения о том, что в заговоре участвовали и сами члены комиссии, что представляется фантастическим. Герой русского флота не стал жертвой заговора коварных отравителей. Его жизнь унесла пневмония, лечить которую в XIX в. не умели.

Не будем гадать о том, каким образом В. В. Шигина, неплохого популяризатора военно­морской истории, занесло в конспирологические дебри. В конце концов, Шигин далеко не первый и наверняка не последний в череде людей, увлеченных разгадыванием «тайн и загадок истории», зачастую мнимых. Нас даже несколько удивляет то, что Шигин, при его склонности к смелым идеям, отверг версию ритуального убийства, не попытавшись связать ее воедино с теорией о существовании «еврейской мафии». Ведь было бы еще увлекательнее! Попытаемся и себе позволить маленькую вольность: порассуждаем вместе с Шигиным на модную тему: «А что если?» Как развивалась бы карьера Казарского, не умри он 16 июня 1833 г. в Николаеве? Предоставим слово В. В. Шигину:

«Как могла бы сложиться жизнь Казарского, останься он жив? Скорее всего, Казарский пополнил бы ряды ближайших соратников Николая I, таких как генералы П. Киселев, А. Чернышев, А. Орлов и другие. По крайней мере, Николай, давая своему флигель­адъютанту ответственнейшие поручения, его явно к этому готовил. Да и все данные к такому поприщу у Казарского имелись: блестящее боевое прошлое, хозяйственный опыт (ревизии), популярность, личное бескорыстие, честность и прекрасные организаторские способности <…>. Возможно, что со временем из него получился бы крупный государственный деятель. Вполне вероятно, что Николай I готовил Казарского для ответственных должностей на морском поприще» (Шигин 2010: 238). Пожалуй, это единственное предположение критикуемого нами автора, которое выглядит вполне реалистичным.

Библиографический список:

Боголюбов 1888 — Боголюбов Н. П. Лейтенант Казарский. По подлинным документам. СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1888. 12 с.

Горбунов 1886 — Горбунов И. Ф. Александр Иванович Казарский. Последние дни его жизни, июнь 1833 г. // Русская старина. 1886. Т. 52. Декабрь. С. 591–603.

Коргуев 1896 — Коргуев Н. Русский флот в царствование императора Николая I. СПб.: Типография Морского министерства, 1896.

Мамышев 1904 — Мамышев Вс. Флигель­адъютант Его императорского Величества капитан 1 ранга Александр Иванович Казарский. СПб.: В. Березовский, 1904.

Меркушов 1930 — Меркушов В. Трагическая смерть Казарского // Часовой: иллюстрированный военный и морской журнал­памятка. 1930. № 42.

Собственноручные резолюции 1907 — Собственноручные резолюции императора Николая I по морскому ведомству. Сообщил С. Огородников // Морской сборник. 1907. № 12. Неофициальный отдел. С. 1–30.

Стволинский 1957 — Стволинский Ю. М. Потомству в пример. Подвиг брига «Меркурий». Симферополь: Крымиздат, 1957.

Стволинский 1963 — Стволинский Ю. М. Герои брига «Меркурий». М.: Воениздат, 1963.

Фаренникова 1886 — Фаренникова Е. Александр Иванович Казарский // Русская старина. 1886. Т. 51. Июль. С. 203–208.

Фролова 1994 — Фролова В. Николай I и флот (Из «спецхрана» века минувшего). Севастополь: Ахтиар, 1994.

Чекуров 1998 — Чекуров М. В. Так гласил морской закон. Очерки истории морской службы в эпоху парусного флота. М.: Транспорт, 1998.

Шигин 2010 — Шигин В. В. Герои забытых побед. М.: Вече, 2010.

Шигин 2013 — Шигин В. В. Неизвестная война императора Николая I. М.: Вече, 2013.

«Rescue me and claim the reward as you like it»: was the hero of the Russian fleet A. I. Kazarsky poisoned? (the pages of V.V. Shigin books)

Bocharov Alexey A. — candidate of historical sciences, associate professor of history department, St.Petersburg State Polytechnic Peter The Great University (St. Petersburg)

Key words: A.I. Kazarsky, A.S. Menshikov, Emperor Nicholas I, Maritime Department of the Russian Empire, the Black Sea Fleet, historical falsifications

The article examines the circumstances of the death of the hero of Russian fleet A.I. Kazarsky (1797­1833). Archival documents on the death of Kazarsky are analized. Based on the materials of the investigation, conducted in the XIX century, a conclusion was drawn about the naturalness of Kazarskyʼs death. The legend of the murder of Kazarsky bu the participants of the so­called “Black Sea mafia” has been refuled.

References

Bogoliubov N.P. Leitenant Kazarskii. Po podlinnym dokumentam. St. Petersburg: Tipografiia tovarishchestva “Obshchestvennaia pol’za”, 1888. 12 p.

Chekurov M.V. Tak glasil morskoi zakon. Ocherki istorii morskoi sluzhby v epokhu parusnogo flota. Moscow: Transport, 1998.

Farennikova E. Aleksandr Ivanovich Kazarskii // Russkaia starina. 1886. Vol. 51. Iiul’. P. 203–208.

Frolova V. Nikolai I i flot (Iz “spetskhrana” veka minuvshego). Sevastopol’: Akhtiar, 1994.

Gorbunov I. F. Aleksandr Ivanovich Kazarskii. Poslednie dni ego zhizni, iiun’ 1833 g. // Russkaia starina. 1886. Vol. 52. Dekabr’. P. 591–603.

Korguev N. Russkii flot v tsarstvovanie imperatora Nikolaia I. St. Petersburg: Tipografiia Morskogo ministerstva, 1896.

Mamyshev Vs. Fligel’­ad”iutant Ego imperatorskogo Velichestva kapitan 1 ranga Aleksandr Ivanovich Kazarskii. St. Petersburg: V. Berezovskii, 1904.

Merkushov V. Tragicheskaia smert’ Kazarskogo // Chasovoi: illiustrirovannyi voennyi i morskoi zhurnal­pamiatka. 1930. No 42.

Shigin V.V. Geroi zabytykh pobed. Moscow: Veche, 2010.

Shigin V.V. Neizvestnaia voina imperatora Nikolaia I. Moscow: Veche, 2013.

Sobstvennoruchnye rezoliutsii imperatora Nikolaia I po morskomu vedomstvu. Soobshchil S. Ogorodnikov // Morskoi sbornik. 1907. No 12. Neofitsial’nyi otdel. P. 1–30.

Stvolinskii Iu.M. Geroi briga “Merkurii”. Moscow: Voenizdat, 1963.

Stvolinskii Iu.M. Potomstvu v primer. Podvig briga “Merkurii’. Simferopol’: Krymizdat, 1957.

 

 

 

[1]© Бочаров А. А., 2017

Бочаров Алексей Алексеевич — кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Санкт­Петербургского политехнического университета (Санкт­Петербург); alek.bocharov2014@yandex.ru

[2] РГАВМФ. Ф. 227. Оп. 1. Д. 165. Л. 230–232об.

 

[3] РГАВМФ, ф. 243, оп. 1. Д. 3082, л. 1.

 

[4] РГАВМФ, ф. 205, оп. 1. д. 1463, л. 3–5об.

 

[5] РГАВМФ, ф. 243, оп. 1, д. 3082, л. 4–4об.

 

[6] РГАВМФ, ф. 205, оп. 1, д. 1463, л. 6–13об.

 

[7] РГАВМФ, ф. 205, оп. 1, д. 1463, л. 26.

 

[8] РГАВМФ, ф. 205, оп. 1, д. 1463, л. 29.

 

160