Бобровникова Т.А. Тайна гроба Нумы: Царь-пифагореец в исторической памяти римлян

Бобровникова Т.А. Тайна гроба Нумы: Царь-пифагореец в исторической памяти римлян// Историческая Экспертиза. 2016. № 2. С. 7-27.

 

Ключевые слова: Нума, Пифагор, Сципион Африканский, Энний, пифагореизм, пифагорейцы, аниконизм, эллинофилы.

Статья посвящена Нуме Помпилию, второму царю Рима, преемнику Ромула. Автор считает, что существует как бы три Нумы: реальный римский царь, политику которого можно восстановить из античных письменных источников, герой фольклорных легенд, который ловил Пика и Фавна и, наконец, Нума, царь­пифагореец, ученик самого Пифагора, который, создавая римскую религию, руководствовался философией своего учителя. Этот образ и изучается в данной работе.

Автор доказывает, что ученый царь­пифагореец имеет очень мало общего с реальным Нумой. Когда же и как возник этот необычный образ? В статье доказывается, что он возник во II в. до н.э. в кружке эллинизированной римской знати, где был распространен настоящий культ Нумы. Царь считался первым эллинофилом и создателем чистой римской религии, которая впоследствии была искажена под влиянием иноземцев­этрусков. Очень вероятно, что образ Нумы использовался в качестве полемики с мизэллинами, стремившимися воспрепятствовать проникновению в Рим греческой культуры. Создателем этого образа был, вероятно, Квинт Энний, главным прототипом — Сципион Африканский, глава эллинофилов. В статье подробно исследуется сенсационное открытие гроба Нумы и находка книг, якобы написанных царем. Вывод автора — книги были подложные, написанные кем­то из последователей Энния с целью внести изменения в римскую религию.

Фигура второго царя Рима Нумы Помпилия[1] окутана легендами. До сих пор среди ученых ведутся споры о его историчности. Я считаю, что факт его существования убедительно обоснован в современной литературе о Риме эпохи царей (Маяк 1983: 8). Однако предмет моей работы другой. Я пишу не о реально существовавшем втором римском царе, а о представлениях о нем, сложившихся в Классической Республике через несколько веков после его смерти1.[2]Нума принадлежит к числу таких фигур, как Тесей. Еще лучше его сравнить с русским князем Владимиром Святым. Существует как бы три Владимира. Владимир — реальный киевский князь с вполне реальной политикой. Владимир — герой благочестивой агиографической легенды, великий грешник, покаявшийся и достигший святости. Наконец, герой народных былин, Владимир Красное Солнышко, при дворе которого жили богатыри, и в дом которого прилетел змей Тугарин. Точно так же дело обстоит и с Нумой. Существует Нума — реальный римский царь, политику которого можно восстановить из античных письменных источников. Существует Нума, который с помощью Эгерии ловит лесных богов Пика и Фавна. Этот Нума — предмет изучения фольклориста, и о нем существуют блестящие исследования И.И. Толстого и В.Я. Проппа, которые сравнивают эту легенду с русской сказкой о Медном Лбе (Толстой 1938: 441–457; 1966: 97–114; Пропп 1986: 157–165).

Наконец, существует третий Нума — Нума, созданный во II в. до н. э. Он далеко не всегда совпадает с историческим. Образ этот еще плохо изучен. Он важен не столько для изучения реалий VII в. до н. э., сколько для понимания самого времени его создания. Реконструкции этого образа и посвящена настоящая статья.

  1. I. Легенда о царе­пифагорейце

Каковы основные источники для нашей реконструкции? Главным является, конечно, Плутархова биография Нумы. Сохранившиеся фрагменты Варрона позволяют предполагать, что в основе своей она восходит к знаменитому антиквару (Boyancé — 1972: 252–282). Кроме того, как уже говорилось, сохранилось несколько фрагментов самого Варрона. Ценные сведения сообщает Дионисий Галикарнасский и римские эрудиты — Сервий и Макробий. Есть еще один очень важный источник, о котором часто забывают. Это поэмы Овидия «Фасты» и особенно «Метаморфозы». Что заставляет нас так высоко ставить Овидия как источник? В конце XIV песни «Метаморфоз» рассказывается об апофеозе Ромула, а в XV речь идет о Нуме. Говоря о Ромуле, Овидий вкладывает в уста Марса следующие слова:

Unus erit quem tu tolles in caerula caeli…

Будет один, которого ты вознесешь в небесную синь…2 (Met. XIV, 814).[3]

Те же строки повторены в «Фастах» (II, 487). Это точная цитата из «Анналов» Энния (Warm. 64–65). В рассказ Овидия и дальше, по­видимому, вкраплены некоторые цитаты из Энния. Поэтому мы вправе предположить, что весь рассказ Овидия о Ромуле и Нуме восходит к Эннию. Это превращает поэмы Овидия в источник первостепенной важности. Действительно, Овидий дает самую архаическую версию жизни Нумы. Теперь присмотримся к образу второго римского царя, созданному этими авторами.

Нума рисуется как эллински образованный человек. Очень интересным представляется вопрос, где он учился. Согласно античной традиции, донесенной Плутархом, Ромул и Рем учились в Габиях (Rom. 6). Габии действительно были одним из центров греческой культуры в Италии (Peruzzi 1998: 19–22), так что исторический Нума также мог бы там учиться. Однако Нума II в. до н.э. не связан с Габиями. По словам Дионисия Галикарнасского, его предшественники утверждали, что он учился в Кротоне у Пифагора (II, 59). Сам Дионисий этому не верит, поэтому, к сожалению, только вскользь упоминает эту недостоверную с его точки зрения версию. Самую полную традицию мы находим у Овидия. По его словам, Нума страстно стремился к знаниям. «Он считал недостаточным изучать обычаи родного сабинского племени: жадной душой он стремился к большему и хотел познать устройство природы» (Met. XV, 4–6). И Нума отправляется в Кротон, где долго слушает лекции Пифагора (Ibid. XV, 4–478).

Вернувшись, он был избран царем и стал создавать римскую религию согласно пифагорейскому ученью (Met. XV, 479–481; ср. Fast. III, 153). С этим последним полностью согласен Плутарх. Он говорит, что догмы римской религии, введенные Нумой, «родные братья Пифагоровых догм» (Num. 8; пер. С.П. Маркиша). Даже мелкие предписания римской религии восходят к Пифагору (Ibid. 14). Эту первоначальную римскую религию мы будем в дальнейшем именовать «религией Нумы». Каковы же основные положения этой религии?

Во­первых, Нума полностью запретил кровавые жертвы (Plut. Num. 8; Ovid. Met.3).[4]

Во­вторых, он считал, что бог не имеет облика ни человека, ни животного, он невидим, не сотворен и может быть постигнут только разумом (Num. 8). Отсюда следует два вывода. Прежде всего, бога можно постичь только из изучения мира. Как мы видели, Нума, согласно Овидию, хотел знать «quae sit rerum natura (лат. какова природа вещей)». Это, по­видимому, цитата из Энния (ср.: Lucr. I, 125–126). Согласно Овидию, Нума по внушению Пифагора и Эгерии погрузился в изучение звезд и календаря (Fast. III, 151–154). О занятиях Нумы астрономией говорит и Плутарх (Num. 18). Он даже сообщает, что в центре Рима на Форуме царь воздвиг круглый храм Весты со священным огнем в середине. Этот храм был моделью круглой пифагорейской вселенной с горящим в центре огнем Гестией (Num. 11). Следующий вывод из положения о недоступном человеческим чувствам боге — это запрет на изображения божества. «Царь запретил римлянам чтить бога в образе человека или животного, и в древности у них не было ни написанных, ни изваянных подобий божества. На протяжении первых 170 лет, строя храмы и воздвигая священные здания, они не создавали вещественных изображений, считая… невозможным постичь бога иначе, чем помышлением» (Num. 8). Это знаменитый римский аниконизм. Сообщение Плутарха восходит к Варрону, который связывал появление изображений с Тарквинием Приском. При нем этрусский скульптор Вулька изваял статуи на фронтоне храма Юпитера Капитолийского. «Dicit (Varro) etiam antiquоs Romanos plus annos centum et septuaginta deos sine simulacro coluisse. Quod si adhuc, inquit, mansisset, castius dii obseruarentur (лат. (Варрон) также говорит, что древние римляне более ста семидесяти лет поклонялись богам без изображений. Если бы это сохранилось до сих пор, культ богов был бы чище)» (Aug. C.D. IV, 31).

В­третьих, в «религии Нумы» считалось возможным обожествление людей. Согласно Плутарху и Дионисию, именно второй римский царь обожествил Ромула под именем Квирина и назначил ему жреца (Num. 8; Dionys. II, 63, 3).

Четвертая черта «религии Нумы», притом черта совершенно уникальная — это религиозный мистицизм. Нума — самый благочестивый царь, но его благочестие не традиционно римское. Перед всеми важными предприятиями он испрашивал волю богов. Но очень необычным образом: он имел непосредственное вдохновение от Эгерии. Эгерия, разумеется, вовсе не была придумана во II в. до н. э. Образ ее взят из мифа. Фрезер считает ее ипостасью Дианы Немейской и в мифе видит отражение ритуального брака царя Рима с богиней леса (Фрезер 1931: I, 7–18). Но для нас сейчас важно, как трактовался этот миф в описываемую эпоху. Царь совершенно один шел ночью в священную рощу и там проводил некоторое время, словно совещаясь с богиней. Ничего подобного не рассказывают даже о Ромуле, сыне бога. «В государственном устройстве Нумы важное место занимает тесное общение с божеством», — подчеркивает Плутарх (Num. 8).

Образ, который мы исследуем, очень далек от исторического царя VII в. до н.э.

Во­первых, Нума не мог быть учеником Пифагора. Философ приехал в Италию ок. 530 г. до н. э., т. е. через полтора века после Нумы.

Во­вторых, Нума не мог учиться в Кротоне. Это заметил уже Дионисий: «Когда Нума был поставлен царем, не существовало еще города Кротона» (II, 59, 3).

Но откуда в таком случае могла возникнуть подобная легенда? Первое само собой напрашивающееся предположение, что заповеди Пифагора и Нумы настолько схожи, что естественно возникло мнение о заимствовании. Именно это положение доказывается в очень интересной статье Л.Л. Кофанова (Кофанов 1999). Замечательно, что создателем этой теории был сам Варрон, к которому, как мы уже говорили, и восходит пассаж Плутарха. Варрон, серьезно занимавшийся вопросами хронологии, конечно, не мог считать римского царя учеником самосского мудреца. Поэтому он объявил его пифагорейцем до Пифагора.

Рассмотрим предполагаемые черты сходства религии Нумы и пифогореизма.

Во­первых, отсутствие у римлян антропоморфизма. Это утверждение Варрона оказало огромное влияние на европейскую науку. Г. Буассье пишет: «Если бы Рим не приобрел знакомства с Грецией, то в нем едва ли мог развиться антропоморфизм» (Буассье 1914: 17–18). Римляне, по его мнению, чтили не богов, а некую безликую субстанцию. Х. Вагенфорт сравнивает эту субстанцию с маной полинезийцев (Wagenvoort 1947). С другой стороны, Боянсе очень аргументированно возражал против этой концепции. В настоящей статье мы не будем исследовать этот спорный вопрос. Для нас сейчас важно подчеркнуть, что точка зрения Варрона далеко не единственная в римской истории и традиции. Овидий описывает статую Юпитера, установленную Ромулом: бог держал в правой руке молнию (Fast. I, 201). Проперций говорит о бронзовой статуе Вертумна, работы знаменитого Мамурия, мастера времен самого Нумы (IV, 2, 60 sq.). Особенно весомо для нас мнение Плиния Старшего. Ученый энциклопедист, конечно, прекрасно знал утверждение Варрона, авторитет которого был очень велик в Античности. Тем не менее, изучив всю совокупность источников, для нас безвозвратно потерянных, он решительно заявляет: «Fuisse autem statuariam artem familiarem Italiae quoque et vetustam (лат. Искусство ваяния также издревле хорошо знакомо Италии)» и в качестве доказательства приводит статую Геркулеса времен Энея и статую двуликого Януса, сооруженного самим Нумой (XXXIV, 33). Наконец, Сцевола, римский юрист II в. до н. э., т. е. современник создания легенды о Нуме, видит в аниконизме вовсе не исконное установление предков, а вредное новшество, насаждаемое философами (Aug. C.D. VI, 5).

Напомню также, что подобный взгляд — а именно что римляне не представляли в те времена богов ни в антропоморфном, ни в зооморфном облике — противоречит всей народной легенде о Нуме. Царь, согласно мифу, был в браке с богиней Эгерией, которая, таким образом, рисовалась в человеческом облике. Тот же Нума, подмешав вино в воду источника, поймал лесных богов Пика и Фавна. Подобно греческому Пану, Фавн был полузверем, а Пик, очевидно, полуптицей.

Таким образом, мнение Варрона стоит особняком в античной традиции. Еще более сомнительно, чтобы римляне, единственные среди древних народов, не знали кровавых жертв. Наконец, совсем невероятно, чтобы римляне VII в. до н. э. были столь сведущи в науке о небе и всерьез изучали астрономию.

Варрон — крупнейший римский ученый­антиквар. К его авторитету мы всегда относимся с огромным уважением. Чем же объяснить его странные утверждения? Дело в том, что в данном случае он вовсе не беспристрастный исследователь прошлого. Варрон сам был пифагорейцем и даже завещал похоронить себя по пифагорейскому обряду (Plin. N.H. XXXV, 160). Для него появление антропоморфных изображений божества было страшным падением («Quod si adhuc, inquit, mansisset, castius dii obseruarentur (лат. Если бы это сохранилось до сих пор, культ богов был бы чище)». Иными словами, он сам был последователь «религии Нумы», более того, он активно ее пропагандировал.

Труды Варрона и его единомышленников не пропали даром. Именно их образ великого законодателя прочно укоренился в сознании римлян. Все доводы историков и антикваров оказались бессильны. Цицерон говорит, что это «всеобщее мнение» (De re publ. II, 28–29). Сам он привел веские доказательства, чтобы сокрушить многолетнее заблуждение. Однако в следующем веке Дионисий (II, 59) и Ливий (I, 18, 1–4) вынуждены были вновь вернуться к этому вопросу и спорить с последователями теории о пифагореизме Нумы. Но все их усилия оказались тщетны. В Греции Плутарх, а в Риме Овидий снова возвращаются к прежней версии.

Но если созданная Нумой религия отнюдь не была копией пифагорейской, откуда в таком случае возникла легенда о пифагореизме Нумы? У Цицерона находим удивительное утверждение. Ни в одних официальных анналах об этом нет ни слова (De re publ. II, 28). Но тогда в каких кругах, когда и почему возник подобный образ Нумы?

Мы знаем, что после Ганнибаловой войны среди эллинизированной римской аристократии огромную популярность имела пифагорейская философия (Штаерман 1987: 116–117; Delatte 1936: 11–40; Boyancé — 1972: 228–251; Бобровникова 1997: 40–54; 2009: 198–213). Она играла в Риме ту же роль, что и стоицизм в более позднее время. Естественно предположить, что именно тогда религию Нумы сблизили с модным философским учением, а самого царя объявили учеником великого философа. Мне представляется, что можно точно указать terminus ante quem. Это III Македонская война (171–168 гг. до н. э.). После нее эллинофилы группировались в кружке Сципиона Младшего. Все члены этого кружка были учениками Полибия. А Полибий точно указал дату основания Рима — 750 г. до н.э. (I, 6, 2). Никто из друзей Сципиона не мог уже больше считать Нуму учеником Пифагора. Так что Цицерон недалек от истины, когда заставляет именно Сципиона Младшего, любимого ученика Полибия, опровергать версию о пифагореизме Нумы. Интересно, что другие участники диалога не сомневаются, что римский царь был учеником самосского философа, потому что, по их словам, слышали эту версию от старших. То есть легенда, по­видимому, возникла в поколении их отцов. Полибий уже знал этот образ Нумы и им оперировал (Бобровникова 2008: 72–93).

Тут возникает важный вопрос. Распространению стоицизма среди римских эллинофилов положил начало Панетий, учитель Сципиона Младшего и его друзей. Не было ли подобного же учителя­пифагорейца в поколении их отцов? И тут внимание наше привлекает фигура первого римского поэта Квинта Энния. Я посвятила Эннию специальную статью (Бобровникова 1997) и сейчас не буду повторять всю систему своих аргументов, а лишь кратко остановлюсь на основных выводах. Энний происходил из Южной Италии, возможно, был наполовину грек. Во всяком случае, он получил греческое воспитание, и в его груди, по его словам, билось три сердца — осское, греческое и римское (Gell. XVII, 17). В южноиталийских греческих городах пифагореизм стал как бы второй религией. В захоронениях там постоянно находят золотые пифагорейские таблички с указаниями душе, как вести себя в подземном мире, своеобразный аналог египетской «Книги мертвых». Датируются они как раз IV–III вв. до н. э. (Waerden 1979: 117). Таким образом, учение Пифагора было для поэта религией детства.

Далее. Энний представлял себе бога не антропоморфным, а в виде некоего духа, проходящего через природу вещей (Cic. Nat. deor. II, 4; Enn. Epich. Warm. 10–14). Римские поэты говорят, что он был увлечен пифагорейской мистикой (Hor. Ep. II, 1, 50; cp.: Pers. IV, 10). Он придерживался учения о метемпсихозе и даже вспомнил свои прошлые рождения (Enn. Ann. Warm. 13, 14; Pers. VI, 10; Tertull. De An. 33; Lucr. I, 121–126; I, 112–117). Замечу, что метемпсихозу уделено большое место и в XV песне «Метаморфоз» Овидия, которая, по нашему предположению, отчасти восходит к Эннию.

Вслед за пифагорейцами поэт считал некоторых людей, души которых прошли круг перерождений, божественными. Геркулес, Ромул и Сципион Старший, по его словам, после смерти стали богами (Lact. Inst. div. I, 18; Ann. Warm. 114; fr. 63–64; Serv. Aen. VI, 777; ср. Aug. C.D. 22, 4).

Видимо, Энний активно проповедовал пифагореизм среди римлян. Он перевел Эпихарма. Эпихарм был учеником Пифагора (Diog. VIII, 78). «Он переложил стихами мысли пифагорейских мужей и, скрывая учение Пифагора под видом шутки, таким образом распространял их» (Jambl. Vit. Pyth. 226). Такое сочинение прекрасно подходило для целей Энния. Поэт, очевидно, был центром какого­то кружка римских эллинофилов. Этим можно объяснить его огромную популярность. По единодушному свидетельству авторов всей Античности, он не только был близким другом Сципиона Старшего, но даже удостоился неслыханной чести: был похоронен в фамильном склепе Сципионов (Cic. Arch. 22; Plin. N.H, VII, 114; Val. Max. VIII, 14, 1, Liv. XXXVIII, 56; Ovid. Ars. Am. III, 409). Другой знатный римлянин, Квинт Фульвий Нобилиор, был таким страстным поклонником поэта, что, отправляясь в поход под Амбракию, взял его с собой, надеясь, что Энний воспоет его подвиги и сделает его имя бессмертным (Cic. Tusc. I, 2; Arch. 27; Symmach. Epist. I, 20, 2). Сын Нобилиора выхлопотал поэту права гражданства (Cic. Brut. 79).

Остановимся чуть подробнее на фигуре Фульвия Нобилиора, который, очевидно, испытал сильное влияние Энния. Это отчасти прольет свет на взгляды самого поэта. Фульвий был эллинофилом (Haywood 1933: 66–67), украшал Рим греческими статуями, а сыну дал систематическое греческое образование (Cic. Brut. 79). Боянсе и Делатт считают Нобилиора пифагорейцем (Boyancé — 1972: 241 и след.; Delatte 1922: 39–40). Но особенно интересен следующий факт. После похода, в котором он участвовал вместе с Эннием, Фульвий основал храм со странным названием — Hercules Musarum (лат. Геркулес Муз). Интерьер этого храма нам помогают представить два источника: денарий, выпущенный Квинтом Помпонием Музой, и описание Плиния Старшего. На денарии изображен Геркулес, играющий на лире. И подпись: Hercules Musarum (Crawford 1974: no. 410). Плиний же говорит, что в храме находились изображения девяти муз, вывезенные Фульвием из Амбракии (N.H. XXXV, 66). Очевидно, они окружали играющего на лире Геркулеса.

Образ Геркулеса Мусагета уникален для античности, он изумлял уже древних авторов (Serv. Aen. I, 8; Eumenius. Pro insnaurandis scholis. Paneg. IX, 7). Цицерон связывал храм с Эннием (Arch. 27; ср. Eumenius. ibid.). Действительно, само слово музы в латинский язык внесено Эннием (Bignon 1946: I, 319–920). Его предшественники Ливий Андроник и Невий употребляли только слово Камены. Естественно, не было и никакого культа этих богинь. В названии храма Боянсе и Делатт видят глубокий пифагорейский смысл. Однако, возможно, более близок к истине Цицерон, который считает символичным, что друг Энния посвятил музам добычу Марса — тем самым он показал, что в Риме императоры еще с оружием в руках посвящают святилища музам (Arch. 27). Таким образом, согласно Цицерону, Геркулес, похоже, олицетворял сам победоносный Рим, который окружил себя эллинскими богинями искусства4.[5]

Однако связь с музами имеет, на мой взгляд, и другой источник. Эгерия была нимфой реки, естественно, ее называли одной из Камен, которые первоначально мыслились как божества воды (Scullard 1981: 175). Но, как уже говорилось, римские поэты времен Пунических войн отождествили камен с музами. Поэтому со II в. до н. э. музы стали мыслиться как покровительницы Нумы. Плутарх приписывает вдохновение Нумы музам (Num. 8, Camil. 20). У Овидия: «conjuge qui felix nympha ducibus camenis (лат. счастливый браком с нимфой, руководимый каменами (т. е. музами. — Т.Б.))» (Met. XV, 482). По словам Дионисия, некоторые называют Эгерию одной из муз (II, 60, 5). От Сервия мы узнаем интереснейший для нас факт. Он пишет, что Фульвий перенес в свой храм маленький алтарь Камен, воздвигнутый самим Нумой, и что имя свое храм получил именно от этого алтаря (Aen. I, 8).

Таким образом, храм, олицетворяющий поклонение эллинским искусствам, был наречен в честь Нумы. Но с этим храмом связано еще одно загадочное обстоятельство. Макробий пишет, что Фульвий поместил (лат. posuit) в храм Геркулеса Муз фасты (I, 12, 16). Ученые спорят, что представляли собой эти фасты: просто календарь или какую­то книгу о римском календаре5.[6]Но, вероятно, это всё же была книга, так как от Цензорина мы узнаем, что создание 12­месячного римского года Фульвий приписывает не Тарквинию Приску, как обычно делали, а Нуме (De die natali, 20, 4). Делатт связывает с этой книгой одну очень интересную цитату из Лида (De ostentis, 16). «Οὐδὲ τὸ περὶ τὴν τῶν ἀστέρων θεωρίαν διασχολεῖν6 ἔξω θεοσεβείας ποιεῖ ἀλλ’ ἔτι µᾶλλον τὴν πάνσοφον ἔστι διὰ τῶν ἔργων αὐτῶν θεωρῆσαι πρόνοιαν τοῦ πάντων ἀρρήτου πατρός καὶ θαυµάσαι τὴν ψυχὴν ἀνθρώπου δύνασθαι ἡγουµένου θεοῦ, καὶ περὶ τῶν οὐρανίων, ὡς δυνατόν, διαλέγεσθαι. Ταῦτα µὲν οὖν Φούλβιός ϕησιν, ἐκ τῶν τοῦ Νουµᾶ ἱστορήσας. Ἥψατο δὲ καὶ τῆς περὶ τὸν οὐρανὸν πραγµατείας οὔτε ἀκριβῶς οὔτε παντάπασι ἀθεωρήτως (др.­греч. Наблюдение за звездами отнюдь не представляет собой науку, чуждую почитанию божественного. Но еще легче, кажется, открыть в самих созданиях премудрый промысел несказанного Отца всего сущего и восхититься тем, что, ведомая богом, человеческая душа способна размышлять, насколько это возможно, о небесном. Именно так говорит Фульвий, обнаруживший это в сочинениях Нумы)». Цитата имеет яркую пифагорейскую окраску. Делатт и Боянсе решительно приписывают ее самому Нобилиору. Я считаю более вероятным, что автор цитаты и самой книги о календаре — не сам покоритель Амбракии, а его сын, который, как мы упоминали, получил греческое образование7.[7] [8]

Итак, согласно Фульвию и его единомышленникам, Нума, во­первых, был философ­пифагореец. Во­вторых, он представлял бога как отца несказанного, очевидно, не имеющего человеческого облика. В­третьих, постичь бога можно, изучая астрономию. В­четвертых, Нума — первый эллинофил, воздающий почести греческим музам. Наконец — и для нас это особенно важно! — у царя существовало какое­то учение, причем, очевидно, где­то записанное. Перед нами тот самый образ Нумы, который мы исследуем, уже в совершенно законченном виде.

  1. II. Царь Нума и Сципион Старший

Древнейшие мифы не имеют создателя: они народного происхождения. Но легенда о царе­пифагорейце возникла в историческое время, в образованных кругах, и, безусловно, имела автора. Что мы можем сказать об этом человеке? Он был эллински образован, знал греческую философию, сам исповедовал пифагореизм, стремился к синтезу римской virtus (лат. добродетель) с эллинским знанием, наконец, обладал определенными литературными способностями, что и обеспечило созданному им образу столь долгую жизнь. В тогдашнем Риме я вижу только одну подходящую кандидатуру. Это сам поэт Квинт Энний. Нума описан был в его «Анналах». Кроме того, не исключено, что он посвятил царю­пифагорейцу специальную поэму. Ей­то отчасти следовал Овидий в 15­й песне «Метаморфоз».

Давно замечено, что герои и героини седой древности выглядят в изображении Овидия его современниками. Аполлон, преследующий Дафну, похож на модного франта, а Лукреция — на жеманную красавицу эпохи самого поэта (Покровский 1942: 271–279). Историческое мышление развилось поздно. Точно так же Нума в изображении Энния приобрел облик современного поэту аристократа­эллинофила. Подобно этим аристократам, он поехал учиться в Южную Италию. Вернувшись из Великой Греции, Нума, однако, не сделался философом, не открыл школу, а был выбран царем, как аристократы­эллинофилы — магистратами, и стал проводить законы в духе своей философии. Для нашей темы очень интересной представляется легенда о занятиях Нумы астрономией. Мы уже говорили, что это плохо вяжется с реалиями VII в. до н. э. Зато астрономия как раз вошла в особую моду среди современников Энния. Вспомним увлечение юных членов кружка Сципиона Младшего астрономией. Они изучали ее под руководством Сульпиция Галла по сфере Архимеда, привезенной в Рим Марцеллом в 212 г. до н. э., в самый разгар Ганнибаловой войны (Cic. De re publ. I, 21–22). Их учитель, Сульпиций Галл, консул 166 г. до н. э., друг Эмилия Павла, человек очень знатный, по словам Цицерона, всецело был погружен в изучение неба и проводил бессонные ночи, наблюдая за звездами (Cic. De senect. 49; De re publ. I, 23; Liv. XLIV, 37, 8–9). Из слов Плиния как будто следует, что он был пифагорейцем [II, 83]. В одном месте сам Энний слегка посмеивается над этим всеобщим увлечением. В его трагедии «Ифигения» Ахилл говорит: «Наблюдают в небе астрологические созвездия, смотрят, когда взойдет Коза, Скорпион или какой­нибудь другой зверь. Но никто не замечает того, что у ног — все обшаривают небесные страны» (Cic. De re publ. I, 30). «Ифигения» Энния является переделкой «Ифигении в Авлиде» Еврипида. Но приведенных строк у Еврипида нет. От Цицерона же мы узнаем, что современники видели в этих стихах описание не ахейских, а римских нравов. Юрист С. Элий Пет прямо относил их к Сульпицию Галлу (ibid.).

Итак, царь Нума — обобщающий образ знатного эллинофила. Однако есть одна черта, резко отличающая его от обычных римских аристократов. Это непосредственное мистическое общение с божеством. Все ученые согласны, что такого рода мистические контакты совершенно чужды римской религии. Даже Дж. Шайд, который пытается ниспровергнуть все стереотипы римской религии, воздвигнутые еще Моммзеном, оставляет неколебимым этот краеугольный камень (Шайд 2006: 21–31). Таким образом, мистицизм Нумы стоит особняком в античной традиции и представляет собой загадку.

Между тем во время создания легенды о Нуме в Риме жил человек, аристократ, эллинофил, близкий друг Энния, которому приписывали подобный контакт с божеством. Это глава эллинофилов Сципион Старший. Вокруг него сложилась легенда, очень напоминавшая легенду о Нуме. Так называемая «Сципионова легенда» — это сложный комплекс религиозных представлений. Он включает в себя несколько компонентов: 1) чудесное рождение героя; 2) боговдохновенность и постоянное общение с богами; 3) апофеоз после смерти. Однако все эти части возникли не одновременно. Идея апофеоза появилась уже после смерти героя, во многом как раз благодаря деятельности Энния (Бобровникова 1997). Анализ источников показывает, что нет ни одного прижизненного свидетельства веры в божественное происхождение Сципиона (Бобровникова 2008). Таким образом, божественность Публия Африканского в глазах современников заключалась именно в мистических вдохновениях.

Я неоднократно подчеркивала, что «Сципионова легенда» — уникальное явление для Классической Республики. Традиция обожествления складывается в Риме только начиная с Цезаря и Августа. Но легенды о них представляли собой искусственно создававшийся официоз, сложившийся по образцу, выработанному на эллинистическом Востоке. Но сейчас необходимо подчеркнуть другое. «Сципионова легенда» уникальна не только для Классической Республики. Она уникальна и по сравнению с легендами о Цезаре и Августе. Ни Цезарь, ни Август, ни Александр Македонский, которому будто бы подражал Сципион, не имели мистических озарений. Между тем именно эти озарения составляют первичное древнее ядро легенды.

Каким путем проходили эти божественные озарения? Перед каждым важным событием Сципион один ночью шел в храм Юпитера и оставался там, словно получая совет от божества (Liv. XXVI. 19; Val. Max. I, 2, 2; De vir. ill. 49. 3; Dio Cass. 16, 57, 39; App. Iber. 89; Gell. VII, 1). Кроме того, по словам Аппиана, Сципиона всю жизнь сопровождал даймон, некий божественный голос (Lib. 25; 491; Iber. 101–103). Даймон не помогал ему в битвах, но являлся источником вдохновения и предсказывал будущее. Описания этих откровений Сципиона, оставленные Аппианом, поражают своей яркостью и кажутся взятыми из рассказов очевидцев. Сам историк ссылается на слова стариков, ветеранов Сципиона. У Аммиана Марцеллина читаем, что даймоны являются посредниками между людьми и богами, но слышать их могли всего несколько человек, среди римлян только Нума и Сципион. Аммиан Марцеллин называет свой источник — это «теологи» (XXI, 14, 3–5), т. е. очевидно Варрон и его школа (Бобровникова 2008: 84).

Рассказ Ливия о посещениях Нумой священной рощи, где он получал советы от Эгерии, почти слово в слово совпадает с рассказом о посещениях храма Юпитера Сципионом: Нума «решил вселить в них (римлян. — Т.Б.) страх перед богами — действеннейшее средство для непросвещенной… толпы... Была роща… туда очень часто приходил без свидетелей Нума, будто бы для свиданья с богиней» (I, 19, 4–5; 21, 3; пер. В.М. Смирина); Сципион «убедил толпу, что действует, повинуясь сновидениям и ниспосланным с неба знамениям… Не проходило дня, чтобы он не пошел на Капитолий и не посидел в храме в одиночестве и безмолвии» (XXVI, 19, 4–5; пер. М.Е. Сергеенко).

Напомню, что роща с гротом, куда ходил Нума, была святилищем, храмом под открытым небом. Мы знаем, что Сципион ходил в храм всегда ночью. Но и Нума, согласно Ливию, шел в рощу только ночью (I, 19, 5)8.[9] Далее. Полибий, стремясь дать рациональное толкование «Сципионовой легенде», сравнивает Публия Африканского с Ликургом, мудрым законодателем­обманщиком, который выдавал свои планы за откровение Аполлона (X, 2, 11). Дионисий же Галикарнасский пишет, что те, кто «очищают историю от всяческих вымыслов», считают, что и Нума поступал, как Ликург, выдумывая свои видения, «чтобы люди, питающие страх перед богами, охотно приняли установленные им законы, словно ниспосланные богами» (II, 61; пер. И.Л. Маяк). Несомненно, под человеком, «очищающим историю от вымыслов», имеется в виду Полибий. Очевидно, он также заметил сходство образов Нумы и Сципиона и обоих сравнивал с Ликургом. Поэтому не случайно Нума у Плутарха сопоставляется именно с Ликургом.

Наши выводы удобно представить с помощью схемы:

НУМА

СЦИПИОН

Единственные из римлян получали непосредственное вдохновение от божества

Через даймона

Перед всеми важными событиями

Шел в священную рощу Дианы

Шел в храм Юпитера Капитолийского

Ночью

Совершенно один

Получал там советы от Бога

Сравнивается с Ликургом

 

Ядром Сципионовой легенды, как я попыталась доказать, послужили рассказы самого полководца о своих непосредственных ощущениях. Сейчас для нас не имеет значения, были ли эти ощущения реальны или выдуманы. Важно то, что, по словам Полибия, этим рассказам верили все его предшественники (X, 2). Энний не только был другом Сципиона, но находился, по­видимому, под сильнейшим его влиянием. Он посвятил Публию Африканскому поэму, три книги своих «Анналов», целую книгу сатур, и отдельные стихи. Для Энния Сципион — фигура уникальная. Только Гомер, по его словам, мог бы достойно его описать (Suidas, s.v. Εννιος). А поэму «Сципион» Хейвуд даже сравнивает с воспоминаниями Ксенофонта и Платона о своем учителе (Haywood 1933: 19). После смерти Сципиона Энний объявил, что его кумир поднялся на небо и стал одним из богов (Lact. Inst. div. I, 18). Естественно предположить, что именно черты Сципиона поэт придал царю Нуме.

III. Учение Нумы

Для эллинофилов образ царя­философа имел яркую полемическую окраску. Вспомним, что он создавался в эпоху яростной борьбы эллинофилов с мизэллинами во главе с Катоном Старшим. Катон обрушивался со всей силой своего красноречия на новые нравы и все греческое. Он «смешивал с грязью всю греческую науку и образование» (Plut. Cat. mai. 23). В наставлениях к сыну он писал о греках: «Эта нация в корне развращена. Верь мне: в этих словах такая же правда, как в изречениях оракула: этот народ всё погубит, если перенесет к нам свое образование» (Plin. N.H. XXIX, 14). Особенно нападал он на философию (Plut. Cat. mai. 23). «Пусть философы ведут ученые беседы с детьми эллинов, а римская молодежь по­прежнему внимает законам и властям», — говорил он (ibid. 22; зд. и далее пер. С.П. Маркиша). Он даже призывал изгнать из Италии всех греков (Plin. N.H. VII, 113) и предрекал, что «римляне, заразившись греческой ученостью, погубят свое могущество» (Plut. Cat. mai. 23). Все вожди эллинофилов подверглись нападкам Катона. У него была речь и против Нобилиора, в которой он ставил ему в вину дружбу с Эннием. «Он обвиняет М. Нобилиора как в позорном поступке в том, что тот взял с собой в провинцию поэтов. А этот консул взял с собой, как мы знаем, Энния» (Cic. Tusc. I, 3 = ORF2 fr. 149). У предков, говорил Катон, «поэтическое искусство было не в почете: если кто­то занимался этим делом… его называли бездельником» (Gell. XI, 2, 5).

Катон постоянно обвинял эллинофилов в преклонении перед иноземщиной и пренебрежении mores majorum (лат. нравы предков). По словам же эллинофилов, сам основатель римской религии учился у греков и римскую религию творил по предписаниям Пифагора, а с намеченного им истинного пути Рим свернули этруски. Таким образом, получалось, что именно эллинофилы стояли на почве mores majorum, а их противники следовали ложному пути иноземцев­этрусков. Неудивительно, что Нума стал их духовным вождем. Недаром храм Геркулеса Муз, где воинственный Рим преклоняется перед богинями искусства, воздвигнут был во имя Нумы.

О настоящем культе Нумы и Пифагора среди эллинофилов свидетельствует один замечательный факт. По словам Плутарха, gens (лат. род) Эмилиев возводил свою родословную к Мамерку, сыну Пифагора. В честь этого Мамерка якобы назвал своего сына Нума. Плутарх прямо пишет, что этой родословной держатся лишь те, кто считают Нуму учеником Пифагора (Paul. 2; Num. 8). Между тем древние аристократические роды обычно возводили свою родословную к какому­нибудь божеству или обожествленному герою, например, Юлии — к Энею, Фабии — к Геркулесу (Plut. Fab. 1). А тут патрицианский род Эмилиев называет своим родоначальником греческого философа! Таким образом, мы узнаем, что вера в пифагореизм Нумы очень распространена была в роде Эмилиев, все три знаменитых представителя которого интересующего нас времени — М. Лепид, Л. Павел и, по­видимому, Регилл9, — были эллинофилами и близкими к Сципиону людьми.[10]

Скудные фрагменты древних ораторов не позволяют нам восстановить полемику, вспыхнувшую вокруг нового образа Нумы. Поэтому особый интерес представляет одно место из программной речи Катона, передаваемой Ливием. Оратор сетует, что его противники осуждают древние глиняные статуи на кровлях римских храмов (XXXIV, 4, 4). Ливий, как известно, свободно передавал речи древних, щедро снабжая их риторическими фигурами, и неясно, где изложение мыслей источника, а где — домыслы самого историка. Однако вспомним, что Катон произносил свою речь на Форуме, стоя у подножия Капитолия. Говоря о глиняных статуях, он должен был указать на храм Юпитера Капитолийского. А именно этот храм воздвигнут был этруском Вулькой, и с его основания началась порча римской религии, о которой говорили его противники. Если наше предположение верно, то мы имеем здесь следы полемики Катона против «религии Нумы».

Теперь мы подходим к одному из самых загадочных эпизодов истории Классической Республики. В приведенной выше цитате Лида упоминаются некое сочинения Нумы. Это очень интересно. Значит, под именем второго царя Рима ходило какое­то апокрифическое сочинение. О содержании его остается только гадать. Другие источники его не упоминают. Однако, очевидно, именно с этим сочинением связана загадочная история книг Нумы. Напомню известные факты. В 181 г. до н. э. на Яникуле, где по преданию был похоронен Нума, один небогатый римлянин Теренций вспахивал свое поле. Плуг его наткнулся на что­то твердое. Оказалось, что это гроб. На нем была надпись: «Здесь покоится Нума Помпилий, сын Помпона, царь римлян». Внутри, однако, не было никаких останков ни человека, ни одежды, ни погребальной утвари. Зато были книги, прекрасно сохранившиеся и имевшие вид совсем новых. Это были свитки, написанные на папирусе самим Нумой.

Об этом событии повествуют анналисты: Гемина (fr. 37), Пизон (Plin. N.H. XIII, 84), Тудитан (ibid.), Антиат (fr. 7–8), а также Варрон (Plin. N.H. XIII, 87; Aug. C.D. VI, 6; VII, 34). Все остальные их переписывают. Самый древний автор, почти что современник событий, Гемина. Он утверждает, что сундук был один и в нем находилось два свитка: один на греческом, другой — на латыни; в них «содержалась пифагорейская философия» (fr. 37). Сколько было книг, он не пишет. Пизон и Тудитан уже говорят о количестве и содержании книг. Оба согласны, что книг было 14. По Пизону, 7 посвящено было понтификальному праву, 7 — философии. По Тудитану, это были 14 декретов. Антиат, как известно, часто сообщает версию, идущую вразрез с общепринятой (Peter, p. CCCVIIII), причем нередко ложную, хотя и более красочную. Так обстоит дело и с книгами Нумы. Он согласен, что содержали они пифагорейскую философию. Но дальше он со всеми расходится. Во­первых, у него имя нашедшего гроб не Теренций, как у всех остальных, а Петилий. Явная ошибка. Петилий, напротив, настоял на сожжении книг. Во­вторых, гроба будто бы было два. В одном лежало тело Нумы (оно не сохранилось), в другом — его книги (они уцелели). Их было 24; 12 посвящены были понтификальному праву, 12 — философии. Аврелий Виктор (De vir. illustr. 3) и Фест (p. 173) следуют Гемине, Ливий и Плутарх — Антиату, который привлек их живописными подробностями. Но Ливий всё же считает, что книг было 14, так как это число, по его словам, более распространено. Варрон говорит, что книг было 12, т. е. как будто приближается к Антиату, но имя нашедшего — Теренций.

Из всего этого, по моему мнению, ясно, что ближе всех к истине Гемина. Число книг не знал никто, и все измышляли всё новые подробности.

Теренций заявил о своей находке в сенате. Отцы исследовали свитки и обнаружили, что там была пифагорейская философия. По настоянию Петилия опасные книги решено было предать огню.

В этой истории много странного. Во­первых, невозможно поверить, что царь VII в. до н. э. написал пифагорейский трактат на двух языках.

Во­вторых, трудно поверить, чтобы папирус сохранился в сундуке 530 лет. А если бы он по каким­то причинам и избежал разложения, то куда же делось тело? Оно, говорит Гемина, истлело от времени. Но это невозможно. Труп не мог исчезнуть бесследно. Остался бы клок волос, куски кожаной обуви, кости, наконец, хоть пряжка, хоть застежка, что­нибудь бы уцелело. Совершенно невозможно, чтобы истлели без следа кожа, кости, металлические вещи, а папирус прекрасно сохранился. Видимо, тела в гробе никогда не было. Он изготовлен был для одних лишь рукописей.

В­третьих. Четырнадцать лет спустя после находок книг Нумы в Рим приехал Полибий. Изучая историю Пунических войн, он отыскал в архиве все тексты договоров римлян с карфагенянами. Первый договор датировался первым годом республики. Полибий не мог его прочесть и обратился за помощью к своим римским друзьям, членам кружка Сципиона. Они с трудом могли разобрать текст, а некоторые выражения так и остались ими не поняты и были переведены приблизительно. Полибий объясняет, что современная ему латынь очень сильно отличается от древней (III, 22, 1–3). Книги же Нумы якобы были написаны двумя веками раньше разбираемого Полибием договора. Между тем и сенаторы, и даже друзья Теренция спокойно без труда их читали.

Наконец, удивительно, что сенсационная находка лежала так неглубоко, что поднял ее плуг. Непонятно, почему в течении всех предшествующих пяти веков никто не заметил гроба царя, который лежал почти на поверхности земли.

По­видимому, перед нами сознательная подделка. Кто­то изготовил сундук с надписью, положил в него рукописи и зарыл его именно там, где по преданию покоилось тело царя Нумы. Кажется, тут все исследователи единодушны, и никто не выступил в защиту подлинности книг. Сложнее решить, кто виновен в подделке. Никаких данных, чтобы обвинить конкретных лиц, у нас нет. Зато цель подделки ясна. Книги Нумы были словно бы письмом основателя римской религии к своим далеким правнукам, где он заклинал их отречься от иноземщины и вернуться к учению предков. Подобного рода факты хорошо известны из истории Востока. Г. Масперо пишет: «Часто случается слышать, что такая­то книга найдена в храме такого­то бога». Факт этот, по его словам, указывает на то, что автор, желая сообщить своему произведению большую авторитетность, приписывал его богам или обожествленным пророкам прошлого (Масперо 1911: 486–487).

Теперь возникает вопрос, что же опасного и вредного было в книгах Нумы? Почему сенат решился их уничтожить? Ведь никакие книги в Риме в то время не уничтожались. Очевидно, опасным было именно то, что явилось причиной подделки. Книги подписаны были именем Нумы, а потому казались обязательными для римского богослужения. Если бы они были обнародованы, пришлось бы внести какие­то изменения в культ. Но, очевидно, книги содержали в себе нечто совершенно неприемлемое для римской религии, с точки зрения людей старого поколения. Что же это было? Гемина говорит, что книги были сожжены из­за содержавшейся в них философии. Какие же философские мысли казались сенаторам столь опасными? Вслед за Делаттом, я вижу ответ в сочинениях римского теолога середины II в. до н. э. — Сцеволы. Он пишет, что религия, предлагаемая философами, вредна для народа по следующим причинам. Во­первых, философы учат, что некоторые люди могут по смерти вознестись на небо и стать богами. Во­вторых, они утверждают, что «в городах стоят неистинные изображения богов, а истинный бог не имеет ни пола, ни возраста, ни определенного облика» (Aug. C.D. IV, 27; ср.: Бобровникова 1997: 40–54).

Мы узнаем здесь все характерные черты «религии Нумы»: обожествление людей, представление о неизреченном боге и аниконизм. Замечу, что попытка Энния обожествить Сципиона имела место вскоре после его смерти, т. е. около 182–181 гг. до н. э., а находка гроба Нумы — в 181 г. до н.э. Вряд ли такое совпадение случайно.

Еще один важный и знаменательный факт. Книги сожжены были под руководством городского претора Петилия. Это, несомненно, Петилий, друг Катона, который несколько лет назад по наущенью Катона начал судебное преследование Сципиона10. Отсюда следует, что сожжение книг было делом мизэллинов, сторонников Катона. [11]

***

Теперь мы можем подвести некоторые итоги. Среди эллинофилов II в. до н. э. распространен был культ Нумы. Он считался учеником Пифагора, первым эллинофилом и создателем чистой римской религии, которая впоследствии была искажена под влиянием иноземцев­этрусков. Очень вероятно, что образ Нумы использовался как знамя для полемики со сторонниками Катона. Создателем этого образа древнего царя был, вероятно, Квинт Энний, исповедовавший пифагорейское учение. В его изображении древний царь был похож на современных ему образованных аристократов, обучавшихся в Греции. Но главным прототипом послужил Сципион Африканский. Нума имел точно такую же мистическую связь с божеством, как Сципион.

Под именем Нумы ходило некое философское произведение, в котором отрицались народные представления о богах. Очевидно, кто­то из активных последователей «религии Нумы» на основе этого апокрифа составил книги, содержащие новый взгляд на богов. Затем инсценирована была история с находкой гроба. Мы не знаем, кто принимал в ней участие и знал ли о подделке кто­либо из видных эллинофилов. Во всяком случае, книги признаны были вредными и сожжены по настоянию сторонников Катона.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙСПИСОК

ORF2 — Oratorum romanorum fragmenta liberae rei publici / Ed. H. Malcovati. 2nd ed. Torino, 1955.

Warm. — Remains of old Latin / Ed. E.H. Warmington. Vol. I–IV. Camb.–L., 1979.

Ассман 2004 — Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., 2004.

Бобровникова 1997 — Бобровникова Т.А. Сакрально­правовые и философские взгляды Квинта Энния // Jus antiquum. 1997. № 1. С. 40–54.

Бобровникова 2001 — Бобровникова Т.А. Судебные процессы Сципионов (опыт исторической реконструкции) // Jus antiquum. 2001. № 1. С. 66–74.

Бобровникова 2008 — Бобровникова Т.А. «Сципионова легенда» в античной исторической традиции // Вестник древней истории. 2008. № 4. С. 77–93.

Бобровникова 2009 — Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. 2­е изд. М., 2009.

Буассье [1914] — Буассье Г. Римская религия от времен Августа до Антонинов. М., [1914].

Империя в зеркале… 2011 — Империя в зеркале исторической памяти / Сост. и отв. ред. И. Герасимов и др. М., 2011.

Кофанов 1999 — Кофанов Л.Л. Пифагореизм в римском авгуральном праве // Вестник древней истории. 1999. № 2. С. 166–177.

Масперо 1911 — Масперо Г. Древняя история народов Востока. М., 1911.

Маяк 1983 — Маяк И.Л. Рим первых царей. Генезис римского полиса. М., 1983.

Покровский 1942 — Покровский М.М. История римской литературы. М.; Л., 1942.

Пропп 1986 — Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. 2­е изд. Л., 1986.

Толстой 1938 — Толстой И.И. Связанный и освобожденный Силен // Памяти академика Н.Я. Марра. М.; Л., 1938. С. 441–457.

Толстой 1966 — Толстой И.И. Статьи о фольклоре. М.; Л., 1966.

Фрезер 1931 — Фрезер Дж. Золотая ветвь. Вып. I. М.; Л., 1931.

Хальбвакс 2007 — Хальбвакс M. Социальные рамки памяти. М., 2007.

Шайд 2006 — Шайд Дж. Религия римлян. М., 2006.

Штаерман 1987 — Штаерман Е.М. Социальные основы религии древнего Рима. М., 1987.

Bignon 1946 — Bignon E. Storia della letteratura latina. 2nd ed. T.I. Fiorence, 1946.

Boyancé 1972 — Boyancé — P. Etudes sur la religion romaine. P., 1972.

Crawford 1974 — Crawford M. Roman Republican Coinage. 2nd vol. Camb., 1974.

Delatte 1922 — Delatte A. Essai sur la politique pythagoricienne. Liège–P., 1922.

Delatte 1936 — Delatte A. Les doctrines pythagoriciennes des livres de Numa // Bulletins de Belgique. Classe des Lettres. 1936. Р. 11–40.

Grimal 1953 — Grimal P. Le siècle des Scipions. P., 1953.

Guthrie 1952 — Guthrie W.K.C. Ortheus and Greek Religion. L., 1952.

Halbwachs 1950 — Halbwachs M. La mémoire culturelle. P., 1950.

Haywood 1933 — Haywood R.M. Studies on Scipio Africanus. Baltimore, 1933.

Peruzzi 1998 — Peruzzi E. Civita Greca nel Lazio Preromano. Firenze, 1998.

Ovidii 1929 — Ovidii N.P. Fastorum libri sex / The Fasti of Ovid / Ed. with an English translation and commentary by Sir J.G. Frazer. Vol. IV. L., 1929.

Sanctis 1953 — Sanctis GDe. Storia dei Romani. Vol. IV. Firenze, 1953.

Scullard 1970 — Scullard H.H. Scipio Africanus: Soldier and Politician. Bristol, 1970.

Scullard 1981 — Scullard H.H. Festivals and Ceremonies of the Roman Republic. N.Y., 1981.

Varro 1993 — Varro. On the Latin Language. Books V–VII with an English translation by R.G. Kent. L., 1993.

Wagenvoort 1947 — Wagenvoort H. Roman Dynamism. Studies in Ancient Roman Thought, Language and Custom. Oxford, 1947.

Waerden 1979 — Waerden B.L., Van der. Die Pythagoreer (religiöse Bruderschaft und Schule der Wissenschaft). München, 1979.

 

T.A. Bobrovnikova. The mystery of the tomb of Numa. The Pythagorean King in the historical memory of the Romans

Key words: Numa, Pythagoras, Scipio Africanus the Elder, Ennius, Pythagoreanism, Pythagoreans, aniconism, Philhellenism.

The article investigates the image of Numa Pompilius, the second king of Rome, and the successor of Romulus. The author distinguishes between at least three different Numas. One was a real Roman king, whose policies can be established from ancient written sources; second, a folk hero of legends, who caught the Picus and the Faunus and, finally, Numa, the Pythagorean King, legendary pupil of Pythagoras, who was claimed to have created the Roman religion after principles of the philosophy of his teacher. The author argues that the erudite Pythagorean King has very little to do with real Numa. When and how did this confusion appear? This article establishes that it dates back to the second century BC, when a cult of Numa spread in the circle of Hellenized Roman nobility. The king was considered as the first philhellene and creator of the pure Roman religion, which was later distorted under the influence of the foreigners Etruscans. It is very likely that the image of Numa was used in polemics with hellenophobs who sought preventing the penetration of Greek culture into Rome. The creator of this image was probably Quintus Ennius, who modeled it after the image of Scipio Africanus the Elder, the head of the philhellenes. The article also examines the sensational discovery of the tomb of Numa and books ascribed to the king. The author concludes that the books were forgeries, written by someone from the followers of Ennius with the purpose to introduce changes into the Roman religion.

REFERENCES

ORF2 — Oratorum romanorum fragmenta liberae rei publici. Ed. H. Malcovati. 2nd ed. Torino, 1955.

Warm. — Remains of old Latin. Ed. E.H. Warmington. Vol. I–IV. Cambridge–London, 1979.

Assman Ya. Kul’turnaya pamyat’. Pis’mo, pamyat’ o proshlom i politicheskaya identichnost’ v vysokikh kul’turakh drevnosti. Moscow, 2004.

Bignon E. Storia della letteratura latina. 2nd ed. T.I. Fiorence, 1946.

Bobrovnikova T.A. Sakral’no­pravovye I filosofskie vzglyady Kvinta Enniya. Jus antiquum. 1997. N 1. P. 40–54.

Bobrovnikova T.A. Sudebnye protsessy Stsipionov (opyt istoricheskoi rekonstruktsii). Jus antiquum. 2001. N 1. P. 66–74.

Bobrovnikova T.A. «Stsipionova legenda» v antichnoy istoricheskoi traditsii. Vestnik drevney istorii. 2008. N 4. P. 77–93.

Bobrovnikova T.A. Stsipion Afrikanskiy. 2nd ed. Мoscow, 2009.

Boissier G. Rimskaya religiya ot vremen Avgusta do Antoninov. Moscow, [1914].

Boyancé P. Etudes sur la religion romaine. Paris, 1972.

Crawford M. Roman Republican Coinage. 2nd vol. Cambridge, 1974.

Delatte A. Essai sur la politique pythagoricienne. Liege–Paris, 1922.

Delatte A. Les doctrines pythagoriciennes des livres de Numa. Bulletins de Belgique. Classe des Lettres. 1936. Р. 11–40.

Frazer J. Zolotaya vetv’. Vyp. I. Moscow; Leningrad, 1931.

Grimal P. Le siècle des Scipions. Paris, 1953.

Guthrie W.K.C. Ortheus and Greek Religion. London, 1952.

Halbwachs M. La mémoire culturelle. Paris, 1950.

Halbwachs M. Sotsial’nye ramki pamyati. Moscow, 2007.

Haywood R.M. Studies on Scipio Africanus. Baltimore, 1933.

Imperiya v zerkale istoricheskoy pamyati. Ed. I. Gerasimov et al. Moscow, 2011.

Kofanov L.L. Pifagoreizm v rimskom avgurial’nom prave. Vestnik drevney istorii. 1999. N 2. P. 166–177.

Maspero G. Drevnyaya istoriya narodov Vostoka. Moscow, 1911.

Mayak I.L. Rim pervykh tsarey. Genezis pimskogo polisa. Moscow, 1983.

Ovidii N.P. Fastorum libri sex / The Fasti of Ovid. Ed. with an English translation and commentary by J.G. Frazer. Vol. IV. London, 1929.

Peruzzi E. Civita Greca nel Lazio Preromano. Firenze, 1998.

Pokrovskiy M.M. Istoriya rimskoy literatury. Moscow; Leningrad, 1942.

Propp V. Ya. Istoricheskie korni volshebnoi skazki. 2­e izd. Leningrad, 1986.

Sanctis De G. Storia dei Romani. Vol. IV. Firenze, 1953.

Scheid J. Religiya rimlyan. Moscow, 2006.

Scullard H.H. Scipio Africanus: Soldier and Politician. Bristol, 1970.

Scullard H.H. Festivals and Ceremonies of the Roman Republic. New York, 1981.

Shtaerman E.M. Sotsial’nye osnovy religii Drevnego Rima. Moscow, 1987.

Tolstoy I.I. Svyazannyy i osvobozhdennyy Silen. Pamyati akademika N. Ya. Marra. Moscow; Leningrad, 1938. P. 441–457.

Tolstoy I.I. Stat’i o fol’klore. Moscow; Leningrad, 1966.

Varro. On the Latin Language. Books V–VII with an English translation by Roland G. Kent. London, 1993.

Wagenvoort H. Roman Dynamism. Studies in Ancient Roman Thought, Language and Custom. Oxford, 1947.

Waerden B.L., Van der. Die Pythagoreer (religiöse Bruderschaft und Schule der Wissenschaft). München, 1979.

 

 

 

[1]© Бобровникова Т.А., 2016

В основу статьи положен переработанный текст доклада, прочитанного на XVI Сергеевских чтениях на историческом факультете МГУ в 2009 г.

[2]1 В последнее время популярным направлением исторических исследований стала историческая память и ее герои. В них изучают, каким образом создаются представления о прошлом и что они значат для последующих эпох. Эти работы позволяют лучше понять соотношение исторического и легендарного, избежать гиперкритического отношения к древности. В исторической памяти образы прошлого неизбежно осовремениваются. Так произошло и с образом царя Нумы, которому посвящено настоящее исследование. Ср.: (Halbwachs 1950; см. также: Хальбвакс 2007; Ассман 2004: 35–47; Империя в зеркале исторической памяти 2011).

 [3]2 Здесь и ниже, кроме оговоренных цитат, перевод с латинского автора статьи.

 [4]3 Овидий не описывает самих предписаний Нумы, но в лекциях Пифагора, которые поэт излагает очень подробно, огромное место уделено запрету кровавых жертв (Met. XV, 75–128; и особенно 128–137; 456–478). Кровавые жертвы и мясная пища сравниваются с Фиестовым пиром (462). Это первое и последнее предписание Пифагора у Овидия. Непосредственно после увещеваний Пифагора читаем: «Talibus… instructo pectore dictis / In patriam remeasse ferunt utroque petitum / Accepisse Numam populi Latialis habenas (лат. Запечатлев в сердце эти заветы, Нума, как передают, вернулся на родину и по всеобщей просьбе принял бразды правления над народом Латиума)» (Met. XV, 479–481). Из контекста следует, что ученик воплотил в жизнь заветы своего наставника.

 [5]4 Можно усмотреть противоречие в том, что в храме, создатели которого увлекались пифагорейством, стояли изваяния богов. Однако, во­первых, Эннию принадлежит лишь идея, а в жизнь ее воплотил Фульвий, человек вовсе не столь просвещенный и недостаточно глубоко понимавший доктрину самосского мудреца. Во­вторых, в храме были статуи не богов в полном смысле слова. Геракл некогда был человеком и лишь после смерти взошел на небо, значит, его человеческий облик можно было изобразить. Музы же — демоны, связующее звено между людьми и богами, как явствует из Платоновского «Иона», диалога, имеющего яркую пифагорейскую окраску.

 [6]5 Делатт, Боянсе и Фрезер считают, что это книга, помещенная в храм как приношение богу (Delatt 1936: 11–40; Boyancé — 1972: 228–251; Ovidii 1929: IV, 346). Де Санктис считал, что это надпись (De Sanctis 1953: IV, 258, 275). Скаллард называет фасты календарем, помещавшимся на стене храма (Scullard 1981: 47). Но в другом месте он допускает, что это могла быть какая­то работа по календарю (Scullard 1981: 157).

 [7]6 Или: ἀπασχολοῦν.

 [8]7 Варрон упоминает этимологию латинских месяцев, данную неким Фульвием (L.L. VI, 33). Р.Г. Кент в своем издании Варрона отождествляет этого Фульвия с Сервием Фульвием Флакком, консулом 135 г. до н. э., которого Цицерон называет «сведущим в праве, литературе и древней истории» (Brut. 81; Varro. 1993: 204. § 33. Fn. B). Однако французские исследователи объединяют обоих Фульвиев — того, который поместил фасты в храм Геркулеса Муз, и автора научной работы, на которую ссылаются Варрон и Цензорин, считая их одним лицом, а именно Нобилиором, покорителем Амбракии. Но античность не сохранила памяти о Нобилиоре как об ученом человеке. Цицерон перечисляет всех образованных людей того поколения, но Фульвия Нобилиора среди них нет (Senect. 49–50). С другой стороны, неразумно, на мой взгляд, разделять обоих Фульвиев, тем более что нигде не говорится, что Флакк был автором работы о календаре, а о Нобилиоре это известно. Поэтому я предполагаю, что ученый сын покорителя Амбракии, выхлопотавший гражданство Эннию, поместил работу о фастах в храм отца.

 [9]8 Насколько такие представления не соответствуют духу традиционной римской религии, можно видеть из следующего факта. Хейвуд пытался опровергнуть всю античную традицию о посещениях Сципионом храма Юпитера именно на том основании, что она не соответствует духу римской религии (Haywood 1933: 24).

 [10]9 Лепид принадлежал к группировке Сципиона Африканского и был тесно связан с его шурином Эмилием Павлом, бывшим его коллегой во всех почти магистратурах (Scullard 1970: 196, 201, 211, 216). Он был идейным противником Катона. Катон нападал на него, причем во время своей цензуры, когда он обрушивался на греческие нравы (ORF2 fr. 96; см.: Бобровникова 2009: 280–321). Косвенным аргументом служит то, что Лепид ходил послом вместе с Лелием, alter ego Сципиона Старшего (Liv. XLIII, 5, 10), а в Риме посольства выбирались из друзей и единомышленников.

Регилл был тесно связан со Сципионами и командовал флотом во время войны с Антиохом.

Эллинофильство Павла и его дружба со Сципионом в доказательствах не нуждаются.

[11]10 Полнее всего вопрос об этом рассмотрен в работах Скалларда и Хейвуда (см.: Scullard 1970: 217–226; Haywood 1933: 86–101; ср.: Бобровникова 2001: 66–74).

 

 

40