Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Базанов М.А. Две "парадигмы" и предметное поле историографических исследований: запоздалый ответ С. Б. Криху и О. В. Метель

Историография — одна из самых стремительно развивающихся вспомогательных исторических дисциплин. Как правило, современный бум историографических исследований объясняют крушением советского проекта, вызвавшего потребность в осмыслении характера взаимодействия науки, государства и общества. На наш взгляд, это явное преувеличение — СССР исчез два с половиной десятилетия назад, эмоции по этому поводу уже улеглись, в то время как интенсивность историографических изысканий не идет на спад. Полагаем, внешний фактор (распад СССР, отмена цензуры, уничтожение препятствий для знакомства с зарубежной научной литературой) оказывал определяющее влияние на развитие историографии лишь в первой половине 1990-х гг., главной причиной ее стремительно взлета является обновление методологического инструментария этой исторической дисциплины. Принципы и методы таких научных направлений, как интеллектуальная история и историческая антропология, существенно трансформировали представления о предмете исследования историографа. Пожалуй, самое яркое свое воплощение новая трактовка предмета исследования нашла в выдвинутом Ю. Л. Троицким концепте «историографического быта», актуализировавшего изучение не только готового продукта — собственно сочинений историков — сколько условий и механизмов его создания [Троицкий, 1995; Алеврас, 2011; Алеврас, 2012]. Широкого хождения в литературе термин не получил, однако в этом направлении и развивалось творчество российских историографов.

Подобные бурные методологические трансформации порождают потребность в рефлексии, появляются статьи, посвященные теории и методологии историографии [Репина, 2011; Коновалова, Метель, 2011; Корзун, 2012; Тихонов, 2012 и др.]. Современный этап развития историографии рисуется в них в виде прямой восходящей линии. Наука, освободившаяся от жесткого идеологического контроля, стремительно реализует свой потенциал, успешно осваивает методологические достижения зарубежной гуманитарной сферы и применяет их к изучению российских источников. Сколь-либо значимых преград, стоящих на пути развития историографии, они не отмечают. Однако некоторый диссонанс в эту картину попытались привнести омские историографы С. Б. Крих и О. В. Метель, выступившие со своей весьма критической статьей на страницах журнала «Вопросы истории» [Крих, Метель, 2014][1].

Произошедшие в историографии методологические сдвиги они видят в «антропологическом перевороте» (с. 161), сутью которого стало «растворение объекта научной деятельности в субъекте» (с. 160). Поэтому «антропологическая парадигма» требует «сфокусировать внимание исследователей на самом историке — вначале всего как личности, а уже исходя из этого — как ученом» (с. 161). Первостепенное значение для «антропологистов» приобретает повседневный быт и круг общения изучаемого персонажа. В противовес ей продолжает существовать «концептуалистская парадигма», свое основное внимание концентрирующая именно на научных трудах, исходящая из постулата об «объективном существовании мира и его способности оказывать воздействие на историка-исследователя» (с. 164). Свои симпатии авторы явно отдают «концептуальной парадигме», в то время как «антропологическая» подвергается ими существенной критике. Во-первых, полагают они, последней присуща «размытость методов» и неразработанность собственной методики работы с историками. Результатом этой ситуации является то, что сторонники «антропологической парадигмы» лишь декларируют свою приверженность новым методам исследования, в то время как при анализе источников руководствуются элементарными соображениями «здравого смысла». Во-вторых, в «антропологической парадигме» отсутствует четкое понимание предмета исследования. Таковым для нее является человек-исследователь, но остается неясным, какие его качества и стороны деятельности должны в первую очередь попасть в поле зрения исследователей, появляется «методологическая опасность» — «обратившись к выяснению мелких подробностей личной жизни историка, потерять саму цель их изучения» (с. 162). Истинное назначение любого ученого, полагают они, состоит в том, чтобы «искать истину». Применительно к целям существования историографии это означает рефлексию об основах исторической науки и экспертную оценку ее современного состояния. Отсутствие этого целеполагания делает бессмысленным существование всей парадигмы в целом. В финале своей статьи авторы, впрочем, заявляют: «…мы ни в коем случае не считаем желательным такой исход, при котором один подход одержит безоговорочную победу, а другой будет повержен» (с. 165), однако все предыдущие суждения более чем ясно показывает их симпатии и антипатии. Но не являются ли уязвимыми их собственные критические утверждения?

Вызывают возражения уже сами критерии, на основе которых авторы выделяют из общего числа историографических работ «антропологическую парадигму». Они совершенно верно ухватили ее суть — стремление изучить процесс получения нового знания, механизмы его производства и воспроизводства. Однако означает ли это, что в центре такового исследования непременно должна оказаться именно фигура историка и повседневные условия его существования? Так, например, в Омске сложилось весьма плодовитое сообщество ученых-историографов, объединенных идеей изучения образов науки и механизмов их трансформации[2]. К какой из «парадигм» следует отнести его представителей? Повседневная жизнь, детали быта, личные взаимоотношения и психологический облик историков не являются центральной темой их исследований, но в то же время они не изучают конкретно-исторических и концептуальных построений ученых. Другой пример — диссертация О. В. Богомазовой о В. О. Ключевском как «месте памяти» сообщества российских историков [Богомазова, 2013]. Формально ее можно было бы отнести к «антропологической парадигме», но и некрологи, и юбилеи, и обустройство музеев для автора является не деталью повседневного быта, а частью коммеморативных практик сообщества, которые носят коллективный, достаточно обезличенный характер. Цели проникнуть в психологический, внутренний мир историков автор при этом перед собой не ставил. Ближе к концу статьи мы перечислим еще несколько примеров работ, не вписывающихся в выделенные С. Б. Крихом и О. В. Метелью «парадигмы» (а таковых в литературе немало), на данном этапе ограничившись лишь этими двумя.

Конечно, это можно было бы объяснить тем, что авторы пытались схватить лишь наиболее яркие черты двух «парадигм», которым отнюдь не должны полностью соответствовать отдельные исследования, выстроили некие «идеальные типы» («исследовательские утопии»). Однако нам представляется, что С. Б Крих и О. В. Метель уже в самой основе своих размышлений допустили неточность, которая затем и привела их к ряду неверных выводов и суждений. Они излишне узко сформулировали предмет исследования «антропологической парадигмы» (мы и далее будем пользоваться этим термином, хотя его неудачность была продемонстрирована выше), усмотрев его исключительно в личности исследователя и его повседневных практиках, в то время как более правомерно говорить о социокультурных механизмах производства исторического знания. «Антропологическая парадигма» не столь «антропологична», как ее пытаются изобразить С. Б. Крих и О. В. Метель. Более адекватен, скорее, термин «социокультурная парадигма» или «социальная история исторической науки».

В определенной степени это определяет узость их анализа — «антропологическая парадигма» рассматривается ими сквозь призму либо биографических исследований, либо историй научных школ, в результате чего, например, за пределами их внимания остались интересные попытки рассмотреть историю исторической науки сквозь призму генерационного подхода[3]. С. Б. Крих и О. В. Метель стремятся дать картину торжества «мелкотемья» в историографии, ее перегруженности эмпирическими исследованиями, фрагментации и парцелляризации поля исследований, в то время как обозначаемые нами выше работы, напротив, свидетельствуют о достаточно мощном стремлении к широким обобщениям и генерализации полученных выводов, а потому не вписываются в их схему (и, соответственно, не упоминаются в статье).

Возражения вызывает и телеологичность их построений. Историк, полагают С. Б. Крих и О. В. Метель, «пришел в науку не для того, чтобы общаться с коллегами, жить в определенном времени и пространстве, а для того, чтобы… как бы пафосно это ни прозвучало, искать истину» (с. 163). Фактически это их центральное замечание, из которого затем и исходит вся дальнейшая критика работ «антропологистов». Основное предназначение историка видится им столь четко и ясно, что всё остальное предстает в виде чего-то вторичного и незначительного, а потому не представляющего интереса для историографа.

Полагаем, искусственность подобных построений ясна всем, кому приходилось длительное время тесно общаться с представителями научной среды. Личная жизнь заботит их не менее, чем занятия научной деятельностью, а элементарные человеческие симпатии зачастую определяют даже их концептуальные воззрения. Тех, кого не убеждает в этом личный опыт, вполне можно отослать к работам такого классика социологии, как П. Бурдье [Бурдье, 2001; 2007]. Убежденность и преданность своему делу авторов статьи не может не вызвать положительного отклика, но изучать историю науки следует исходя из ее реальных свойств, а не из представлений о том, какой она должна была бы быть.

Можно было бы перечислить еще ряд более мелких возражений С. Б. Криху и О. В. Метели, но, полагаем, что вполне можно ограничиться тем, что уже было высказано. Однако наш критический анализ неполон, пока мы не ответили на вопрос: были ли суждения С. Б. Криха и О. В. Метели порождены исключительно их тенденциозностью, или же они зафиксировали некоторые проблемы в развитии современной историографии?

Среди основных лейтмотивов суждений, направленных против «антропологической парадигмы», наиболее четко прослеживается упрек в невнимании к результатам научной деятельности, выпадении из их поля зрения собственно научных идей и концептуальных построений историков. Соответствует ли это действительности?

В качестве примера возьмем коллективную монографию омских историографов, посвященную трансформации образа советской исторической науки в послевоенные годы [Трансформация образа… 2011]. С нашей точки зрения, это ярчайшая среди работ, посвященных именно социокультурным механизмам функционирования исторической науки. Обстоятельно останавливаться на достоинствах этого исследования не будем. Отметим тот факт, что помимо реконструкции образов науки коллектив авторов проанализировал и ряд иных связанных с ними характеристик советской историографии (ее пространственное расположение, типичные модели выстраивания научной карьеры и т. д.). Одна из, безусловно, позитивных ее характеристик заключается в том, что она основана на широком круге историографических источников — в их число вошли и материалы периодической печати, и протокольная документация, и даже художественный фильм. На этом фоне весьма неожиданно выглядит та незначительная роль, которая отведена в ней традиционно основному виду историографических источников — научным трудам. Если они и фигурируют в изложении, то лишь изредка, в качестве неких иллюстраций, без которых исследование вполне могло бы существовать. Научные концепции и методологические воззрения историков оказались за пределами фокуса внимания ученых. Таковой пробел, с точки зрения автора данной статьи, порождает вполне закономерный и очень важный вопрос: а не имели ли реконструируемые авторским коллективом образы исключительно декларативный характер? Историография относится к числу вспомогательных исторических дисциплин, а потому на нее распространяются все общепризнанные научным сообществом принципы исторической науки. Исключение же из поля зрения историографов научных работ означает отход от таких норм исследования, как принцип всесторонности и системности.

С. Б. Крих и О. В. Метель возводят этот недостаток в ранг системных, делают вывод о некой ущербности всей «антропологической парадигмы». Однако выше мы уже говорили о тенденциозно сформулированных критериях, на основе которых они выделяют две «парадигмы». В реальности существуют немало историографических работ, объединяющих в себе черты той и другой «парадигмы». Так, например, А. М. Дубровский вполне уместно сочетает исследование концепции истории СССР феодального периода с изучением социокультурной атмосферы эпохи и психологического облика советских историков [Дубровский, 2005]. Монография А. В. Гордона посвящена историографии Великой французской революции, однако, пытаясь понять причины и ход трансформации идей историков, историограф обращается к перипетиям их личных взаимоотношений, привлекая к своему исследованию помимо научных трудов еще и источники личного происхождения [Гордон, 2009]. Совершенно напрасно С. Б. Крих и О. В. Метель относят к «концептуальной парадигме» работы А. Л. Юрганова — для него изучение конвенции о Русском национальном государстве является лишь инструментом, посредством которого он проникает в «жизненный мир» историков 1930–1940-х гг., изучает саму структуру их сознания (т. е. фактически его цели соответствуют именно «антропологической парадигме») [Юрганов, 2011]. Авторы статьи приписывают А. Л. Юрганову идею о том, что «тексты имеют свою эволюцию, свою логику развития» (с. 164), тем самым игнорируя его методологические убеждения, базирующиеся на идеях феноменологии [Юрганов, 2001; Каравашкин, Юрганов, 2005].

Итак, подведем итоги. С. Б. Крих и О. В. Метель зафиксировали один из изъянов современных историографических исследований, а именно имеющую место тенденцию к сужению поля внимания историографов, постепенное вытеснение из него собственно научных трудов, идей и концепций историков. Однако отметив данный недостаток, они возвели его в ранг системного сбоя. Их призыв вернуться в лоно «концептуальной парадигмы» губителен, как губительна и неплодотворна сама попытка выделения этих двух «парадигм». Авторы фактически призывают лечить болезнь тем же, что ее и вызвало, но далеко не в гомеопатических дозах. В ответ на выпадение из поля зрения историографов научных концепций и идей они призывают к исключению из него повседневного быта историков. Выход же из положения заключается в максимально возможном расширении предмета историографического исследования, а вовсе не в выборе между научной деятельностью и личной жизнью ученых.

Остается надеяться, что статья С. Б. Криха и О. В. Метели всё же вызовет некоторый отклик у российских историографов, тем более что опубликована она была в ведущем историческом журнале. Полагаем, что отечественной историографии была бы полезна широкая дискуссия о целях, задачах и принципах современных историографических исследований, и работа С. Б. Криха и О. В. Метели как нельзя лучше соответствовала бы «зачину» таковой. Остается лишь сожалеть, что на настоящий момент она так и не вызвала должной реакции научного сообщества, предпочитающего, по видимости, не замечать критики в свой адрес…

References

Alevras N. N. Chto takoe «istoriograficheskij byt»: iz opyta razrabotki i vnedrenija istoriograficheskoj definicii // Istoricheskaja nauka segodnja: teorii, metody, perspektivy. M., 2011. S. 516–534.

Alevras N. N. Istoriograficheskoe znanie i problema istoriograficheskogo byta: smysl i proishozhdenie nauchnoj kategorii // Vestnik Cheljabinskogo gosudarstvennogo universiteta. 2012. № 22 (276). Ser. Filosofija. Sociologija. Kul'turologija. Vyp. 27. S. 79–85.

Bogomazova O. V. V. O. Kljuchevskij: istoriko-nauchnye i social'nye praktiki uvekovechivanija pamjati ob istorike v XX — nachale XXI veka: Dis. … kand. ist. nauk. Cheljabinsk, 2013.

Burd'e P. Klinicheskaja sociologija polja nauki // Socioanaliz P'era Burd'e. Al'manah Rossijsko-francuzskogo centra sociologii i filosofii Instituta sociologii Rossijskoj Akademii nauk. M.: SPb., 2001. S. 49–96.

Burd'e P. Pole nauki // Burd'e P. Social'noe prostranstvo: polja i praktiki. M.; SPb., 2007. S. 473–517.

Dubrovskij A. M. Istorik i vlast': istoricheskaja nauka v SSSR i koncepcii istorii feodal'noj Rossii v kontekste politiki i ideologii (1930–1950). Brjansk, 2005.

Gordon A. V. Velikaja Francuzskaja revoljucija v sovetskoj istoriografii. M., 2009.

Jurganov A. L. Opyt istoricheskoj fenomenologii // Voprosy istorii. 2001. № 9. S. 36–52.

Jurganov A. L. Russkoe nacional'noe gosudarstvo: zhiznennyj mir istorikov jepohi stalinizma. M., 2011.

Karavashkin A. V., Jurganov A. L. Region Doksa. Istochnikovedenie kul'tury. M., 2005.

Kefner N. V. Nauchnaja povsednevnost' poslevoennogo pokolenija sovetskih istorikov: Dis. … kand. ist. nauk. Omsk, 2006.

Knysh N. A. Obraz sovetskoj istoricheskoj nauki v pervoe poslevoennoe desjatiletie: Dis. … kand. ist. nauk. Omsk, 2009.

Konovalova N. A., Metel' O. V. Myslit' «strategicheski»: razmyshlenie o celostnom strategicheskom znanii // Istorija i istoriki v prostranstve nacional'noj i mirovoj kul'tury XVIII–XXI vv. Cheljabinsk, 2011. S. 54–58.

Korzun V. P. Nauchnye soobshhestva istorikov Rossii: praktika antropologicheskogo opisanija (iz lekcionnogo opyta) // Vestnik Cheljabinskogo gosudarstvennogo universiteta. 2012. № 16 (270). Ser. Istorija. Vyp. 51. S. 99–109.

Korzun V. P. Obrazy istoricheskoj nauki na rubezhe XIX – XX vekov (analiz otechestvennyh istoriograficheskih koncepcij). Ekaterinburg; Omsk, 2000.

Korzun V. P., Kolevatov D. M. «Russkaja istoriografija» N.L. Rubinshtejna v sociokul'turnom kontekste jepohi // Dialog so vremenem: Al'manah intellektual'noj istorii. M., 2007. Vyp. 20. S. 24–62.

Korzun V. P., Kolevatov D. M. Social'nyj zakaz i istoricheskaja pamjat' (nauchnoe soobshhestvo sibirskih istorikov v gody Velikoj Otechestvennoj vojny) // Mir istorika: istoriograficheskij sbornik / Pod red. G. K. Satretdinova. Omsk, 2005. Vyp. 1. S. 75–95.

Korzun V. P., Kolevatov D. M. Social'nyj zakaz i transformacija istoricheskoj nauki v pervoe poslevoennoe desjatiletie («Na klassikov ravnjajs'!») // Mir istorika: istoriograficheskij sbornik / Pod red. G. K. Satretdinova. Omsk, 2006. Vyp. 2. S. 199–224.

Krih S. B., Metel' O. V. Dve paradigmy v sovremennoj istoriografii // Voprosy istorii. 2014. № 1. S. 159–166.

Repina L. P. Istoriko-istoriograficheskoe issledovanie v kontekste sovremennoj intellektual'noj kul'tury // Istorija i istoriki v prostranstve nacional'noj i mirovoj kul'tury XVIII–XXI vv. Cheljabinsk, 2011. S. 21–35.

Sidorova L. A. Sovetskaja istoricheskaja nauka v seredine XX veka: sintez treh pokolenij. M., 2008.

Tihonov V. V. Mezhdisciplinarnyj podhod v istoriograficheskom issledovanii: sovremennyj rossijskij opyt // Steny i mosty. Mezhdisciplinarnye podhody v istoricheskih issledovanijah. M., 2012. S. 251–258.

Transformacija obraza sovetskoj istoricheskoj nauki v pervoe poslevoennoe desjatiletie: vtoraja polovina 1940-h gg. — seredina 1950-h gg.: Kollekt. monografija / Pod red. V. P. Korzun. Omsk, 2011.

Troickij Ju. L. Istoriograficheskij byt jepohi kak problema // Kul'tura i intelligencija Rossii v jepohu modernizacij (XVIII–XX vv.): Materialy Vtoroj vseros. nauch. konf. T. II: Rossijskaja kul'tura: modernizacionnye opyty i sud'by nauchnyh soobshhestv. Omsk, 1995. S. 164–165.

 

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

 

Алеврас Н. Н. Историографическое знание и проблема историографического быта: смысл и происхождение научной категории // Вестник Челябинского государственного университета. 2012. № 22 (276). Сер. Философия. Социология. Культурология. Вып. 27. С. 79–85.

Алеврас Н. Н. Что такое «историографический быт»: из опыта разработки и внедрения историографической дефиниции // Историческая наука сегодня: теории, методы, перспективы. М., 2011. С. 516–534.

Богомазова О. В. В. О. Ключевский: историко-научные и социальные практики увековечивания памяти об историке в XX — начале XXI века: Дис. … канд. ист. наук. Челябинск, 2013.

Бурдье П. Клиническая социология поля науки // Социоанализ Пьера Бурдье. Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. М.: СПб., 2001. С. 49–96.

Бурдье П. Поле науки // Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. М.; СПб., 2007. С. 473–517.

Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009.

Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950). Брянск, 2005.

Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Регион Докса. Источниковедение культуры. М., 2005.

Кефнер Н. В. Научная повседневность послевоенного поколения советских историков: Дис. … канд. ист. наук. Омск, 2006.

Кныш Н. А. Образ советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: Дис. … канд. ист. наук. Омск, 2009.

Коновалова Н. А., Метель О. В. Мыслить «стратегически»: размышление о целостном стратегическом знании // История и историки в пространстве национальной и мировой культуры XVIII–XXI вв. Челябинск, 2011. С. 54–58.

Корзун В. П. Научные сообщества историков России: практика антропологического описания (из лекционного опыта) // Вестник Челябинского государственного университета. 2012. № 16 (270). Сер. История. Вып. 51. С. 99–109.

Корзун В. П. Образы исторической науки на рубеже XIX — XX веков (анализ отечественных историографических концепций). Екатеринбург; Омск, 2000.

Корзун В. П., Колеватов Д. М. «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна в социокультурном контексте эпохи // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М., 2007. Вып. 20. С. 24–62.

Корзун В. П., Колеватов Д. М. Социальный заказ и историческая память (научное сообщество сибирских историков в годы Великой Отечественной войны) // Мир историка: историографический сборник / Под ред. Г. К. Сатретдинова. Омск, 2005. Вып. 1. С. 75–95.

Корзун В. П., Колеватов Д. М. Социальный заказ и трансформация исторической науки в первое послевоенное десятилетие («На классиков равняйсь!») // Мир историка: историографический сборник / Под ред. Г. К. Сатретдинова. Омск, 2006. Вып. 2. С. 199–224.

Крих С. Б., Метель О. В. Две парадигмы в современной историографии // Вопросы истории. 2014. № 1. С. 159–166.

Репина Л. П. Историко-историографическое исследование в контексте современной интеллектуальной культуры // История и историки в пространстве национальной и мировой культуры XVIII–XXI вв. Челябинск, 2011. С. 21–35.

Сидорова Л. А. Советская историческая наука в середине XX века: синтез трех поколений. М., 2008.

Тихонов В. В. Междисциплинарный подход в историографическом исследовании: современный российский опыт // Стены и мосты. Междисциплинарные подходы в исторических исследованиях. М., 2012. С. 251–258.

Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х гг. — середина 1950-х гг.: Коллект. монография / Под ред. В. П. Корзун. Омск, 2011.

Троицкий Ю. Л. Историографический быт эпохи как проблема // Культура и интеллигенция России в эпоху модернизаций (XVIII–XX  вв.): Материалы Второй всерос. науч. конф. Т. II: Российская культура: модернизационные опыты и судьбы научных сообществ. Омск, 1995. С. 164–165.

Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии // Вопросы истории. 2001. № 9. С. 36–52.

Юрганов А. Л. Русское национальное государство: жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011.

        

 

[1] Далее все ссылки на эту работу приводятся непосредственно в тексте статьи в круглых скобках.

[2] Перечислим лишь наиболее яркие из их работ: [Корзун, 2000; Кефнер, 2006; Корзун, Колеватов, 2005; 2006; 2007; Кныш, 2009; Трансформация образа… 2011].

[3] См. напр.: [Сидорова, 2008].

356