Баюк Д.А. Идеализм - главная движущая сила научного сообщества

 Баюк Д.А. Идеализм - главная движущая сила научного сообщества // Историческая Экспертиза. № 4. 2016. С. 297-303.

 Беседовал С.Е. Эрлих.

Дмитрий Александрович Баюк,  кандидат физико-математических наук старший научный сотрудник отдела истории физико-математических наук ИИЕТ им. С. И. Вавилова РАН, зам. главного редактора журнала «Вопросы истории естествознания и техники», член-корреспондент Международной академии истории науки

— Расскажите о вашей  научной биографии

 

— В том, что я стал историком науки, велика роль случая. Я учился в Московском университете на физическом факультете. Мне физика очень нравилась еще со школы, но я на физфаке долго не мог определиться, в какой области хочу работать. Вначале я думал о радиофизике, потом увлекся физикой полимеров, а в итоге дипломную работу писал по квантовой хромодинамике (теории сильных ядерных взаимодействий). К моменту окончания университета я понял что физикой в чистом виде заниматься не хочу. В то время меня очень увлекала музыка. Я играл на гитаре, участвовал в ансамбле гитаристов МГУ, ездил на разные конкурсы. Даже хотел одно время поступать в музыкальное училище, но потом передумал. После университета я работал в Институте прикладной математики, занимался теорией переноса и в какой-то момент стал думать о журналистике. В 1985 году меня пригласили сотрудничать с «Пионерской правдой», и я почти два года вел рубрику «Турнир смекалистых». Потом там случилась реорганизации редакции, и я стал сотрудничать с редакцией ежегодников общества «Знание». Уже после прекращения работы общества «Знание» его главный редактор Евгений Борисович Этингоф занимался своим новым проектом — «Исторический лексикон», — и я в нем тоже принимал участие. Именно благодаря этому сотрудничеству я узнал, что есть замечательная такая научная дисциплина, о которой я даже и не думал тогда, как история науки. Это то гуманитарное знание, которое требует подготовки в точных и естественных науках.

Есть такой замечательный ученый Григорий Исаакович Баренблатт. В 90—е годы он занимал тейлоровскую кафедру Кембриджского университета, а потом долгое время преподавал в Калифорнийском университете в Беркли. Но в 80-е годы он работал в Институте океанологии (где продолжает работать и сейчас) и много занимался историей науки. Он пригласил меня на международную конференцию в Институте проблем механики, посвященную 300-й годовщине Ньютоновых «Начал» (как раз был 1987 год), и познакомил меня там с прекрасным историком науки Владимиром Семеновичем Кирсановым из Институт истории естествознания и техники. Владимир Семенович спросил меня, чем бы я хотел заниматься, и я сказал, что больше всего меня интересует связь науки и искусства. Например, мы можем заметить, как в одних и тех же культурах периоды наиболее бурного развития искусств совпадают с периодами наиболее быстрого развития науки. Владимир Семенович дал мне почитать труды международной конференции «Общие знаменатели науки и искусства», прошедшей незадолго перед этим в Англии, и предложил подумать, нельзя ли использовать обсуждавшиеся на конференции подходы для анализа некоторых небольших сочинений Кеплера, где аналогия науки и искусства явно просматривается. Например, «О шестиугольном снеге» или «О стереометрии винных бочек». Вскоре после этого он посоветовал отложить на время Кеплера и заняться Галилеем, в частности его «Лекциями» о дантовском аде.

В 1988 году я сдал экзамены и был принят в аспирантуру Института истории естествознания и техники, моим научным руководителем стал Ашот Тигранович Григорьян (Владимир Семенович тогда еще не защитил свою докторскую диссертацию и научным руководителем по правилам тех лет быть не мог). Диссертацию я писал по раннему творчеству Галилея. Главным образом она была посвящена 72 тому рукописей Галилея, многие фрагменты которого публиковались в конце ХХ века в работах Ф. Дрейка, У. Л. Уайзен, Д. Хилла. Но я нашел, что некоторые идеи Галилея в построении его «энциклопедии наук» были заимствованы из рассуждений его отца относительно теории новой музыки. Галилей-старший, Винченцо Галилей, излагал эти идеи, в частности, в своей книге «Диалог о современной и античной музыке». Была в моей диссертации и глава, посвященная «Аду» Данте и довольно длинной «геометрической» традиции реконструирования его архитектуры.

Еще за год до защиты кандидатской диссертации меня пригласили работать в наш журнал «Вопросы истории естествознания и техники», в котором мне пришлось решать очень много сугубо технических задач. Наш главный редактор и одновременно директор нашего института поставил перед нами задачу полностью перевести всю допечатную подготовку журнала в редакцию. Это правильное решение, потому что будущее издательства «Наука» было тогда в высшей степени неопределенно и оно само часто было вынуждено передавать верстку на сторону (в аутсорсинг, как сказали бы сейчас). А это всегда чревато срывом сроков и ненадежным качеством. Лето 1991-го мы с ответственным секретарем редакции М. Ю. Шевченко провели в поисках техники и оформлении заказов (поставка по неумолимому стечению обстоятельств приходилась как раз на 19 августа и поэтому оказалась перенесена на неделю). А потом надо было настраивать программное обеспечение, покупать шрифты, продумывать технологический цикл, менять формат верстки. После этого журнала верстался в редакции и практически не менял своего оформления до 2005 года.

Диссертацию я дописал в 1992 году и в ноябре защитился. А в 1993 году поехал в Мюнхен, где мне посчастливилось выиграть небольшой грант Исследовательского института Немецкого музея, который продолжился коротким контрактом уже с самим музеем. Для новой выставки коллекции музыкальных инструментов мне предложили делать стенд о музыкальной темперации — это очень важная в истории музыки тема, которая очень тесно связана и с историей науки. Кратко описать ее невозможно, скажу лишь, что равномерность увеличения скорости при естественном падении тяжелых тел в механике Средних веков и эпохи Возрождения — это тоже своего рода темперация.

После Мюнхена я не вернулся к работе в редакции, а подключился к очень увлекшей меня тогда деятельности по пропаганде интернета в российской академической среде. В 1994 году пропаганда интернета велась очень активно в разных областях, и дирекция нашего института откомандировала меня в международную лабораторию «Вега», которая называлась так по первым буквам двух ее руководителей — Е. П. Велихова и Д. Гамбурга. Эта работа длилась почти год и прекратилась, когда я выиграл грант парижского Дома наук о человеке, который в те годы был еще довольно большим, и по программе Дидро почти весь следующий год провел во Франции. Там я сделал несколько важных для меня открытий, из которых тут упомяну два. Первое из них касается довольно обширной работы, которая как раз тогда, в 1994–1995 годы, только начиналась, по размещению в интернете материалов, связанных с 72 томом рукописей Галилея. Причем дело даже не в самом Галилее, а в целой предшествующей традиции, включающей в себя огромный корпус документов, как опубликованных до начала Научной революции XVII века, так и рукописных. Эти документы посвящены теории движения и суждениям о природе тяжести, среди них есть тексты на латинском, есть на арабском и даже на греческом. Каждый документ должен быть прочитан, расшифрован, транскрибирован, переведен на английский (латынь современной эпохи) и прокомментирован. Это огромная работа, которая далека от завершения, если такое завершение вообще возможно. Второе мое открытие связано с теорий архитектуры, которая тоже бурно развивалась на рубеже эпохи Возрождения и раннего нового времени. Ключевое имя здесь Леон Баттиста Альберти, автор первого европейского сочинения по философии архитектуры в послеантичные времена. В Париже я познакомился с Международным обществом Леона Баттиста Альберти, с которым продолжаю сотрудничать до сих пор. Эти два открытия имеют довольно большое пересечение и в нашей отечественной истории: очень большое количество сочинений как по физике и механике, так и по теоретической архитектуре были переведены на русский язык и изданы в СССР в начале 30-х годов. К 1938 году практически все переводчики и редакторы были репрессированы, и вся эта деятельность прекратилась. При этом многие переводы и оригинальные сочинения, подготовленные к печати и даже уже набранные, так и не увидели свет. В их числе «Динамика» Лейбница и новый перевод «Начал» Ньютона.

Но были среди переводчиков и такие, кого репрессии миновали. В частности, уцелел В. П. Зубов, последние годы жизни (1948–1963) работавший в нашем институте. Его обстоятельно прокомментированный перевод Альберти увидел свет в 1935–1937 годах. В 1946 году он защитил докторскую диссертацию на тему «Архитектурная теория Альберти», которая оставалась при его жизни не опубликованной. К 2001 году мне удалось подготовить русское издание этой диссертации, хотя оно и грешит многими недочетами. Уже есть и французский текст этой книги, но задача подготовки его к публикации оказалась слишком трудоемка и вряд ли будет решена в обозримом будущем.

То чем я занимаюсь в последние годы, очень тесно связано с тем, чем я начинал заниматься, когда поступал в аспирантуру, и чем занимался в 90-е. Буквально месяц назад я закончил перевод последнего, третьего письма Галилея о солнечных пятнах (он с комментариями будет опубликован при поддержке РФФИ в «Историко-астрономических исследованиях» в будущем году) и вместе с Берлин-Бранденбургской академией наук занимаюсь подготовкой критического издания рукописи Лейбница «О столкновении тел». Надеюсь, что в самом скором времени все три письма Галилея о солнечных пятнах выйдут отдельной книгой.

 

Почему вы занялись Галилеем?

Этот вопрос можно разделить на две части: во-первых, почему я занялся именно Галилеем, когда поступал в аспирантуру, а во-вторых — почему на протяжении всех этих лет я неизменно к нему возвращаюсь. На первый вопрос проще всего ответить так, как я уже ответил: по совету научного руководителя. Но этого явно недостаточно, поэтому я немного разверну этот ответ. Я хотел заниматься той областью истории науки, где она практически незаметно переходит в истории искусства. Но тогда я даже не подозревал, насколько удачным окажется выбор. Винченцо Галилей — крупный музыкант, теоретик музыки, исполнитель. Кроме того, он был участником кружка Камерата Фиорентина и поэтому развивал определенные теоретические идеи, которые излагал в книгах. Можно обнаружить связи музыкальных теоретических идей, которые вырабатывались в этом кружке, с тем, что потом Галилей стал делать в науке даже просто по форме. Галилео Галилей после некоторых опытов тоже пришел к диалогической форме своих сочинений и называл почти так же, как и отец. У Винченцо Галилея первая книга — «Диалог о музыке античной и современной», а у Галилео Галилея его главное сочинение — «Диалог о двух главнейших системах мира, Птолемеевой и Коперниковой». Вторая книга Винченцо Галилея — «Беседа с мессиром Джозеффом Царлино», а у Галилео Галилея — «Беседа и математические доказательства, касающиеся двух новых наук».

Другое дело, почему я все время к Галилею возвращаюсь. Я должен признать, что в занятиях историей, как до этого и в занятиях физикой, я искал возможности не соприкасаться с современностью. О причинах я говорить не буду — это слишком долгий разговор, скажу только, что я рос в советское время и не нахожу в советском прошлом никаких оснований для умиления. Люди, которые сейчас так часто переживают о распаде СССР, очень редко оказываются в состоянии осознать, что СССР перестал быть советским и социалистическим гораздо раньше, чем перестал быть союзом. Для людей моего поколения очень часто ложь советского режима оказывалась слишком травматичным переживанием, чтобы хотеть хоть что-то говорить о том времени. Когда вы говорите о механике эпохи Возрождения, такая опасность и не возникает.

Но все меняется. И сейчас связь с современностью и ее проблемами кажется уже скорее плюсом. В представлениях многих наших современников, Галилей — не более чем астроном. На самом деле это не так. Его «Диалог» — это вообще труд по философии науки. Рассуждение о том, что такое природа, что мы можем знать о природе, что такое знание о природе в целом. Другой его большой труд «Беседы и математические доказательства двух новых наук» вообще не затрагивает астрономию. Две науки — это наука о строении вещества (теория материалов) и это теория движения, то, что мы сейчас называем механикой. Писательские планы Галилея были гораздо шире, того что он успел написать. Его интересовало и движение животных, и проблема навигации на море, фортификация и т.д. Все то, что тогда обществу было важно, было интересно и Галилею, в том числе и практическое применение науки в самых разных областях. И главный вопрос для него — это вопрос об истине. Он регулярно обращается с упреками к «перипатетикам», для которых слова Аристотеля важнее поиска истины которые поэтому отвергают любое независимое суждение, даже необходимое, если оно противоречит какой-то цитате. Истина для него двояка: есть истина моральная, касающаяся спасения, и она дается людям через откровение; есть истина естественная, касающаяся мироустройства, и ее человек обязан открывать сам. Именно поэтому о мироустройстве ничего не сказано в Библии: перед глазами человека есть другая Книга, и уметь читать в ней — такая же обязанность человека, как и понимание слова Божия. И эти его рассуждения невероятно актуальны сейчас. В ХХ веке мы обнаружили, что Книга природы так же допускает толкования, как и Библия. Урок, преподнесенный Галилеем человечеству, релятивизировал религиозные учения, привел к необходимости соотносить священные тексты с научными теориями. Но сейчас мы переживаем следующий акт этой драмы, когда открывается необходимость релятивизировать и научные тексты, и смысл научного прогресса вообще. Галилей, таким образом, важен сегодня не столько как пионер нововременного естествознания, а как оригинальный философ, гораздо менее изученный и понятый, чем, например, Аристотель, или, если говорить о его современниках, Декарт.

Есть еще одна характерная черта, которую стоит выделить в его творчестве - это его научный стиль. Он разительно отличается от сочинений его современников. У Галилея поразительная точность языка в сочетании с художественной образностью. Он стремился быть понятным широкому кругу современности. Поэтому писал преимущественно не на латыни, а на итальянском. Галилея можно считать родоначальником популярной литературы. Для него было важно не только сказать что-то новое, но и форма, в которую он облекал свои идеи. Читатели, к которым обращался Галилей, это то, что тогда принято было обозначать термином виртуози — это люди скорее образованные в фехтовании и танцах, чем в латыни и математике. Поэтому в тексте все должно быть предельно ясно, точно и не содержать лишнего. По моему мнению, Галилей считал, что эти его сочинения должны определенным образом реформировать общество. Для него было очень важным написать эти книги, хотя он мог предполагать что они вызовут определенное напряжение в его взаимоотношениях с Ватиканом. Тем не менее, он считал, что эти книги надо написать для улучшения условий существования общества.

 

Мысль о том, что знание является преобразующей общество силой, была близка многим мыслителям того времени. Достаточно вспомнить Декарта и Бэкона. Свое полное выражение эта идея получила у просветителей XVIII века. В XIX веке она докатилась до России. В России стала происходить совершенно удивительная история научной мысли. Петербургские академики XVIII века говорят преимущественно по-латыни и по-немецки и в своих устремлениях они «страшно далеки от народа». В XIX веке все это резко меняется. Неизвестно откуда начитают вырастать научные общества, русские дилетанти начинают ставить опыты, интересоваться какими-то молниями, резать лягушек. Для них это занятие, вспомним Базарова, приобретает большой социальный смысл. Они считают, что без естествознания невозможно достичь улучшения материального существования колоссального большинства российского населения. Просвещение начинается с точных наук, потому что только точность мысли позволяет проникнуть в суть естествознания. Среди моих любимых исторических персонажей — князь Владимир Федорович Одоевский, который был сооснователем общества «Любомудров» в Москве. Мое знакомство с его творчеством началось с совершенно удивительного инструмента, изготовленного по его заказу и хранящегося сейчас в Музее музыкальной культуры им. Глинки. Когда я впервые его увидел, я понял, что видел его и раньше — на иллюстрациях в книге Джозеффо Царлино, того самого, у которого Винченцо Галилей сначала учился музыке и с которым потом спорил, как должна строиться музыкальная гамма.

Одоевский всю жизнь занимался изучением культуры нашего народа. Это та самая культура, о которой Глинка говорил, что народ сочиняет музыку, а композиторы только записывают. Одоевский, как и другие образованные люди того времени, пытался понять, чтó люди из народа поют, чтó они читают, какие сказки рассказывают, чтó им вообще интересно. В этом знании усматривался ключ к просвещению этого народа. Одоевский видел, что народ живет нехорошо, неправильно, и разрыв между той верхушкой общества, к которой он принадлежал, и 90% населения — колоссален и совершенно ужасающ. На мой взгляд, то замечательное и быстрое развитие науки, которое мы видим в России периода поздней империи и потом в СССР, в первой половине XX века, — это в значительной степени инерция веры в социально преобразующую роль образования и просвещения, инерция, которую приобрело российское общество в XIX веке.

 

К сожалению, традиция пиетета перед научным знанием на протяжении XX века все больше и больше затихала. Вместе с ней затихала и та традиция научной литературы, адресованной не специалисту, не эксперту, а человеку в каком- то смысле недообразованному, которому много интересно, но который не имеет возможности проводить долгие часы в библиотеке. Общество в нашей стране находится во многих отношениях в плохом состоянии. Мое глубокое убеждение заключается в том, что плохое состояние, и нравственное, и интеллектуальное, есть прямое следствие советского прошлого. Не мной придумана аналогия, что если тараканов долго поливать дихлофосом, то это их не убьет — какая-то популяция все-таки выживает. Но долгое время после этого эксперимента она будет немного не в себе, будет какой-то полудохлой. Вот и наше общество находится в таком же состоянии не полностью изжитого дурмана. Восстановление общественного здоровья возможно, на мой взгляд, опять же через просвещение. В этом смысле наша ситуация очень близка ситуации XIX века. Но она еще и усугублена тем, что сегодня очень велика власть золотого тельца, наш современник очень любит оценивать свои поступки в финансовом выражении. Ситуацию с популяризацией науки в России могут изменить люди, руководствующиеся не столько экономической прагматикой, сколько идеалистическими соображениями. Человек существо внутренне противоречивое. Насколько его жизнь темна или светла в очень большой степени зависит от того, насколько светлы или темны его мысли. Наука, точность, логика — это то, что приносит в сознание свет.

 

- В этом месте логично перейти к премии «Просветитель», членом жюри которой вы являетесь.

 

— Премия «Просветитель» является прямым продолжением той деятельности, которую вокруг кружка любомудров затевали люди вроде Одоевского. Премия — это с одной стороны привлечение людей, которые могут писать популярно, потому что, конечно же, человеку трудно писать в стол. Человек должен понимать, что его сочинение будет востребовано. С другой стороны, человек, который пишет популярно, должен предполагать, что его читатель ничего не читал из литературы по теме. Поэтому необходимо предварить свое изложение суммой знаний по этому вопросу. В то же время, если автор не имеет своих научных идей и занимается популяризацией ради популяризации, вряд ли эта книга будет интересной. Хорошие книги получаются, когда за собственно популяризацией лежит какая-то глубокая руководящая идея. Такими были книги Галилея. «Эволюция физики» Эйнштейна — это, безусловно, тоже популярная книга. Там нет формул, графиков, и схем мало. В ней заложена глубокая философская идея. Другой блестящий пример — это Перельман. Его книги прекрасны не только в художественном и научно-популярном смыслах. В них неявно изложена колоссальная философская идея, которая, если бы она была проговорена ясно, не известно к каким последствиям для автора привела бы в советское время. Но Перельман все сделал очень аккуратно, и его сочинения оказались бессмертными. Самая продаваемая ныне научно-популярная книга «Краткая история времени» Стивена Хокинга — несомненно оригинальная философская книга. Но не случайно коллеги Хокинга по цеху называют его физическим экстремистом. Основная идея Стивена Хокинга — сугубо философская, и может быть воплощена только через рассказ о науке вообще, ее никак по-другому изложить невозможно.

 

Главное, что делает учредитель премии «Просветитель» Дмитрий Борисович Зимин, заключается в том, что он собирает вокруг себя людей, которые чувствительны к слову и которые заинтересованы в популяризации знания. Премии девять лет, но Дмитрий Борисович занимается просвещением более двадцати лет. Насколько я могу наблюдать за его попытками, он стремится создать многоплановую программу научного просвещения в России. Мы беседуем в перерыве учредительного заседания Русского общества истории и философии науки. Я надеюсь, что в какой-то момент интересы Дмитрия Борисовича и интересы этого общества придут в соприкосновение, и мы будет совместно работать в одном направлении, мы будем распространять научные знания, опираясь на философские идеи.

 

— Русское общество истории и философии науки — это негосударственная организация?

 

— Это общественная организация. Инициаторами ее выступили несколько человек из Института философии РАН и Философского факультета Санкт-Петербургского университета. На каком-то этапе они обратились к историкам науки, потому что философия науки без истории, как говорится безжизненна, а история науки без философии — в общем-то слеповата. Мы имеем довольно широкий комплекс различных дисциплин по исследованию науки. Это и философия, и история, и социология, и психология научного творчества, и наукометрия, и библиометрия. Мы должны признать, что достигли того состояния, когда дисциплинарное разделение наук начинает мешать пониманию целого. Скажем, для того же Галилея современное разделение наук на дисциплины было бы совершенно чуждо. Галилей был твердо уверен в единстве знаний, единстве научных методов, в возможности исследовать с помощью одного и того же интеллекта самые разные стороны человеческого бытия и бытия природы. Но уже в XIX веке мы видим активно развивающуюся специализацию в науке, что у того же Владимира Федоровича Одоевского вызывало определенные нарекания. К середине XIX века многие начали понимать, что должен быть некий синтез, некое единство, которое утрачивается. Среди исследователей науки происходит то же самое, что и в других научных областях. Ученые оказываются каждый в каком-то своем дисциплинарном рукаве, пользуются своим языком, интересуются своими проблемами. Наше Общество призвано эту границу стереть и искать формы взаимодействия между дисциплинами. Надо помнить, что разделение знаний на кусочки не есть некоторое свойство, присущее природе. Это свойство человеческого ума, причем не просто человеческого ума, а организованного человеческого ума. И даже в ВАКовской системе присуждения ученых степеней философия и история науки — это одна дисциплина.

 

История и философия науки обладает могучим просветительским потенциалом. Одно дело разобраться в какой-либо научной дисциплине, овладев ее сложным, в том числе и математическим, аппаратом. Гораздо проще понять науку через ее историю. Это путь, по которому, собственно, идет популяризация науки. Если вы возьмете любую популярную книжку, то увидите: первое, что вам начинают рассказывать – это истории, но за каждой из историй лежит философская идея. Естествознание, его история и его философия образуют неразрывное единство. Этот комплекс и делает популярную книжку хорошей. Я надеюсь, что здесь есть обширное поле для активного взаимодействия между Русским обществом истории и философии науки и устроителями конкурса на премию «Просветитель».

 

— История, видимо, является наиболее популярной сферой. Правда, в большинстве случаев исторические знания, тиражируемые в СМИ, трудно назвать научными. Во многих случаях мы видим воспроизведение откровенно пропагандистских взглядов на прошлое. Насколько активно профессиональные историки, по вашему мнению, противостоят этой тенденции? Активно ли они участвуют, в частности, в конкурсах премии «Просветитель»?

 

— Историки активно участвуют в премии «Просветитель». В ней было представлено много хороших книг. Хотя наиболее мне запомнившиеся и понравившиеся книги, попав в шорт-лист, не были отмечены премиями. Это, прежде всего, «Викинги» Аделаиды Сванидзе и «Париж в 1814-1848 годах. Повседневная жизнь» Веры Мильчиной. Но что делать, во всяком конкурсе есть место неопределенности, разнице во вкусах.

А история как наука имеет свои подводные камни. Если обратиться к философии науки XX века, то мы с изумлением увидим, что первое от чего философия науки отказывается — это от понятия истины, об этом мы уже говорили выше, и понятно, почему это происходит. Истина — это нечто трансцендентное. Наука не располагает инструментами эту самую истину установить. Наука может к ней только приближаться. В истории это имеет свои определенные проявления. Это приводит к тому, что вопрос: «А как оно было на самом деле?» — не имеет смысла. Мы не знаем как оно было на самом деле. История не располагает инструментами это установить. Мы должны смиренно отнестись к тому, что есть, может быть, ограниченное, а, может быть, даже неограниченное количество реконструкций, в равной степени обоснованных и правдоподобных. Задача историка отбраковывать те реконструкции, которые заведомо ложны. Но это не значит, что все то, что осталось в результате этой отбраковки — это и есть истина. Мы можем получать, таким образом, некоторые противоречащие друг другу реконструкции и с ними жить. Поэтому историкам объективно трудно удовлетворить популярный среди неисториков интерес к тому, как оно было на самом деле.

 

Другая проблема, что в некоторых случаях тот или иной ответ на исторический вопрос приводит к важным политическим решениям. И мы должны отдавать себе полный отчет, что каждый раз, когда мы пытаемся построить политическое решение на историческом анализе: кто был прав, кто первым начал, чья тут вина и т.д. — то такое политическое решение принимается неправильно. История здесь используется в качестве предлога, то есть существуют другие — истинные — мотивы этого решения.

 

- К сожалению, историческую память в современной России формируют откровенные пропагандисты власти, вроде Мединского и Старикова. Почему ученые самоустраняются от, говоря словами Люсьена Февра, «боев за историю»?

 

— С этой проблемой мы столкнулись еще в начало 80-х годов, когда начала формироваться «альтернативная история» от Фоменко. Так получилось, что никто по большему счету не обратил на это тогда внимания и не стал ничего противопоставлять. У каждого историка есть своя дорога, своя внутренняя программа, от которой ему сложно отклоняться. Мединский или Фоменко и им подобные – это, с научной точки зрения, неинтересная задача. Поэтому их разоблачением может заниматься человек, который испытывает большую гражданскую ответственность перед согражданами. Стоит также учитывать, что поддакивать Мединскому, это выгодно, а противоречить ему в какой-то мере опасно. Подобная нравственная трансформация историков тоже заложена в нашей истории. В советское время членство в партии было хорошим способом делать научную карьеру. Так и сегодня выгодно быть с партией власти. От историка-гражданина требуется жертва. Не в том смысле, что надо идти на смерть, нужно быть готовым пожертвовать хотя бы своим временем. К сожалению, многие и на это не готовы. Тяжело преодолеть советское наследие, которое (вынужден, в данном случае, согласиться с Игорем Шафаревичем) состоит в объективации подсознательной «воли к смерти». Ничем другим массовые убийства сограждан в коммунистических странах не объяснить. Преодолеть этот тренд можно путем проявления «воли к жизни», разумеется, не совсем в том смысле, который вкладывал Шопенгауэр. Самоорганизация общества, в том числе и научной общественности, является одним из таких спасительных проявлений активности. Человек от природы стремиться к знаниям. Знания его приучают к некоторому оптимизму. И, как я уже говорил, главная движущая сила создателей нашего научного общества — это некий идеализм, а идеализм, как правило, приводит к некому оптимизму.

 

 

 

41