Cookies помогают нам улучшить наш веб-сайт и подбирать информацию, подходящую конкретно вам.
Используя этот веб-сайт, вы соглашаетесь с тем, что мы используем coockies. Если вы не согласны - покиньте этот веб-сайт

Подробнее о cookies можно прочитать здесь

 

Аладышкин И.В. О порядках репрезентации и принципе PRO et CONTRA в отношении русского анархизма

Аладышкин И.В. О порядках  репрезентации и принципе PRO et CONTRA в отношении русского анархизма // Историческая Экспертиза. 2015. № 4(5). С. 42-55.

 

В текущем году усилиями ряда исследователей отечественного анархизма наряду с сотрудниками издательства РХГА началась публикация антологий по анархизму в известном проекте «Русский путь (pro et contra)». Не так давно свет увидела первая книга «М.А. Бакунин: pro et contra» [Бакунин, 2015] и уже завершается работа над общей антологией «Анархизм». Либертарная традиция в России — тема, пользующаяся устойчивым спросом в постсоветском научном пространстве, сегодня по ней защищаются диссертации, выходят новые монографии, регулярно проводятся конференции и появляются сборники статей, переиздаются исследования начала века и публикуются архивные материалы. Казалось бы, что нового антологии «pro et contra» могут предложить в изучении анархизма и раскрытии специфики русской культуры, того самого «русского пути», давшего название всей серии?

Не так много стран, в которых анархизм сыграл бы столь важную роль в революционных потрясениях, и, соответственно, в общем развитии государственности, как в России. Однако отечественный анархизм всё еще пребывает в ряду «знакомых незнакомцев», о которых много писали и пишут, но которые по-прежнему остаются фигурами глубоко неоднозначными и многоликими в избытке их трактовок. Новые исследования и архивные материалы, вводимые в научный оборот, новые проблемы и методы изучения, наконец, новый виток развития самого движения привели лишь к тому, что сегодня русский анархизм даже в большей степени, нежели в начале ХХ столетия, в эпоху его расцвета, предстаёт предельно эклектичным феноменом.

Проект «Русский путь» и сборники «pro et contra» изначально мыслились в стремлении представить отечественную культуру в динамике развития и всей противоречивости её рефлексии. В свете подобных стремлений обращение к анализу анархизма кажется более чем закономерным. По крайней мере, становление анархистского учения и превращение его в одну из ключевых мировых революционных практик оказалось тесно сопряжено с эволюцией именно отечественной общественно-политической мысли. То, нередко приводящее в замешательство, богатство форм борьбы за идеалы безвластия, в известной мере, отражает специфику сложного русского пути политического, духовно-нравственного и культурного раскрепощения.

Широкое проникновение идеалов предельной свободы и антиэтатитских принципов в общественно-политический и общий культурный контекст страны вкупе со стремительными изменениями условий их эволюции вели к тому, что история рассматриваемого явления в России предстала чередой беспрерывных, причём глубинных трансформаций. Вариативность же базовых принципов учения и отсутствие единых организационных основ анархизма в условиях кардинальных преобразований социокультурных параметров российского общества порождало множество плохо согласующихся между собой анархизмов и порядков их репрезентации. Действительно, мистический анархизм и все прочие анархизмы, укоренённые в декадентской эстетике, имеют мало общего с не менее многоплановым отечественным анархо-коммунизмом, ассоциационным анархизмом или же иными анархизмами, заверенными революционной практикой и реалиями рабочего движения. Во всех отношениях качественно инаковый религиозный анархизм последователей Л. Толстого с трудом согласуется с махновщиной, а та, в свою очередь, не вяжется с рождёнными в условиях советской России пан-анархизмом, анархо-универсализмом — биокосмизмом и другими не менее причудливыми течениями. Подобный ряд противопоставлений можно без труда продолжить, фиксируя как исключительно русские, так и адаптированные на российской почве западные анархизмы. Современные реалии движения со всеми его экологическими, феминистскими и рыночными реинкарнациями упорядоченности не прибавили, наоборот, скорее привнесли свою долю сумбура и путаницы.

Расхождения между анархизмами, пролегающие практически по всем параметрам, начиная с языка выражения идеалов до отстаиваемых форм их реализации, отнюдь не фокусируются на традиционной дихотомии «коллективизм — индивидуализм», разграничениях мирной и «боевой» тактики, либо противопоставлениях «интеллигентских» и «люмпенских» форм движения. Большая часть анархизмов суть принципиально разные анархизмы с условно единым пафосом отрицания власти, государства, социального принуждения и реализации максимальной свободы личности, притом отрицания, лишённого единого понимания данных категорий. Не случайно бесчисленные попытки классификации отечественного анархизма сталкивались с не менее бесчисленными препятствиями, оставаясь чуть ли не главной головной болью исследователей.

Из различий и расхождений подчас взаимоисключающих российских «анархизмов» привычно выводилась и вся полифония оценок, мнений и трактовок. Как-то не вызывало сомнений то, что столь своеобразное и значимое направление общественно-политической жизни, порождая все мыслимые формы сочувствия и неприязни, инициировало множество бурных дискуссий и прений, а в полемику были вовлечены как верные последователи, так и принципиальные противники. Тесная взаимосвязь изменчивости анархизма с исторически обусловленными состояниями российского общества буквально подводила к выводам о том, что непростая, витиеватая история его эволюции и сопутствующей дифференциации определяла и перипетии её репрезентации. Не стоит упускать из виду и то, что реакция на анархизм с устойчивой амбивалентностью отношения к нему изначально отсылала к осмыслению узловых вопросов революции и перспектив развития государственности, проблем социокультурного раскрепощения, утверждения автономного сознания и пределов свободы личности. Всё так, спору нет. Однако за спецификой российского освободительного движения и социокультурным контекстом его развития забывались тесно сопряженные с ними механизмы восприятия, переживания и репрезентации анархизма.

Комплекс литературы по анархизму — это огромный массив произведений широчайшего диапазона видов и жанров, а также изданий, что наряду с жанровыми нормами предъявляли свои требования. Текстам присущи стилистические вариации, богатство тональностей и назначений, курсирующих от дескриптивно-аналитических претензий до пропагандистских, полемических задач, либо действующих в угоду образности художественной литературы. Чему только репрезентации анархизма не служили — изучению и назиданию, оправданию и обличению, оценки призывали и опровергали, возвышали и принижали, осмеивали и сопереживали. И каждый раз эти репрезентации и оценки добавляли новый голос в разношёрстный хор суждений, причём этот голос использовал свой «язык» (понимаемый, разумеется, не в узком лингвистическом, а в широком семиотическом смысле).

Обращаясь к произведениям Вяч. Иванова, Г. Чулкова, иных авторов, сопряженных с мистическим анархизмом в литературной жизни первой декады прошлого столетия, просматривая рассуждения о безначалии Н. Минского, Д. Философова, Ф. Сологуба, В. Брюсова, А. Белого, К. Эрберга, С. Городецкого и других представителей отечественного символизма, становится очевидно, что имеешь дело с текстами предельно специфическими в литературной традиции анархизма. Язык, на котором разворачивается история анархиствующих символистов, не просто принципиально отличен и мало связан с параллельно выходящими в те же годы произведениями апологетов иных течений в российском анархизме, будь то анархо-коммунизм, анархо-синдикализм, толстовство или столь же литературный казус анархо-индивидуализма. На этом языке выстраивается оригинальная реальность российского анархизма, практически не имеющая точек соприкосновения с иными его ответвлениями. Ведь и политическая философия анархизма, и революционная его практика в итоге подчинялись декадентской романтике «последнего освобождения», в которой идеи безвластия служили то «Вселенской соборности», то «<…> последней религиозной борьбе и идеалу теократии — нового Иерусалима».

Языковые разграничения немало способствовали локализации и обособлению отдельных анархизмов, которые оказывались труднопереводимы в отношении друг друга, а подчас и не распознаваемы для критики. Тех же мистических анархистов не видели и не желали видеть сторонники анархо-коммунизма, да и все «практические анархисты». Рядовые активисты движения, те, что составляли основную его массу, были настолько далеки от призывов поборников мистического освобождения, что скорее распознали бы в последних не идейных соратников, а идеологов реакционной буржуазии. В свою очередь, в глазах анархиствующих символистов кардинально преломлялись любые акции анархистов-практиков, а стачки, экспроприации, иные привычные методы революционного действия истолковывались как символы возмущения духа и преображались в акты трансцедентальной борьбы с системой мироздания.

Различия языка, выступающего своеобразным кодом в прочтении, определяющим восприятие тех или иных фактов в соответствующем историко-культурном контексте, зачастую недооценивались в анализе образов российского анархизма. Редким исключением оказываются статьи А.В. Аролович, но и они затрагивают лишь непосредственных участников движения, к тому же в частных моментах истории русского анархизма [Аролович, 2001]. Языки публицистической и научной реконструкции русского анархизма остаются вне интересов исследователей. Между тем аналитика анархизма нередко предстает как процесс не столько открытия, сколько порождения новых аспектов и смысловых надстроек рассматриваемого явления. В любом случае аналитика преломляет, изменяет и, в конечном итоге, выстраивает свой анархизм, доступный для прочтения, интерпретации и ожидаемой реакции. В качестве одного из ключевых строительных средств язык выступает силой, организующей информацию, обусловливающей ее смысловые нагрузки, коннотационный ряд, а следовательно, и отбор значимых фактов, включая установление той или иной связи между ними. То, что не описывается на конкретном «языке», по сути, вообще не воспринимается и выпадает из поля зрения. Так, долгое время из сферы интересов историков российского анархизма «выпадали» не только анархиствующие символисты, но чуть ли не весь постклассический анархизм. Судьба последнего в анарховедении объясняется не только немногочисленностью сторонников и «мирным» характером большинства форм постклассического анархизма. Со всеми анархистами-универсалистами, -биокосмистами, -мистиками попросту не знали, что делать и как к ним подступиться с традиционных марксистско-ленинских позиций.

Наглядным примером преобразующей роли языка может служить как раз литература советского периода с ее определенным набором штампов, расхожих формул и оборотов, своего рода символов эпохи, которые были так легко распознаваемы в стране Советов, а ныне теряют свое первоначальное значение для нового поколения исследователей, всё более удаляющегося от будней строительства социализма. Причём «язык», а соответственно, и базовые «механизмы» описания заметно варьировались на различных участках того или иного интеллектуального пространства и со временем претерпевали качественные изменения. Вариативность интерпретации на языке определенного интеллектуального пространства со всей очевидностью проступает в эволюции критики анархизма российскими марксистами, начиная с Г.В. Плеханова, В.И. Ленина, И.В. Сталина, А.В. Луначарского, Б.И. Горева и далее в работах 20-х–30-х годов, а затем и послевоенных советских специалистов, посвятивших свои труды всепоглощающей «борьбе» большевистской партии с этим «мелкобуржуазным» и «псевдореволюционным» явлением.

За служащими исходными основаниями языковыми порядками проступают модели описания и трактовки, действующие в качестве априорных схем анализа. Представления об анархизме — явлении предельно аморфном как в теоретическом, так и в организационном плане, всегда были особенно зависимы от выбора определённых моделей его репрезентации, в частности, от тех, что условно можно было бы назвать абстрактными и конкретными. Одно дело умозрительное, теоретическое восприятие отечественного анархизма, воспроизводимое на страницах философско-публицистической, исследовательской литературы, в работах Н.А. Бердяева, И.А. Ильина, И.Т. Назарова, А.Э. Мирногорова и других авторов, оперировавших преимущественно общеанархистскими идеалами освобождения личности, отрицания власти и авторитета, причём оперировавших на бумаге, на досуге, либо на профессионально-литературном поприще. Совсем другим анархизм представал в пропагандистских кружках, в листовках и брошюрах, обращённых к широким слоям населения.

Отвлечённо теоретический взгляд, как правило, жестко привязан к определённому, преимущественно идейному и психологическому эталону, к некоей «последней правде» анархизма, которая обычно рассматривается как исходный образчик, с которым и сверяется всё многообразие его теории и практики. Тогда как оценочные критерии большинства практиков в рамках тех или иных ответвлений отечественного анархизма куда более подвластны текущим полемическим задачам, реалиям революционной борьбы и той обстановки, в которых она разворачивается. Представления об анархизме всегда «разрывала» эта двойственность, когда, с одной стороны, речь шла о чём-то абстрактном и лишь внешним образом связанном с реальным движением, или же, напротив, конкретном и в принципе от него неотъемлемом.

Одним из наиболее контрастных примеров преображения анархизма в свете теоретических приоритетов выступает работа «Анархизм и религия» небезызвестного церковного деятеля А.И. Введенского, выбравшего весьма неординарный ракурс освещения проблемы. Анархизм он понимал очень широко, и под его общие представления о безначалии подпадало и «самоутверждение личности, доходящее до включения всего мира в узкие рамки индивидуального сознания (от Канта и Фихте до самого крайнего солипсизма)», и «всё позволено человеку» (Достоевский), со всеми вытекающими отсюда реально-практическими последствиями» [Введенский, 1918: 6]. Стоит ли говорить, насколько анархизм, рисуемый Введенским, был не схож с тем, каковым его предлагало видеть большинство иных авторов.

В конечном итоге критика анархизма у Введенского предстала традиционной драмой «человекобога». Менялись лишь декорации, а так это была старая и хорошо известная церковная драма о секуляризации, лжесвятынях и гуманистической антрополатрии. Под стать театрализованному представлению были подобраны и «актёры» — выразители самого духа анархии: М. Штирнер, показавшийся самым глубоким, а в первую очередь — самым философичным из теоретиков анархизма, да Ф. Сологуб за его публицистические опусы времён первой революции с неприкрытыми религиозными мотивами, что, возможно, так и задело священника. Однако в выборе объектов анализа прослеживается не только полемический прием, но и близость языка. В отличие от Ф. Сологуба, действительные апологеты анархизма в России и в теоретических своих выступлениях, и в воззваниях обращались преимущественно к вещам, очень далеким от интересов А. Введенского, да и писали о них на совершенно чуждом для него языке.

В отличие от абстрактных установок, конкретно-практические ориентиры качественно разнородны и сопряжены не с основополагающими принципами учения, а с предельно изменчивым событийным планом, либо с конкретным идейным основанием того или иного течения в анархизме. В результате образы анархизма, рисуемые апологетами его отдельных ответвлений либо их оппонентами, редко мыслятся отдельно от имен и фактов, на которых они выстраиваются и к которым они апеллируют. В абстрактных параметрах оценки исходное представление об анархизме оказывается привилегированным критерием, в конкретных же моделях представление даже о сущности анархизма самым непосредственным образом зависит от акционального его среза. Безусловно, обозначенные модели крайне редко выступают в своём чистом виде, и всё же их не трудно различить уже в первых работах, посвящённых русскому анархизму. В результате анархизм, рисуемый А.И. Введенским, практически не имеет точек соприкосновения с тем, что в том же 1918 году описывал на страницах своих работ один из первых отечественных историков анархизма Б.И. Горев [Горев, 1918].

В поисках причин многоликости русского анархизма исследователи обращались, прежде всего, к самим анархистам. Анализ ключевых фигур движения, а также исчисляемые сотнями работы о М. Бакунине, П. Кропоткине и Л. Толстом дополнялись обобщающими портретами российского/ русского анархиста. Задаваясь вопросом, кто же в России был готов публично, а зачастую и с оружием в руках отстаивать идеалы безвластия, исследователи восстанавливали социальный облик движения от его теоретиков и организаторов до рядового агитатора или бомбиста [Ермаков, 1992]. Однако за фигурами и образами самих анархистов в тени оставались другие вопросы, которые вообще редко артикулировались, оставаясь неявными, либо ответы на них казались очевидными: кто в России писал не теорию анархизма, разрабатывая очередные идейные его ответвления, не его событийную историю, участвуя в очередных акциях протеста, а писал об анархизме?

Обратимся к нескольким вариантам публицистической оценки различных этапов развития анархизма: 1) датируемому 1884 годом очерку «Анархистское движение и происхождение нигилизма» сотрудника многих периодических изданий пореформенной империи Ф. Булгакова [Булгаков, 1884: 218–222]; 2) рецензии Б. Бугаева (А. Белого) «На перевале: Место анархических теорий в перевале сознания и индивидуализм искусств» [Бугаев, 1906] времен первой русской революции; 3) памфлету К. Радека «Анархисты и Советская Россия» [Радек, 1918] первых лет советской власти и 4) зарисовке современного контркультурного писателя, левого общественного деятеля А. Цветкова «Анархизм» [Цветков, 1999]. Когда знакомишься с означенными текстами, то приходишь к выводу о том, что их авторы писали о качественно различных анархизмах, имеющих не так много пересечений между собой. Первое объяснение, которое напрашивается само собой — смена эпох и соответствующие трансформации анархизма, а различия авторского взгляда отходят на второй план и, в лучшем случае, списываются на исторический контекст и политическую ангажированность. Подобные факторы вариативности возможностей трактовки прошлого и настоящего анархизма кажутся вполне очевидными, его богатая историография наглядно доказывает это. Только очевидности эти, оказываясь подчас довольно обманчивыми, отбрасывают целый ряд иных факторов. За каждым из оценочных суждений, за каждой интерпретацией стояли не только территориально-временные, социально-экономические и политические координаты, за ними видятся порядки аналитики и фигуры самих аналитиков. Вопрос «кто» отсылает не столько к формальному установлению авторства, тем более в случае с К. Радеком и А. Белым сам вопрос может показаться неуместным. Двое других публицистов куда менее известные фигуры. Однако о Ф. Булгакове и А. Цветкове не трудно сегодня получить минимальный набор биографических данных, только они вопроса не отменяют, так как подразумевается не авторство, но авторское преломление объекта анализа, авторские модели воспроизведения.

Так кто же те критики анархистского движения и самого типа анархического сознания, что задавали тон их восприятия, определяли полюса внимания и порядки интерпретации, в конце концов, реконструировали его историю? Казалось бы, ответы напрашиваются сами собой — писали сами же сторонники идей безвластия, фиксируя свои успехи и поражения, отстаивая свой взгляд на ход развития движения, эволюцию теории и свои теоретические/ тактические приоритеты, а заодно сохраняя «правду» об анархизме для грядущих поколений. Писали те, кому теория/практика анархизма оказывалась в разное время и в разной степени близка, а также оппоненты преимущественно из социалистического и либерального лагеря. Довольно быстро с момента своего появления российский анархизм предстал расхожей темой в художественной литературе, а со временем оказался в сфере научного анализа. Подобная градация давно вошла в историографический канон и сама по себе малоинтересна. Однако если выйти за рамки привычных историографических схем и обратиться к реконструкции тех субъективных мотивов и непосредственных импульсов оценок анархизма, принципов толкования и общих моделей трактовки, внутреннего содержания и строения самих текстов, то откроется удивительное разнообразие интерпретационных порядков.

Личная драма Б. Бугаева на фоне конфликта московских и петербургских символистов, присущая ему экспрессия и субъективизм оценок вкупе со стилистическими нюансами письма радикального модерниста, общий эмансипационный пафос и мистические прозрения столичной богемы первой русской революции... превращали анархизм в экзальтированную версию духовных метаний А. Белого. Может быть, версии анархизмов Ф. Булгакова, К. Радека и А. Цветкова менее контрастны и субъективны, но не менее показательны в своих различиях авторской репрезентации анархизма, как показательны различия между крайностями социалистического негативизма, мелкобуржуазной стихии и блажью леворадикальной рефлексии. Они действительно оценивали принципиально разные анархизмы, но различия оценок продиктованы принципиальным расхождением авторских позиций. Последнее доказывает то, что современный анархизм нередко оценивают по меркам начала прошлого века, подсчитывая количество проведенных акций, численность сторонников и т. д.

Нельзя сказать, что параметры критики не рассматривались в отечественных исследованиях по анархизму, но зачастую, анализ формальных и содержательных свойств произведений, психологических и биографических особенностей их авторов оттеснялись общественно-идеологическими параметрами. В оценке литературы по анархизму безраздельно господствовали установки на выявление идеологической направленности критики и политической позиции критиков, что во многом определялось общественно-политическими приоритетами революционного и военного времени, а затем канонами советской аналитической практики, всё еще довольно влиятельной в современных исследованиях.

Однако во всех ли случаях принципиальны хронологические рубежи и политические предпочтения, так ли они важны при сопоставлении работ авторов из единого лагеря, да к тому же современников? Притом тексты даже советских авторов 70–80-х годов, когда изучение анархизма было предельно нормировано, подчас разительно отличались друг от друга ракурсом освещения, подбором материала, интенсивностью осуждения и пр.

Упования на научную объективность, на философское обобщение, культурологический анализ и историческое изучение российского анархизма, которое-де призвано собрать воедино все разноплановые его составляющие и подвести их под общий универсальный знаменатель, во многом остаются именно упованиями. Времена претензий социогуманитарных исследований на аутентичность изучаемой действительности давно в прошлом, а заветы подлинности и беспристрастия «классического» знания у современного исследователя, искушённого нарративами и концептами, могут вызвать лишь приступ неизбывной тоски по достоверности. В условиях, когда принципы соответствия действенным концептуально-методологическим исследовательским диспозициям, коих насчитывается не один десяток, заслонили обаяние правдоподобия и последнего знания, число вполне научных образов и вполне научных представлений о таких явлениях, как анархизм, лишь преумножается.

В то же время силовое поле современной науки привычно унифицирует многообразие знаний об анархизме под видом их объективации за счет господствующего типа историографии и доминирующих форм теоретического мышления, организуя, систематизируя разнородный и фрагментарный материал. Объективация, сменившая, в известном смысле, претензии на объективность, призвана сдерживать произвол критики и корректировать сложившиеся к настоящему времени многочисленные варианты описания и интерпретации анархизма, концентрирующие внимание на различных его аспектах. Однако механизмы научной объективации следуют по стопам пристрастий критики, выстраивая из истории русского анархизма своего рода исследовательские маршруты с разветвленной системой указателей, располагающих всё многообразие идей и событий в довольно строгом и последовательном порядке, вне которого анархизм уже и не мыслим.

В текущей исследовательской практике анархизм видится неким абстрактным когнитивным концептом, связывающим неявным образом имена и события в условное единство либертарной плоскости. Можно было бы сказать, что единство анархизма в его множественности, если бы не достигалось оно силами абстрактных обобщений и унификацией научного пространства. Очертания этого единства весьма подвижны и нередко изменения представлений о российском анархизме, его пространственно-временных и содержательных границах практически не связаны с трансформациями самого анархизма. Так, устойчивые убеждения в оправданности фиксации протоанархизма в России, будто бы уходящего корнями в сектантство (странники, духоборы) и вольное казачество, как и обнаружение неких предвестников русского анархизма в лице К.С. Аксакова, Н.В. Соколова, Н.Д. Ножина, Н.П. Баллаева, А.А. Козлова или других представителей общественной мысли 30–60-х годов XIX столетия оформлялось благодаря действию совсем несхожих импульсов [Бердяев, 1907: 140; Русов, 1926: 37; Канев, 1987: 82; Ермаков, 1996: 65; Кривенький, 1996: 35; Грачёв, 2007; Рябов, 2010: 32]. В том весомую роль сыграли стремления подчеркнуть оригинальность русской мысли и, одновременно, желание увязать её с западной интеллектуальной традицией, а также намерения ряда сторонников анархизма «углубить» историю антиэтатизма в России и расположение к отдельным мыслителям, а в случае с советскими авторами действовало, прежде всего, поступательное расширение контекста исторического анализа и переосмысление самого феномена анархизма.

Однако принятие креативной роли исследовательских практик в оформлении тех или иных образов анархизма, воспроизводимых как дореволюционными, советскими, так и современными авторами, не ставит под сомнение текущие порядки изучения анархизма. Сомнения усыпляет общая терпимость к скепсису и устойчивое нежелание видеть в сложившихся исследовательских маршрутах очередные полюса критики со своими интересами и пристрастиями. При этом много ли известно об исследователях анархизма, и как часто поднимался вопрос о внутренних интенциях и внешних обстоятельствах выбора объекта анализа в той области, которая заведомо выступает гарантом правдоподобия?

Львиная доля исследовательской литературы по российскому анархизму написана людьми, непосредственно сопряженными с его историей, и относится к внутренней, рекурсивной критике. И ошибочно было бы полагать, что подобная самокритика осталась в прошлом революционных десятилетий, а если и сохраняется в современных образах анархизма, то легко отделима, как минимум, в отношении исследовательской практики. Среди исследователей анархизма и сегодня процент лиц, в той или иной степени сопричастных с движением, остаётся довольно высоким, что неминуемо влечет заметный отпечаток своеобразного пристрастия и всех тех «грехов» причастности, когда предельно размыта грань между историей, которую рассказывают, и историей, которую делают. В то же время эта внутренняя история анархизма всегда отягчалась смешением всех мыслимых личных и групповых интересов, стремлений к размежеванию и самоанализу, апологии и отречению. Эту характерную черту историографии российского анархизма отмечали уже советские исследователи [Корноухов, 1981: 11]

Авторами другой значительной части исследований анархизма оказывались его многочисленные оппоненты, едва ли менее пристрастные в своих оценках, благодаря которым сторонники идей безвластия кочевали из лагеря глашатаев революции к проводникам консервативной мелкобуржуазной идеологии. Возможно, сегодня, когда анархизм малозаметен на политической арене, большинство авторов лишены столь очевидных оснований пристрастия? Возможно. Только в их работах заметно другое — в них очевиден интерес и общее расположение, а подчас и откровенное сочувствие, которое усиливается вовлеченностью, если не в само движение, то в процесс его осмысления со своими скрытыми мотивами рецепции, инверсии и действием реактивных сил.

По крайней мере, современное научное знание смирилось с наличием равноправных моделей изучения прошлого и анализа настоящего русского анархизма, а соответственно, признает и множество отдельных, подчас слабо связанных между собой, а то и автономных его образов. Привычна становится недосягаемость «последней правды» анархизма и непреодолимость расстояния между реалиями движения и формировавшимися литературными традициями их описания и анализа. Не вызывает сомнений опосредованность любых интерпретаций к тому анархизму, что представал в сознании большинства его сторонников, воспитанных на устной пропаганде, листовках и расхожих брошюрах, кто усваивал идеалы безвластия и принципы борьбы скорее интуитивно, не вдаваясь в хитросплетения теоретических оснований. Любые исследовательские стратегии так и не раскроют того анархизма, каким он виделся массе обывателей начала века, что, по словам А.С. Глинки, были «замордованы всякой левизной». За редким исключением, как рядовые члены анархистского движения, так и обыватели оставались безмолвны, а те сведения о них, которыми оперируют сегодня исследователи, есть сведения из вторых рук. В свою очередь, «вторые руки» писали на ином языке, оперировали иными образами и опирались на иные схемы интерпретации событийного текста.

Отказывая в доступности некоего аутентичного анархизма вне сложившихся традиций его описания и анализа, вне представлений о нём исследователей, либо иных заинтересованных лиц, остается смириться с тем, что и прошлое его открывается лишь в свете его репрезентаций. И потому из того, что можно предложить сегодня по истории российского анархизма, максимально беспристрастным, как это ни странно, оказывается объединение интерпретаций со всеми «за» и «против», со всей контрастностью и полярностью оценок. Именно здесь и вырисовывается значение принципа «pro et contra» в понимании столь многоликого и неоднозначного явления как русский анархизм. Одна из главных особенностей антологий «Русский путь», составленных по принципу «pro et contra», — не просто разнообразие имён и оценок, но качественная разнородность публикуемого материала. Множественность разносортных авторских позиций и порядков воспроизводства с расфокусированным вниманием авторов, действовавших в различных территориально-временных, социально-экономических и политических системах координат, преумножается широчайшим спектром видов/жанров приводимой литературы и ее семиотических порядков. За редким исключением антологии «pro et contra» выгодно отличаются от ряда иных сборников статей, документов, материалов конференций и т. д. в силу своего разнообразия и, прежде всего, принципиальной противоречивости оценок. Ведь в книгах рассматриваемой серии нередко сталкиваются противоположные, а подчас и взаимоисключающие точки зрения, объединение которых трудно представимо в ином формате.

Возможно, то или иное обстоятельное исследование истории анархизма куда более систематизировано и выстраивается на основании большего числа материалов, но оно изначально ограничено конкретной авторской позицией, не менее конкретными задачами, целями и приоритетами анализа. Определенное исследование в любом случае выстраивается на одном, реже — на нескольких из всех возможных путей репрезентации отечественной либертарной традиции. Сборники статей и материалы конференций могут предложить уже целый ряд порой несхожих подходов и слабо связанных друг с другом стратегий анализа, но, как правило, они привязаны к относительно узкому периоду изучения той или иной проблематики и общим векторам рассмотрения темы. Антологии «pro et contra» даруют возможность не просто ещё раз обратиться, а, возможно, и познакомиться с оценками, обусловленными совершенно иными, уже недоступными импульсами и мотивами. В рамках одного-двух томов возможна разносторонняя и контрастная подборка оценок, как отдельных представителей русского анархизма, так и всего явления в целом. Именно столкновение репрезентаций на языке разных эпох, с разной экспрессией, столкновение, не отредактированное и приглаженное текущей исследовательской практикой, само по себе дарует уникальный аналитический опыт и содействует проблематизации устойчивых моделей восприятия.

Конечно, широчайший диапазон интерпретаций и оценок русского анархизма в одной книге не охватить, сколь объёмна бы она ни была. Неизбежно и вмешательство авторского начала при отборе и систематизации материалов, как неизбежно давление общих концептуальных оснований серии, ограничений формата, наличных границ понимания анархизма, но подобное вмешательство и давление, особенно при условии стремлений составителей к отображению многоликости анархизма в России, может только усилить контрастность восприятия. К тому же исходные тексты в любом случае сохраняют свою независимость в отношении общей концепции и порядков систематизации. Тем самым они сохраняют потенциал преображения наших представлений о русском анархизме.

REFERENCES

Arolovich A.V. Koncepcija slova i jazyka u russkih anarhistov-universalistov nachala XIX v. // Vestnik Moskovskogo universiteta. Ser. 19: Lingvistika i mezhkul’turnaja kommunikacija. 2001. № 3. S. 99–115.

Berdjaev N. Novoe religioznoe soznanie i obshhestvennost’. Saint Peterburg, 1907.

Bugaev B. Na perevale: Mesto anarhicheskih teorij v perevale soznanija i individualizm iskusstv // Vesy. 1906. № 8. S. 52–54.

Bulgakov F. Teorija i praktika novejshego socializma // Istoricheskij vestnik. 1884. T. 18. № 10. S. 201–222.

Cvetkov A. Anarhija non stop. Moscow, 1999.

Gorev B.I. Anarhisty, maksimalisty, mahaevcy: Anarhicheskie techenija v pervoj russkoj revoljucii. Petrograd, 1918.

Grachjov A.V. Russkie anarhisty pervoj treti XX v. o predtechah anarhizma v Rossii // Omskij nauchnyj vestnik. 2007. № 2 (54). S. 39–42.

Ermakov V.D. Portret rossijskogo anarhista nachala veka // Sociologicheskie issledovanija. 1992. № 3. S. 97–99.

Ermakov V.D. Rossijskij anarhizm i anarhisty. Saint Peterburg, 1996.

Kanev S.N. Revoljucija i anarhizm: Iz istorii bor’by revoljucionnyh demokratov i bol’shevikov protiv anarhizma (1840–1917 g.). Moscow, 1987.

Kornouhov E.M. Bor’ba partii bol’shevikov protiv anarhizma v Rossii. M., 1981.

Kriven’kij V.V. Anarhisty-individualisty // Politicheskie partii Rossii: Konec XIX — perv. tret’ XX veka. Moscow, 1996. S. 35.

M.A. Bakunin: pro et contra, antologija. 2-e izd., ispr. / Sost., vstup. stat’ja, komment. P.I. Talerova. Saint Peterburg, 2015.

Radek K. Anarhisty i sovetskaja Rossija. Petrograd, 1918.

Rjabov P.V. Kratkij ocherk istorii anarhizma v XIX–XX vekah; Anarhicheskie pis’ma. Moscow, 2010.

Rusov N.N. Anarhicheskie jelementy v slavjanofil’stve // Mihailu Bakuninu (1876–1926). Ocherki istorii anarhicheskogo dvizhenija v Rossii. Moscow, 1926. S. 37–43.

Vvedenskij A.I. Anarhizm i religija. Petrograd, 1918.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Аролович А.В. Концепция слова и языка у русских анархистов-универсалистов начала XX в. // Вестник Московского университета. Сер. 19: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2001. № 3. С. 99–115.

Бердяев Н. Новое религиозное сознание и общественность. СПб., 1907.

Бугаев Б. На перевале: Место анархических теорий в перевале сознания и индивидуализм искусств // Весы. 1906. № 8. С. 52–54.

Булгаков Ф. Теория и практика новейшего социализма // Исторический вестник. 1884. Т. 18. № 10. С. 201–222.

Введенский А.И. Анархизм и религия. Пг., 1918.

Горев Б.И. Анархисты, максималисты, махаевцы: Анархические течения в первой русской революции. Пг., 1918.

Грачёв А.В. Русские анархисты первой трети ХХ в. о предтечах анархизма в России // Омский научный вестник. 2007. № 2 (54). С. 39–42.

Ермаков В.Д. Портрет российского анархиста начала века // Социологические исследования. 1992. № 3. С. 97–99.

Ермаков В.Д. Российский анархизм и анархисты. СПб., 1996.

Канев С.Н. Революция и анархизм: Из истории борьбы революционных демократов и большевиков против анархизма (1840–1917 гг.). М., 1987.

Корноухов Е.М. Борьба партии большевиков против анархизма в России. М., 1981.

Кривенький В.В. Анархисты-индивидуалисты // Политические партии Рос-сии: Конец ХIХ — перв. треть ХХ века. М., 1996. С. 35.

М.А. Бакунин: pro et contra, антология. 2-е изд., испр. / Сост., вступ. статья, коммент. П.И. Талерова. СПб., 2015.

Радек К. Анархисты и советская Россия. Пг., 1918.

Русов Н.Н. Анархические элементы в славянофильстве // Михаилу Бакунину (1876–1926). Очерки истории анархического движения в России. М., 1926. С. 37–43.

Рябов П.В. Краткий очерк истории анархизма в XIX–XX веках; Анархические письма. М., 2010.

Цветков А. Анархия non stop. М., 1999.

 

 

355